Как грустно наблюдать повсюду корни зла…»

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 117 из 130Следующая ⇒

437. ВИКТОРУ ГЮГО

Нам надо многое среди презренной прозы

Любить, чтоб ясною казалась суть вещей:

Конфеты, океан, азарт, лазурь лучей,

Красавиц, бег коней, и гордый лавр, и розы.

И надо мять цветы, росы стряхая слезы,

Рыдать порой самим и провожать друзей.

Ведь чем душа у нас становится старей,

Тем нам милее то, в чем нет румян и позы.

Из быстротечных благ, мелькающих вокруг,

Одно останется всегда — старинный друг.

Мы можем разойтись, — но если случай снова

Сведет нас — мы, смеясь, друг другу руки жмем

И вспоминаем то, что было в нас живого, —

И смерти нет в душе, и снова мы живем.

<1952>

Теофиль Готье

438. ПАСТЕЛЬ

Как я люблю манерность вашей позы

И ваш овальный выцветший портрет,

Красавицы, роняющие розы,

Которым больше девяноста лет!

Румянец января, шафран загара

Вас не коснутся больше никогда.

Запылены, в витрине антиквара

Вы пролежите долгие года.

Минуло время красоты и граций,

Маркизы Дюбарри и Помпадур.

Ваш прах в тени кладбищенских акаций

Оплакивает мраморный амур.

И на портретах, счастливы ошибкой,

Роняя безуханные цветы,

Зовете вы пленительной улыбкой

Своих былых любовников мечты.

<1923>

439. ТЮЛЬПАН

Цветок Голландии, я огненный тюльпан,

И так прекрасен я, что даст фламандский скряга

За пару луковиц весь блеск Архипелага,

Всю Яву, если свеж и горделив мой стан.

Надменный феодал иль рыцарь дальних стран,

Я облачен в шелка, в виссон, в одежды мага,

На лепестки мои, как дней старинных сага,

Зверей геральдики лег пламенный чекан.

Искусный садовод на изумленье миру

Дал мне багрянец зорь и царскую порфиру,

Чтоб был я радостью для изумленных глаз.

Великолепию такому нет названья,

Но почему творец не влил благоуханья

В бокал мой, в лучшую из всех китайских ваз?

<1923>

440. НОЧНЫЕ БРОДЯГИ

Покидают щели, норы,

Только полночь пропоет,

Шулера, бродяги, воры —

Весь ночной веселый сброд.

Притаившимся кварталом

Мчатся рыцари ножа.

Буржуа под одеялом

Шаг их слушают, дрожа.

Крик — кого-то бьют, наверно,

Звон — дуэль под фонарем,

А за ставнями таверны

Ругань, песни и содом.

Тишина. Проходит стража.

Четок шаг средь гулких плит.

В ночь ушли разбой и кража.

Честная заря горит.

<1923>

441. ЮНОМУ ДРУГУ

Когда у вас в семье знакомился я с вами

(Мне видится крыльцо и клен среди двора

Так ясно, точно всё случилось лишь вчера),

Вы были девочкой с веселыми глазами.

Я снова к вам пришел. У маминых колен

Капризничали вы, но был ваш взгляд нежнее,

Потом и детских игр беспечные затеи

В мечтательности снов нашли уютный плен.

Ах, много утекло невозвратимой прозы

В ту пропасть, что зовут газетный фельетон!

Вы стали девушкой. Раскрывшийся бутон

Нескромно выдает все тайны чайной розы.

Меня томят года и мутной скуки бред…

Как странно, что вчера сошлись мы у камина,

Вы — яблоня весной, цветущий куст жасмина,

Вы — молодость, и я — стареющий поэт!

<1923>

Пьер Жан Беранже

442. РОМАНЫ

Софи, которая просила меня сочинить занимательный роман.

Вы ждете длинного романа,

Блестящей выдумки, интриг?

Но, дорогая, как ни странно,

Я не пишу подобных книг.

Вина в моем стакане мало,

Роман мой близится к концу,

И наслажденье, как бывало,

Мне петь, конечно, не к лицу.

Счастлив, кто сестринскую нежность

Нашел в любовнице своей,—

Он ею скрасит безнадежность

Таких уже неярких дней.

Ведь все «герои», «небылицы»,

Событий путаная нить

Не могут даже и страницы

В романе Дружбы заменить.

Как грустен вышедший из моды,

Софи, мой собственный роман…

Любовь еще в иные годы

Вам улыбнется сквозь туман,

Еще вы молоды, цветами

Не раз украситесь опять.

Дай бог подольше вам слезами

Страниц романа не пятнать!

<1929>

443. ЭПИТАФИЯ МОЕЙ МУЗЕ

(Тюрьма Сент-Пелажи)

Остановись и перечти, прохожий,

На камне эпитафию мою.

Я пела страсть, а здесь, на смертном ложе,

Любимую мной Францию пою.

Хоть не был стих мой никому обузой,

Тиран его боялся, как огня.

Звал Беранже меня своею музой.

Все грешники, молитесь за меня!

Он, с юных лет стремившийся к досугу,

От школьных муз не бравший молока,

Сам укротил строптивую подругу,

Чтоб с ней забыть неволю чердака.

Мечтателя, пришедшего в столицу,

Я часто согревала без огня.

Как много роз он вдел в свою петлицу!

Все грешники, молитесь за меня!

Я мужеству не раз его учила,

Столь нужному нам в странствии земном,

И там, где страсть всем головы кружила,

Он часто был моим учеником.

Не раз брала я дудку птицелова,

В его силки прелестницу маня,

И нужное подсказывала слово.

Все грешники, молитесь за меня!

Однажды змеем (слово, что похоже

На Маршанжи — он ползал двадцать лет!),

Однажды змеем, износившим кожу,

Ужален был за песни мой поэт.

Готов был суд лишить его на годы

В сыром подвале всех улыбок дня,

Но как могла бы жить я без свободы?

Все грешники, молитесь за меня!

Да, сам Дюпен защитою умелой

Не мог слепой Фемиды обуздать!

Змей Маршанжи, тупить не смея стрелы,

Их целиком был принужден глотать.

И вот в аду, душе моей открытом,

Могу я ждать не меньшего огня,

Сам сатана стал нынче иезуитом.

Все грешники, молитесь за меня!

<1929>

444. ТЕТКА ГРЕГУАР

В годы юности моей

Тетка Грегуар блистала.

В кабачок веселый к ней

Забегал и я, бывало.

Круглолица и полна,

Улыбалась всем она,

А иной брюнет, понятно,

Пил и ел у ней бесплатно.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Вспоминался ей подчас

Муж, что умер от удара.

Не знавал никто из нас

Простофилю Грегуара,

Но наследовать ему

Было лестно хоть кому.

Всякий здесь был сыт и пьян,

И лилось вино в стакан.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Помню в прошлом, как сквозь дым,

Смех грудной, кудрей извивы,

Вижу крестик, а под ним

Пышность прелестей стыдливых.

Про ее любовный пыл

Скажут те, кто с нею жил, —

Серебро — и не иначе —

Им она сдавала сдачи.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Было б пьяницам житье,

Но у жен своя сноровка,—

Сколько раз из-за нее

Начиналась потасовка!

Лишь из ревности такой

Разыграют жены бой,

Грегуарша очень кстати

Прячет муженьков в кровати.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

А пришел и мой черед

Быть хозяином у стойки,

Что ни вечер, целый год

Я давал друзьям попойки.

Быть ревнивым я не смел,

Каждый вдоволь пил и ел,

А хозяйка всем, бывало,—

До служанок вплоть — снабжала.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Дням тем больше не цвести,

Нет удач под этой кровлей.

Грегуарша не в чести

У любви и у торговли.

Жаль и ручек мне таких,

И стаканов пуншевых.

Но пред лавкой сиротливой

Всякий вспомнит день счастливый.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

<1934>

Огюст Барбье

Как грустно наблюдать повсюду корни зла,

На самый мрачный лад петь про его дела,

На небе розовом густые видеть тучи,

В смеющемся лице — тень скорби неминучей!

О, счастлив взысканный приветливой судьбой!

В искусстве для него всё дышит красотой.

Увы, я чувствую — когда моей бы музе

Шестнадцать было лет, я в радостном союзе

С весной ее живой, в сиянье новых дней,

Позабывать бы мог печаль души своей.

Рождались бы в душе чудесные виденья,

Я часто бы бродил лугами в дни цветенья,

По прихоти своей в безумном счастье пел

И хоть бы этим мог свой скрашивать удел!

Но слышу я в ответ рассудка строгий голос,

Который говорит: «Как сердце б ни боролось,

Знак на челе давно ты носишь роковой,

Ты мечен черною иль белой полосой,

И вопреки всему за грозовою тучей

Обязан ты идти, одолевая кручи,

Склоняя голову, не смея вдаль взглянуть,

Не ведая, кому и руку протянуть,

Пройдешь ты этот путь, назначенный судьбою…»

Покрыто надо мной всё небо пеленою,

Весь мир мне кажется больницей, где я сам,

Как бледный врач, бродя меж коек по рядам,

Откинув простыни, заразы грязь смываю,

На раны гнойные повязки налагаю.

<1953>

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману