Иванов вяч. Вдохновение ужаса. — в его кн. : родное и вселенское. Статьи. М. , 1918, С. 92.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 35 из 45Следующая ⇒

1 Площадь эта (Манежная) была хорошо известна Белому: в двух шагах от нее, на углу Караванной, находились меблированные комнаты, в которых остановился он, приехав осенью 1996 года в Петербург для решительного объяснения с Л. Д. Блок. Здесь же на площади встретил он Блока, его не узнавшего. Вид Блока поразил Белого; он перенес эту встречу в «Петербург» (см. «Между двух революций», с. 94—95).

вался Белый в городских сценах и который можно бы^іо бы определить как принцип топографической контаминации, то есть объединения на одном участке, в одном топографическом месте черт, признаков и деталей, действительно существующих, но разбросанных по другим местам города. Объединяя их, Белый создает как будто реально существующий, на деле же воображаемый участок города, здание, набережную и т. д. Он любит и ценит деталь (он поразительно наблюдателен), но она существует в его писательском воображении в очень сложных связях с целым, частью которого она является. Поэтому, когда он связывает одну частность с другой, получается описание, в котором трудно бывает разобраться с «эмпирической» точки зрения. Например, в 3-й главе (главка «Благороден, строен, бледен!») описана дорога, которой шли Софья Петровна с Варварой Евграфовной на митинг. Очень точно указано, что было справа и что слева, упомянуты Мойка, Летний сад, купол Исаакия, церковь впереди, набережная Невы, Троицкий мост и Зимний дворец. Но все эти признаки расположены в такой невероятной последовательности и в таком невероятном сочетании, что никак нельзя определить ни того, где именно находились спутницы, ни даже того, в каком направлении они двигались.

Новый принцип, созданный Белым, безусловно, находил опору в романах Достоевского, но Белый «преодолевал» Достоевского. Он взял у Достоевского ту сторону восприятия города, которая связана была с отношением к нему как к городу призрачному, фантастическому, но дал ей «абсолютное» завершение.

Петербург Белого есть средоточие и наглядное выражение противоречий мирового исторического процесса в его буржуазный период. Сам же этот процесс, в свою очередь, есть проекция «таинственных» сил, олицетворяющих высшую реальность, на плоскость земной истории. Поэтому Белому важно собрать в один узел все эти противоречия, свести воедино различные тенденции и линии мирового процесса — как в его земном обличье, так и во всей грандиозности его космических первооснов.

Не случайно, возвращаясь от Цукатовых домой на набережную, сенатор Аблеухов проходит мимо дома Дудкина, находящегося... «в глубине 17-й линии Васильевского острова» (он слышит духовные стихи, распеваемые проживающим в этом доме сапожником Бес-

смертным).¹ В действительности сенатор не мог попасть на 17-ю линию Васильевского острова, идя из центра города на Гагаринскую набережную. Ему для этого надо было бы сделать изрядный крюк. Но такая «действительность» Белого не занимает. Ему важно подчеркнуть, что и Дудкин и сенатор Аблеухов прочно связаны между собой, они одинаково обдуваются сквозняками, дующими из «мировых пространств».

Столь же не случаен маршрут, проделываемый в пролетке Лихутиным, когда он везет к себе домой на расправу Николая Аполлоновича. Встретились они где-то в центре Невского, там же вскочили в пролетку. Дальше же начинается невообразимое: каким-то путем они оказываются на Марсовом поле, причем со стороны Невы («Страшное место увенчивал великолепный дворец»,— пишет Белый, то есть названный здесь Михайловский замок находился где-то впереди — «увенчивал» перспективу). Затем они проезжают вперед, на площадь перед Манежем, разворачиваются там и... едут назад, к замку: «Полетели навстречу два красненьких, маленьких домика»,— уточняет Белый. Это павильоны, оформляющие въезд на территорию замка со стороны, противоположной Марсову полю. Вслед за ними, теперь уже в естественной последовательности, возникла «конная статуя», «вычерняясь неясно с отуманенной площади». Это памятник Петру I работы К. Растрелли, поставленный перед замком. Затем они проезжают мимо памятника и замка, выбираются на Мойку и прибывают к дому Ли- х утиных.

Для того, кто бывал в Петербурге, этот маршрут покажется невероятным. Но это невероятность с точки зрения здравого смысла, для которого на первом месте всегда должна находиться логическая последовательность. Но ее-то как раз Белый в расчет и не принимает, она просто не интересует его. Ему нужна логика, но логика идеи произведения, логика целого. Он сталкивает Аблеухова с Лихутиным на Невском проспекте и «бросает» их в толпу демонстрантов, чтобы показать, в какое бурное и напряженное время развивается действие романа; затем он выводит их на Марсово поле, символизирующее в романе необъятные пространства, которые

1 Кстати, Белый и здесь забывчив: Дудкин проживает то на 17-й (главы 1 и 5), то на 18-й (глава 4) линии. Причем в последнем случае, называя 18-ю линию, он указывает и номер дома — 17.

^ Л, Долгополов 257

«обстали» (слово Белого) людей с их земной борьбой и земными заботами; наконец, он выводит героев к Ми» хайловскому замку, чтобы получить возможность в про» никновенном лирическом отступлении, посвященном Павлу I, высказать свой взгляд на извечную повторяв- мость в земной истории людей одних и тех же —роковых — событий.

Правнуком великого прадеда назвал себя Павел,р надписи на цоколе памятника (и Белый повторяет в ро« мане эту фразу), но сам был задушен в собственной пр- стели. И в нем самом, пишет Белый, «самодурная суета» сосуществовала с «порывами благородства», — это символ земной истории людей. Их порывы естественны и понятны, их стремление к лучшей жизни оправданно, но возможности их ограничены, потому что сами они окружены холодом мирового пространства, то расширяющегося до размеров космоса, то сужающегося до размеров Марсова поля. «Страшное место», — говорит о нем Белый и по-гоголевски добавляет: «Марсово поле не одолеть в пять минут». Это вселенная в миниатюре, здесь лишь «ухает» ветер да «струит» серебро неживая луна. И где-то сбоку прилепился Михайловский замок, обитатель которого, самодержец, так же был лишен цельности, так же разрывался между противоположными стремлениями, как и люди XX века.

«Петербург, Петербург! — восклицает Белый в романе.— Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал праздною мозговою игрой: ты — мучитель жестокосердый; ты — непокойный призрак; ты, бывало, года на меня нападал; бегал я на твоих ужасных проспектах и с разбега взлетал на чугунный тот мост, начинавшийся с края земного, чтоб вести в бескрайнюю даль...»

Здесь полный властелин — Медный всадник. Он — воплощение смерти, и он же — олицетворение города, Однако рядом с ним выведен некий призрак «печального и длинного» в белых одеждах. Идея смерти как бы уравновешивается традиционным символом любви и сострадания. Они и появляются на улицах объятого революцией Петербурга в паре — вначале появляется призрак Христа, затем сменяющий его Медный всадник. Так было с Софьей Петровной, возвращавшейся с бала в-доме Цукатовых, — ее усадил в пролетку кто-то «печальный и длинный», кого она и не признала вначале, а затем ей мерещится, будто ее настигает Медный всадник: «Точно некий металлический конь, звонко цокая в ка»

мень, у нее за спиной порастаптывал отлетевшее...» Так было и с Дудкиным, возвратившимся ночью к себе в каморку: его встречает у ворот тот же «печальный и длинный», а вслед за тем прямо на чердак к Дудкину является Медный всадник. Между призраком Христа и Медным всадником происходит как бы борьба за души людей, населяющих город; люди тянутся к «печальному и длинному», но находятся во власти Медного всадника. Двойственность их душ и положений здесь полностью проявляет себя. Обстоятельства их искусственной Жизни в противоестественном городе, привычки и ложные убеждения заглушают возвышенные порывы души. Хочет припасть к ногам «неизвестного очертания» Софья Петровна, хочет «что-то такое сказать» «печальному и длинному» Александр Дудкин, — но ни та ни другой ничего не делают, какая-то . сила отвлекает их, заглушает их трепетные желания.

Призрак Христа пока проигрывает битву; хозяином города остается мрачный и грозный Медный всадник. Однако брошенные «печальным и длинным» семена не пропали даром: как будто что-то человеческое просыпается в грубом и черством сердце Софьи Петровны; нечто совершенно новое открывается и в душе Аполлона Аполлоновича (в эпилоге); новый и неожиданный характер приобретают занятия Николая Аполлоновича. Мы не можем здесь говорить ни о каком перерождении, но о том, что в финале романа содержится эмоциональный намек на возможность для героев перестроиться внутренне и что эта возможность находится для Белого в прямой связи с появлением на страницах призрака в белом домино, — об этом говорить мы можем. Та эмоционально-нравственная атмосфера, которая сопровождает появление на улицах Петербурга «неизвестного очертания», как бы вновь воспроизводится на последних страницах произведения. Очевидно, ее-то и имел в виду Вяч. Иванов, когда говорил о «благостности» конца романа. ¹ Он был не прав, если иметь в виду роман в целом, но с ним можно согласиться, если обособить группу персонажей, — главным образом, это семейство Аблеухо- вых и Софья Петровна, оставшаяся вдвоем со своим сумасшедшим мужем. Однако тут же следует оговориться, что эта «благостность» не является следствием душев^

* 259

ной дряблости Белого как писателя (такой намек как будто скрыт в упреке Вяч. Иванова); она есть часть его общей концепции жизни, в которой идеи нравственного совершенствования и всепрощения играли, как мы знаем, не последнюю роль.

Петербургу в этой концепции места уже нет. Он — столица империи, построенной по западному образцу, город Медного всадника. Вряд ли можно признать случайностью тот факт, что в конце романа Белый удаляет из Петербурга всех его главных героев. Уезжает в свое родовое имение сенатор Аблеухов, — там, в русских снегах и полях, отрешившись от государственных дел, пишет он воспоминания, с умилением переживая возвращение к семейному очагу. В Египет отправил Белый Николая Аполлоновича; он сам недавно вернулся из Африки, плененный внутренней чистотой, достоинством и непосредственностью арабов. Резко изменился круг интересов сенаторского сына: европейца Канта сменил славянин Григорий Сковорода; вместо сюртука стал носить Николай Аполлонович «поддевку верблюжьего цвета», сапоги и картуз. И в его жизни начинается новый, уже не петербургский период. Желтый дом на Гагаринской (Английской?) набережной окончательно опустел. Петербург утратил свое значение для всех членов этого типичного петербургско-чиновничьего семейства. Новую жизнь и новые интересы они обретают за его пределами.

Опустело и оклеенное желтыми обоями обиталище Дудкина. Не будут его, вероятно, преследовать «желтолицые» видения. Он найдет свой конец где-нибудь в психиатрической лебечнице.

Подготовив трагедию своих героев, Петербург выбросил, изрыгнул их из себя, подобно тому же Кроносу- Сатурну, образ-символ которого так навязчиво преследует персонажей романа.

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии