Куда ты скачешь, гордый конь,. И где опустишь ты копыта. . О, мощный властелин судьбы. . Не так ли ты Над самой бездной на высоте уздой железной россию поднял на дыбы.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 14 из 45Следующая ⇒

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

О, мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной На высоте уздой железной Россию поднял на дыбы?

Теми же словами вопрошает Петра и А. Белый, который постоянно, на каждой странице романа, чувствует себя во власти и образов, и самой коллизии пушкинской поэмы:

«Ты, Россия, как конь! В темноту, в пустоту занеслись, два передних копыта; и крепко внедрились в гранитную почву — два задних».

Но Белый дробит вопрос Пушкина, он создает ряд вариантов и на основании их формулирует свою концепцию надысторической судьбы России: «Хочешь ли и ты отделиться от тебя держащего камня, как отделились от почвы иные из твоих безумных сынов, — хочешь ли и ты отделиться от тебя держащего камня и повиснуть в воздухе без узды, чтобы низринуться после в водные хаосы? Или, может быть, хочешь ты броситься, разрывая туманы, чрез воздух, чтобы вместе с твоими сынами пропасть в облаках? Или, встав на дыбы, ты на долгие годы, Россия, задумалась перед грозной судьбою, сюда тебя бросившей,— среди этого мрачного севера, где и самый закат многочасен, где самое время попеременно кидается то в морозную ночь, то — в денное сияние? Или ты, испугавшись прыжка, вновь опустишь копыта, чтобы, фыркая, понести великого Всадника в глубину равнинных пространств из обманчивых стран?»

Поэма Пушкина «Медный всадник» составила эпоху в литературной истории петербургской темы. Ее образы вновь возникли, стали жить новой жизнью на страницах романа «Петербург». Медный всадник и Евгений, «мощный властелин судьбы» и бедный разночинец вновь

встретились в романе Белого, вновь пересеклись их жизни, но уже не как враги столкнулись они, а как невольные союзники, проводники одной исторической тенденции. Белый как бы восстанавливает, воссоздает саму коллизию пушкинской поэмы, но по-своему истолковывает ее. Он переосмысляет ее в соответствии со своими воззрениями на характер нынешнего исторического периода; пушкинские герои становятся под пером Белого символами новой эпохи.

Сложность символики «Петербурга» (и, в частности, приведенного выше отрывка) очевидна. Снова символом России и ее неудержимой устремленности вперед стал конь. Сознательно становится Белый в один ряд с Пушкиным, Гоголем и Достоевским. «Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта?» (Пушкин); «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься?.. куда ж несешься ты? дай ответ» (Гоголь); Достоевский снижает образ: у него «финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне». Это и пушкинский «гордый конь», и гоголевская «необгонимая» «птица- тройка», достигшие своего безжизненного европейски- буржуазного будущего (болото).

Белый возвращает образу-символу коня романтическую возвышенность: «Ты, Россия, как конь! В темноту, в пустоту занеслись два передних копыта; и крепко внедрились в гранитную почву — два задних». Приподнятость и романтическая возвышенность стилистики Белого имеет твердое основание в том общем отношении к символу всадника, которое культивировалось в начале века в поэтической среде. 7 августа 1782 года в торжественной обстановке на Сенатской площади состоялось открытие памятника Петру, и с этого времени литература получила образ, давший пищу многочисленным и значительным размышлениям на тему исторической судьбы России. Продолжавший складываться миф о Петербурге получил важнейшую изобразительную деталь, которая вскоре стала деталью и содержательной.

На рубеже XIX—XX веков образ всадника получил в литературе второе рождение. Как не было в это время писателя, который не писал бы о Петербурге, так нс было, пожалуй, поэта, который не обращался бы к образу всадника. Это был нс просто всадник, это был символ, в иных случаях просто Медный всадник, но чаше он варьировался, видоизменялся; он был и всадником

и видением одновременно. Произошла любопытная метаморфоза: тот, стоящий на скале, приобрел апокалипсические черты, а другой, сошедший со страниц Апокалипсиса, стал походить на фальконетовское изображение. ¹

Брюсов пишет в 1903 году стихотворение «Конь блед»; Белый в четвертой «симфонии» видит в небе всадника, сотканного из облаков; Б. Савинков в 1909 году выпускает повесть о террористе, давая ей «апокалипсическое» название «Конь бледный»; Блок в начале века создает несколько стихотворений, в которых «действуют» всадники — и «реальный» Медный, и апокалипсический, и даже Георгий Победоносец.

Осуждение Петра и отрицание положительной роли Петербурга было обычным в среде русских символистов. Однако внутри самой этой традиции оформляется важная линия критически-аналитического отношения прежде всего к российской самодержавной государственности, которая, как утверждается, восходит к Петру, хотя воспринимается в ее современном — монархическом и тираническом— облике. Так, в повести Б. Савинкова традиционный апокалипсический образ смерти («конь блед»)' трансформируется в символ мести, имеющий конкретный политический смысл (убийство некоего «губернатора», под которым подразумевался генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович). Для Блока Медный всадник есть прямое олицетворение российского самодержавия, заслонившего собою «лик свободы».

Первым из поэтов рубежа веков ввел в поэзию образ апокалипсического всадника Брюсов («Конь блед», 1903):

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии