Цит. По кн. : максимов Д. Поэзия и проза ал. Блока. Л. , 1975, С. 500—501.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 43 из 45Следующая ⇒

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Эпоха рубежа веков и особенно начала столетия — время возникновения и упрочения связей между самыми разными, часто весьма отдаленными фактами, явлениями, сферами жизни и искусства. Единый процесс исторических видоизменений приобретает в эти годы наглядный характер. В марте 1917 года, рассказывая о только что происшедшем перевороте, Блок писал матери: «Произошло то, чего никто еще оценить не может, ибо таких масштабов история еще не знала. Не произойти не могло, случиться могло только в России...» ¹

Новый век в сознании людей того времени был уже при самом своем наступлении не просто условной хронологической точкой, он воспринимался как начало нового исторического времени, наступление которого обусловлено всеми важнейшими событиями в жизни России в предшествующие периоды. В состоянии психологической неуспокоенности, ожидания нового, неуверенности и вместе с тем уверенности в том, что события, которым суждено изменить течение жизни, не за горами, находилось русское общество в течение всех предреволюционных двадцати лет. Крайне интенсивно это состояние дало о себе знать в литературе, что и явилось одной из важнейших причин ее бурного обновления.

Давно уже в критике обратили внимание именно на стремительность процесса трансформации стиля и содержания литературы и литературной жизни. Словесное искусство продолжало оставаться резонатором исторической жизни, сознания и самосознания нации, но теперь уже фиксировались события, захватившие в свою воронку все сферы действительности, не только общественной, но

1 Блок А. Собр. соч., т. 8, с. 479.

и личной. В каких бы отношениях с властью ни находился художник, он противостоял существующему миропорядку в принципе, и эта-то оппозиционность (иногда невольная), делая его личностью, делала его и сыном своего времени. Вместе с тем мир, окружавший художника, не только отвергался, но и осознавался. Западные страны дали в уже законченных образцах пример нового — буржуазного — общественного устройства. Пример этот, в полном соответствии с традицией, пришедшей из XIX века, не был принят художественной средой, был отвергнут, отринут. Для России стали видеть особый путь развития, хотя в представлениях о том, в чем должна состоять эта особенность, имелись серьезные расхождения.

Художественная среда оказалась в противостоянии к двум силам, одинаково ей враждебным и ею не принимаемым: традиционной самодержавно-бюрократической форме правления и нарождающейся буржуазно-демократической системе отношений. Трения между этими двумя силами, берущие начало также в прошлом столетии, в эпоху после отмены крепостного права, играли на руку художникам, облегчая но возможности процесс осознания действительности, познания и проникновения в глубину реальных исторических противоречий. Унаследовав многое от писателей предыдущего столетия, вращаясь в сфере уже сложившихся нравственных систем, писатели начала века не могли не ощущать всей невероятной новизны и необычности самой исторической обстановки, которая сложилась в России в эти годы. А это, в свою очередь, неизбежно накладывало отпечаток как на характер писательской индивидуальности, так и на облик героя литературного творчества. В феврале 1902 года Леонид Андреев пишет очень важное письмо Горькому, в котором говорит о том, что многое уже изменилось в жизни: «...люди не знают, что будет завтра, всего ждут — и все возможно. Мера вещей утеряна. Анархия в самом воздухе. Обыватель соскочил с полочки, удивлен, растерян и искренне позабыл, что дозволено и не дозволено, чтб можно и чего нельзя».¹

Мера вещей утеряна — это было главное ощущение человека начала века. Ее надо было искать, создавать заново. Без меры вещей художник существовать не может. Требовалась новая концепция, новая нравственная система личности. Имеется и еще одно важное свидетель

1 Лит. наследство, т. 72, с. 139.

ство, более позднее, принадлежащее Е. Ю. Кузьминой- Караваевой. Вспоминая 1910-е годы, она пишет: «В этот период смешалось все. Апатия, уныние, упадочничество — и чаяние новых катастроф и сдвигов. ...Это был Рим времен упадка. .. .В известном смысле мы были, конечно, революция до революции, — так глубоко, беспощадно и гибельно перекапывалась почва старой традиции, такие смелые мосты бросались в будущее... Мы были последним актом трагедии — разрыва народа и интеллигенции». ¹

Процесс поисков новой исторической концепции, новой нравственной системы личности и привел на рубеже веков к возникновению оригинальной художественной системы и нового литературного героя, к радикальному обновлению самой системы ценностей. Достоевский объективно уже дополнялся и корректировался Чеховым, понятия добра и зла, не утратив своего изначального, данного им Достоевским определения как двух бездн, между которыми раскачивается ныне человек, были опрокинуты в быт, в повседневность, стали обрастать реальностью эмпирического, в конечном итоге исторического, существования личности. Чехов, как и писатели начала века, не уничтожил представлений о добре и зле, он не поколебал ни условно-символического, ни реально-жизненного значения этих категорий, он просто опустил их в быт, чем и показал всю их относительность. Нравственный идеал Чехов искал уже не в добре, понятом по Достоевскому. Гораздо важнее для Чехова было полнокровное восприятие жизни, отказ от мелочей, повседневное реальное добро. Он ужасался оттого, что в действительности все происходит как раз наоборот, и вот этот его ужас и содержал в себе нравственный идеал — новое понятие новой исторической эпохи.

Чехов перестал судить — говорить, что хорошо, а что плохо; одно осуждать, а другое возвеличивать. Он был прочными узами связан с XIX веком, с Достоевским во взгляде на человека как на вместилище добрых и недобрых начал. Но он не увидел тут яростной борьбы, как видел Достоевский. И он сделал то, чего не было сделано в литературе до него: показал одинаковую подверженность всего существующего одинаковым же воздействиям со стороны исторического времени. Так было сделано от

крытие, оказавшееся в равной степени значительным как для представителей реалистического искусства, так и для художников модернистских течений. Все они пользовались открытием Чехова в равной степени, хотя при этом постоянно находился в поле зрения и Достоевский.

Исследователь русского изобразительного искусства В. Петров в своей последней работе пишет: «На пороге XX века русское искусство переживало фазу обновления творческих задач и коренной перестройки форм и условий художественной жизни*. И далее поясняет: «Новое поколение художников, выступившее тогда на историческую сцену, подвергло глубокому пересмотру едва ли не все устоявшиеся традиции живописи, графики, скульптуры и прикладных искусств. Поколебались авторитеты, дотоле казавшиеся незыблемыми. Расширялся круг творческих исканий, формировалась новая эстетика, возникали художественные течения, решительно противопоставлявшие себя тому, что утверждалось и развивалось в искусстве истекающего XIX столетия. Переоценка ценностей привела к кардинальным изменениям в самом понимании целей и методов творчества».¹

Нечто аналогичное переживалось в начале века и в словесном искусстве, с той, однако, существенной разницей, что если представителей изобразительных искусств со всей силой захватил открывшийся внезапно простор исканий и именно он повлек их за собой, тогда как планомерное накопление представлений о человеческой личности в новых условиях ее бытования занимало их во вторую очередь, то писателей как раз личность человека и специфические условия ее бытования занимали прежде всего, простор же исканий сам по себе как будто не слишком волновал их. Пользование языком, а не красками давало большие возможности, но и накладывало большие обязательства на художника как раз с точки зрения изображения внутреннего мира личности — либо личности самого писателя, находившей свое выражение в образе лирического героя, либо «объективного» героя творчества — во всем доступном писателю богатстве связей с внешним миром. Горький, утверждая, что именно «трагические противоречия действительности, а не выдумки» являются истинным «содержанием литературы», исходил из того, что «жизнь богаче и трагичнее всяких выдумок». ^{1 2}

¹ Петров В. «Мир искусства». М., 1975, с. 5,

² Горький М. Собр. соч., т. 28, с. 371,

Реальные исторические противоречия действительности, истинный драматизм и трагизм ломки устоявшихся форм жизни и сознания — вот что служило материалом изображения для писателей конца XIX — начала XX века, вот что являлось основой формирования писательской индивидуальности. Завершался большой исторический период — но терминологии Л. Толстого и Достоевского, «петровский период» — русской истории. Многообразие и противоречивость жизненных типов, художественных концепций, философских, эстетических и нравственных систем оказывали свое сильное влияние на формирование облика литературного героя. В 1901—1902 годах Боровский специально указывал на то, что «жизнь в ее стихийном проявлении бесконечно богаче, чем историческая,общественная форма организации ее». И далее Боровский писал: «И как ни стараются люди втиснуть в эти тесные рамки весь комплекс общественных явлений —это им не удается. Процесс дифференциации постоянно разнообразит сложившиеся типы, и у одной и той же пары родителей появляется ряд потомков, далеко не сходственных между собой». ¹ Процесс дифференциации сопровождается столь же явственным процессом интеграции: среди отмеченного разнообразия типов Боровский выделяет в качестве определяющих и наиболее четко характеризующих эпоху два главных — тип общественный и тип индивидуалистический. Родственность этих двух типов по происхо- окденшо специально подчеркивается Воровским как обоюдная их черта, характерная для эпохи в целом.

Это очень важно — родственность противоположных типов, их генетическая связанность, их роль представителей тенденций эпохального значения. В начале века писатель пришел в сложные отношения с читательской аудиторией, если понимать это слово в широком значении. Он не только воздействовал на нее, донося до нее свои взгляды и суждения, формируя ее жизне- и мироощущение. Он и зависел от нее, и не только от ее реакции, но прежде всего от той роли, какую стала теперь играть аудитория в самом процессе формирования писательского самосознания.

Иоганнес Бехер указывал на возможность троякого проявления человека в произведении искусства: как личности художника, как личности изображенного или дей

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология