Анненский в стихотворении «Петербург» прямо пишет о «сознанье проклятой ошибки», которое испытывают люди XX века, говоря о петровских реформах.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 18 из 45Следующая ⇒

горы обрушатся от великого труса; а родные равнины от труса изойдут повсюду горбом. На горбах окажется Нижний, Владимир и Углич.

Петербург же опустится».

Если у Достоевского Аркадий Долгоруков видит в недалеком будущем, как Петербург «подымается с туманом и исчезнет как дым», то у Белого он неминуемо «опустится» в результате «великого труса» (то есть землетрясения). Но и в том и в другом случае он исчезнет. Творение мифа продолжается. Заклятие старообрядцев «Петербургу быть пусту» ровно через двести лет приобретает под пером Белого характер утверждения.

Это неминуемое исчезновение северной столицы явится, согласно Белому, завершением петербургского периода русской истории, а следовательно, теперь уже определенного периода истории мировой. Начнется новый круг исторического восхождения, в котором России суждено будет сыграть столь же мессианскую по отношению к Европе роль, какую она уже однажды сыграла в допетровское время, в эпоху татаро-монгольского ига. Белый восклицает: «Будет, будет — Цусима! Будет — новая Калка!.. Куликово поле, я жду тебя!»

В предотвращении нового нашествия на Европу видит Белый историческую миссию России на нынешнем этапе ее развития. Если же Россия этой миссии не выполнит, замечает Белый, то «под монгольской тяжелой пятой опустятся европейские берега, и над этими берегами закурчавится пена...»

Любопытно, что именно в начале века, когда тема Петербурга уже нерасторжимо, казалось бы, слилась с темой Петра и его двойника — Медного всадника, когда миф о Петербурге получил такой широкий размах, о каком трудно было бы догадаться даже в эпоху Достоевского, в это самое время предпринимается попытка своеобразной «реконструкции» темы Петербурга. Предпринимает эту попытку И. Бунин, извечный антагонист и противник и Достоевского и Белого. «Зловещее величие» Петербурга, как сказал он в «Жизни Арсеньева», вселяет в него самые разнородные чувства. В рассказе «Петлистые уши», демонстративно и целиком «петербургском», он передвигает уже сложившийся идеологический «центр» темы с берега Невы и Сенатской площади в район Николаевского вокзала и Знаменской площади, где с 1909 года высился иной монумент иному

царю — памятник Александру Ш работы Паоло Трубецкого.

В духе сложившейся традиции Бунин воспринимает Петербург как некое наваждение, кошмар, ужас. Но все эти качества связаны в его сознании не с Медным всадником, а с памятником Трубецкого, который и становится у Бунина символом города. Сюда он посылает своего героя, чтобы тот «с непонятной серьезностью» взглянул на памятник. Бунин пишет в рассказе о Петербурге: «Ночью в туман Невский страшен. Он безлюден, мертв, мгла, туманящая его, кажется частью той самой арктической мглы, что идет оттуда, где конец мира, где скрывается нечто не постижимое человеческим разумом и называется Полюсом. Середина этого дымного потока еще озарена сверху белесым светом электрических шаров. На панелях, возле черных витрин и запертых ворот, темнее. По ним, напевая, гуляющим шагом, бродят беспечные на вид, но до нутра продрогшие от ледяной сырости, дешево и несоответственно обстановке наряженные женщины, и лица некоторых из них поражают таким ничтожеством черт, что становится жутко, точно натыкаешься на существо какой-то иной, чем люди, неведомой породы».

Это уже буржуазный Петербург, во всей «прелести» своего призрачного и фальшивого благополучия. Несмотря на резкое отличие реалистической поэтики Бунина от условно-символической манеры Белого, образ города в его рассказе очень близок образу города в «Петербурге».

Но вот герой рассказа Адам Соколович знакомится с однрй из девиц Невского проспекта, останавливает пролетку, и они едут — «сперва по Невскому, потом по площади, мимо светящихся часов Николаевского вокзала, уже темного, отпустившего все свои поезда в глубь снежной России, мимо той ужасной толстой лошади, что вечно гнет, в дожде или тумане, свою большую голову, прося повода у своего дородного седока, потом по Гончарной— далее, по туманным улицам и переулкам, в таинственную глушь ночных столичных окраин».

Какая мрачная и тягостная картина. Взгляд Бунина на природу человека, выраженный в этом рассказе, трагичен и безысходен. Показателем же тупика, в который зашло человечество, его наглядным выражением Бунин и делает столицу Российской империи с памятником Александру III в центре повествования.

(Заметим, однако, в скобках, что он не был последователен. Находясь в эмиграции и оглядываясь в прошлое, многое переосмысляя, Бунин от многих прежних оценок отказывается. Отказался он и от Петербурга, каким увидел его в рассказе «Петлистые уши». В небольшом очерке «Грибок», написанном в 1930 году, Бунин дает зарисовку той же Знаменской площади, по которой проехал Адам Соколович, с тем же памятником Александру III. Но как изменился пейзаж! «Сквозь утренний морозный туман и утренние дымы города — розовоянтарное солнце, мягко, весело, уютно озаряющее номер «Северной гостиницы». Внизу, за окнами, огромная людная площадь, весь серый от инея плечистый, коренастый царь-мужик на своем упрямом и могучем свиноподобном коньке, возбуждающие звонки, гул и скрежет трамваев, все время кругами обходящих его... Хорош Петербург!» Здесь уже совсем другой Бунин и другой Петербург.)

Однако попытка Бунина заменить Петра I Александром III, памятник Фальконе — памятником Трубецкого продолжения в литературе не получила. После 1917 года тема эта вообще отошла в прошлое, «Петербург» и «Петлистые уши» явились заключительным аккордом в длительной истории мифа о столице Российской империи,

Новый поворот в развитии темы Петербурга на рубеже XIX—XX веков определил и бурное ее развитие в эти годы. Эволюция мифа от народных преданий XVIII века к Пушкину и от Пушкина к эпохе Блока и Белого привела к тому, что он захватил в свою орбиту многие общие вопросы, связанные с темой исторической судьбы России, которая, в свою очередь, осмысляется теперь как вариация темы Востока и Запада. Миф о Петербурге настолько расширил на рубеже XIX—XX веков свои границы, что уже перестал быть собственно мифом об отдельном городе. Петербург вырос в представлении писателей этого времени в символ всемирно-исторического значения, стал границей между двумя мирами, чего не было ни в XIX, ни в XVIII веках.

В сферу сопоставлений на рубеже XIX—XX веков втягивается новая категория — Восток, который присутствует в сознании людей рубежа веков и как некое географическое понятие (преимущественно имеются в виду

страны Дальнего Востока), и как своеобразная нравственно-этическая категория.

Так широко и многопланово, с привлечением такого обширного круга писательских имен и с таким количеством произведений, в которых она бы затрагивалась, тема Петра и Петербурга в русской литературе еще представлена не была. Односторонняя связь России с Западом в сознании людей нарушилась; Россия оказалась в фокусе, в центре пересечения двух противоположных воздействий, средоточием разнородных и противостоящих исторических тенденций, и здесь-το стали теперь отыскиваться особенности ее исторической судьбы и национального характера русского человека.

Проблемы России как некоего комплекса элементов не только географических, исторических и социальных, но и нравственно-психологических, прочно связанных с соответствующими элементами Запада — с одной стороны, Востока — с другой, еще не было ни у Пушкина, ни у Достоевского. Россия и Запад — именно и только так ставилась проблема русской истории на протяжении XIX века. Что такое Россия по отношению к Западу и по сравнению с ним? — вот волнующий для всего девятнадцатого столетия вопрос, наиболее полное выражение нашедший в душевных метаниях героя романа «Преступление и наказание». При этом, естественно, взоры писателей обращались к Петербургу, который к исходу ХГХ столетия окончательно превратился в один из главных мифологических и одновременно идеологических «центров» сопоставительных параллелей подобного рода.

Фактически это была уже новая тема, явившаяся естественным завершением той эволюции образов Петра и Петербурга, какую дал XIX век. Россия, расколовшаяся теперь в своей истории и национальном обличье надвое, оказавшаяся на грани водораздела, одинаково подверженная воздействию начал западных и восточных, глубоко запрятавшая свою (конечно же религиозную) тайну, — в таком плане ставился теперь в большинстве случаев вопрос о том, что же такое эта загадочная страна, так не похожая ни на какую другую страну в мире.

Выразительно оформил эту тему Белый в романе «Петербург», которому суждено было стать наиболее полным художественным ее воплощением. «С той чреватой поры, — пишет Белый, —как примчался к невскому берегу металлический всадник, с той чреватой днями поры, как он бросил коня на финляндский серый гра-

пит — на-двое разделилась Россия; на-двое разделились и самые судьбы отечества; на-двое разделилась, страдая и плача, до последнего часа — Россия».

Первым сделал попытку вдвинуть историю России ■(в связи с петровскими преобразованиями) в общий ход мирового процесса С. М. Соловьев. Он еще колеблется, он не приходит к определенному· выводу, что она такое— Запад или Восток, но он уже говорит об этом.

Колебания во взгляде на Россию и ее положение в мире (и Европа и не-Европа) характеризовали не только С. М. Соловьева. Они были свойственны и другим работам как исторического, так и публицистического, и научного характера. Очевидно, они явились отражением общего состояния русской исторической мысли в XIX веке. В 1875 году, в статье известного статистика Ю. Янсона, посвященной анализу социального состава Петербурга в соответствии с переписью 1869 года, Россия оказывается одновременно и Европой и не-Европой: «То, что мы знаем об общественной физиологии, мы знаем по наблюдениям над англичанами, французами, немцами. Но ведь это не (всё. — Л Д.) человечество, даже не Европа. До 80 миллионов русского населения, в ней живущего, остается почти без наблюдения». И далее автор продолжает: «Население это раскинулось на обширном пространстве, на территории, не имеющей ничего похожего на поверхность Западной Европы; сложилось и выросло оно под другими историческими условиями·».¹

Что это за «другие исторические условия», Ю. Янсоп не пишет, хотя важно, что он их отмечает. В своем фундаментальном двухтомном труде по статистике России, вышедшем через три года после цитированной статьи, он уже вырабатывает для себя критерий, облегчающий подсчеты, но усиливающий недоумение: он делит Россию на две части — «европейскую Россию» и «азиатскую Россию» и в таком разделенном виде сопоставляет ее с европейскими государствами. Причем е самими западноевропейскими государствами сопоставляется лишь «европейская Россия», «азиатская» же Россия сопоставляется с их... доминионами («внеевропейскими владениями»,— пишет Ю. Янсон).²

Как видим, уже в XIX веке мысль не только художников, но и историков и ученых вплотную подошла к во-

¹ Вестник Европы, 1875,Кз10, с. 609 (курсив мой. —Л. Д.).

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности