Л итературно-художсствеішые альманахи издательства «шиповник». Спб. , 1910, кн. 13, С. 287—288.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 7 из 45Следующая ⇒

1 Об этом писали исследователи поэмы. Отчетливо на эту ее дву- сторошюсть указал Брюсов в своей статье «Медный всадник» (1909): «Герой повести — не тот Петр, который задумывал «грозить Шведу» и звать к себе «в гости все флаги», но «Медный всадник», «горделивый истукан» и прежде всего «кумир». Именно «кумиром», т. е. чем-то обожествленным, всего охотнее и называет сам Пушкин памятник Петра».

ческн остался вне сферы творчества русских писателей. Вступление к «Медному всаднику» — едва ли не единственный в русской литературе памятник такому Петербургу. Величие, красота, пышность северной столицы как символ величия и исторического значения самих петровских преобразований не привлекали внимания русских писателей ни в XIX, ни в XX веках. Но зато резко выдвинулся на первый план, заслонив все остальные аспекты, трагический Петербург, город тяжелых, мрачных красок, город не Петра, но Медного всадйика, бросающегося в погоню за бедным разночинцем.

Петербург же вступления к поэме стал преимущественно достоянием научной области — публицистики, истории, истории искусств, архитектуры и т. д. Образовались как бы две традиции в истолковании и осмыслении города и роли петровских преобразований — традиция литературная и традиция научно-публицистическая. Историков, публицистов, искусствоведов привлекала проблема исторической судьбы России сама по себе, в ее, так сказать, чистом виде. И здесь на первый план естественным образом выдвинулась концепция безусловной прогрессивности дела Петра, благодаря которому Россия оказалась вдвинутой в единый поток европейской жизни. Писателей же, напротив, привлекала проблема судьбы страны не сама по себе, а сквозь призму судьбы отдельного человека. И здесь, столь же естественно, в центре оказался трагический аспект освещения темы судьбы; также в соответствии с пушкинской традицией, она приобретала драматический характер. Соответствующим образом трансформировался в сознании писателей и облик Петербурга. Он полностью утрачивает в художественном творчестве черты величия, зато ярко и многосторонне разрабатывается тема социальной контрастности, неравноправия и зависимости «маленького человека» от «рокового» течения жизни. Во внешнем облике Петербурга также подчеркиваются черты ущербности, сам он становится городом, губительно воздействующим на человека. Традиция полной зависимости человека от города и «подчиненности» ему становится едва ли не главной в освещении петербургской темы.¹

1 Правда, сам мотив двойственности в отношении к Петербургу как городу, отчасти сохраняющему, при всех своих отрицательных качествах, черты пышности, неподдельной красоты, величавости, сохраняет в литературе (особенно в поэзии) свою силу и значение. На его роль в поэзии Некрасова, например, указывал Брюсов в статье

При этом, естественно, изменяется и сама характеристика Петербурга. Именно в годы, последовавшие за опубликованием «Медного всадника» (он был напечатан впервые после смерти поэта, в 1837 году), Петербург и становится под пером писателей городом мрачным и прозаическим, где господствуют расчет и бездушие, где подавлена человеческая личность. Причем фантастический, нереальный колорит города как бы проникает в художественных произведениях в самую суть вещей, становясь неотъемлемой частью его реального, бытового, повседневного существования. Реальная нереальность, воплощенная фантастика — таким предстает город в «петербургских повестях» Гоголя, стихотворениях Некрасова, романах Достоевского.

Особенно показательный пример — «Шинель» Гоголя. В повестях Гоголя, написанных до появления в печати «Медного всадника» («Невский проспект», «Нос», «Записки сумасшедшего»), мрачный колорит, бездушие, фантасмагория перевоплощений и другие черты, которыми характеризуется «Шинель», еще не слишком выявлены, во всяком случае не выдвинуты на первый план. Поэтика парадокса не имеет здесь еще социальной отточенности. Тот же парадокс в «Шинели» (превращение забитого Акакия Акакиевича в грозного, хотя и фантастического, мстителя), написанной после появления в печати пушкинской поэмы, несет в себе значительное социальное содержание.

Встреча пушкинского Евгения — «маленького человека»— с грозным Медным всадником не раз отзовется в русской литературе конца XIX —начала XX века. В очень своеобразной форме она будет воссоздана П. Якубовичем (Мельшиным) в стихотворении «Свидание» (1900). Здесь Петр предстает не в виде «грозного царя», а в виде преобразователи-революционера, к которому поэт-народоволец испытывает родственные чувства. Они оба — борцы с «пошлостью бесстыдной и бесславной», оба — бунтари против косности и застоя. Та-

«Н. Λ. Некрасов как поэт города» (1912), возводивший его к традиции, идущей также от «Медного всадника». В дальнейшем, в буржуазный период, возникает темагородских соблазнов,которая по- своему вплетается в двойственное восприятие города. Ее мы находими у Брюсова, и у других писателей рубежа веков. Величественная и суровая концепция пушкинской поэмы как бы дробилась и упрощалась, получая вместе с тем историческую конкретность и «заземлен- иость».

ким образом, революционер-народоволец и первый русский император —- уже не антагонисты, а союзники, и об этом-то говорит всаднику поэт при встрече с ним на Сенатской площади.

Это был один аспект переосмысления знаменитого эпизода пушкинской поэмы. Петр не враг, а союзник «маленького человека», который, поднявшись до уровня сознательной борьбы с самодержавием, как бы продолжает завешанное им дело. «Твое несем мы знамя»,— говорит Якубович, обращаясь к Петру.

Другой аспект был предложен А. М. Ремизовым в повести «Крестовые сестры» (1912). Здесь также Петру противопоставлен «маленький человек», но «контекст» встречи совершенно иной. Оставшийся без службы чиновник Маракулин наблюдает вокруг ужасы человеческого существования — это ужасы типично петербургской жизни. В главной сцене повести он является на Сенатскую площадь и говорит, обращаясь непосредственно к Медному всаднику: «Петр Алексеевич... Ваше Императорское Величество, русский народ настой из лошадиного навоза пьет и покоряет сердце Европы за полтора рубля с огурцами. Больше я ничего не имею сказать!» Затем он «снял шляпу, поклонился и пошел дальше, по Английской набережной». ¹

Бытовые реалии, содержащиеся в словах Маракули- на, намекают на ту мрачную атмосферу, в которой живет русский народ: он верит в то, что настой из навоза обладает целебными свойствами, а цирковые артисты, собирающиеся поехать на гастроли в Европу, ютятся в каморке, за которую платят дорогую цену — полтора рубля, получая в придачу лишь соленые огурцы. Повесть эта недавно была неверно истолкована К. Д. Муратовой, которая почему-то увидела в ней «фаталистическую предопределенность человеческих жизней», господство «неизменного Рока» в судьбах людей.^{1 2} Ни о какой предопределенности А. Ремизов не говорит, а «рок», если его можно там обнаружить, имеет четкие исторические очертания. Двести лет связи с Европой, утверждает писатель, не дали ничего русскому народу, никак не улучшили его положения и не изменили психики. Реформы Петра не

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров