Сроки хранения рыбных продуктов

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 60 из 60

Молоко и молочные продукты

Масло животное (топленое)

—

Сметана

—

Молоко цельное

—

—

Сливочное масло

—

—

Овощи

Картофель средний

_

_  

—

Морковь средняя

—

—

—

Лук средний

—

—

—

Редька

—

—

—

Огурец средний

—

—

—

Свекла

—

—

—

Томат-паста

—

Томат-пюре

—

Петрушка

—

-

Другие продукты

Сахарный песок

¹⁰

Растительное масло

Соль

Уксус 3-х процентный

Перевод старинных русских мер в метрические 1 фунт — 400 грам­мов, золотник — 4,2 грамма, 1 доля — 44,4 мг

СРОКИ ХРАНЕНИЯ РЫБНЫХ ПРОДУКТОВ

Существуют строго определенные сроки хранения рыбных продуктов в домашнем холодильнике Вот некоторые из них (продолжи­ тельность хранения указана в часах)

Рыбный фарш                             6
Рыбные котлеты                        12
Котлеты, жаренные до              24
Рыбные непанированные полу­фабрикаты 36
Панировочные полуфабрикаты 24
Студень или заливное               12
Жареная рыба                         36
Рыба горячего копчения           72
Сельдь рубленая                       12

ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ВАРКИ НЕКОТОРЫХ ПРОДУКТОВ (в мин.) С МОМЕНТА ЗАКИПАНИЯ

Макаронные изделия          15—20

Рис                                       20

Капуста квашеная тушеная 25—30

Капуста белокочанная свежая 20—25

Овощи пассерованные        10—12

Свекла тушеная                   10—12

Картофель                           20—25

Шпинат                                5—7

рыбацкие

байки и рассказы

ЧАСТЬ 3

ЕРШИНОЕ НАШЕСТВИЕ

Это случилось в начале сентября. Пошел с ведрами на рассвете за водой — баньку задумал истопить, смотрю, за кушелевским мостом на корточках кто-то. На самом бережку. Сидит-сидит, чего высиживает?

Занятно мне стало. Наносил воды, удочку в руки, банку с червями в карман, пристроился на своем берегу, напротив того рыбака, наблюдаю. Вот он руку к удилищу, напрягся — клюет, значит. Тут я его узнал — отставной майор Катин, любитель донной лов­ли — неразговорчивый, нелюдимый с виду человек. Подсекает, вытаскивает какую-то рыбину — ясно, не плотву. Снимая с крючка, косится в мою сторону. Чего, мол, пришел мешать. Наживил червяка, снова забросил с руки, метров эдак на двадцать от бе­рега, в самую глубину — она здесь метров пять. Мальчишки летом с десяти метрового моста ныряют, дна не достают.

Я тоже донку соорудил, поплавок к самому наконечнику сдвинул, грузик ходячий нацепил. Не клюет. Катин одну рыбину с крючка, другую, а мой поплавок, как говорится, ни гу-гу. Оставил свою удоч­ку без присмотра, одолел на перекате речку, к Катину подошел, стою молча, наблюдаю. В это мгновение у него в очередной раз клюет, и он вытаскивает... большущего ерша. Да, да, ерша. Странно, они ни­когда не ловились в черте города...

Перебрался уныло на свой берег, дождался, пока Катин, вдоволь натаскав ершей, пошел домой, занял его место. Нет клева, прекратился. Так не солоно хлебав­ши и остался. А вечером Катин снова за мостом, на этом месте объявился. Выуживает ершей как ни в чем не бывало... До темноты сидел. Утром, гляжу, ловит опять. Так часто удилищем взмахивает—за-видки берут. За видки берут, но не сядешь же рядом, рыбацкий устав не позволяет.

Ловил   он с неделю, потом исчез. Я обрадовался, утречком за мост, забросил не одну — аж две донки. Как раз там, где он ловил. Два часа высидел без толку—ни разу не клюнуло Вдобавок зацеп на одной донке, леску пришлось обрывать. Попробовал вечером — то же самое. Самолюбие заело — утром другого дня прихожу. Не выловил же Катин всех ершей до одного! Пустое дело, поплавок, как вкопанный стоит, не шевельнется. Неделю подождал, опять прихожу с удочкой за мост, и опять ра­зочарование.

...Встретил по зиме Катина, разговорились.

— Что же вы тогда ловить прекратили, за мостом-то?

— Наловился, охоту сбил.

— А я пробовал, пробовал — ни одной поклевки.

— Да ну? — удивляется.— А на что ловил?

— На червя, как и вы.

— Червь червю разница,— поясняет.— Я   на навоз-
ничка, а ты, должно быть, на белого, на огородника.
Ерш — он по обыкновению не разборчив — и на того
клюет, и на другого, а этот капризный оказался.
Я на белого пробовал — ни одного не взял.

— Там сроду ерши не водились,— говорю.

— Что верно, то верно. Случайно подвернулись.
Плотву ловил, а тесто кончилось — на червя забросил.
Клюнуло — ба, ерш. Ну и пошло-поехало. Килограм­
мов десять выловил, дома воем завыли — чистить
их одна морока. Ну, я и перестал ходить за мост.

С тех пор минуло немало лет. Не единожды по осени приходил я с удочкой, на то место, пробовал ловить ерша на червя-навозника. Ни разу удачи не было. Вот и думаю: отчего бы это слу­чилось в тот год ершиное нашествие, какая такая метаморфоза в реке произошла. Может, повторится?.. Или лукавил Катин, оставил тайну при себе?

НОРМАЛЕК

По выходным в летнюю пору десятки машин и мотоциклов рвутся за пределы нашего городка. Добрая половина пассажиров — рыболовы всех возрас­тов. Всяк, согреваясь тайным, сладостно дурманящим мысли и сердце ожиданием удачи, нацелился на заветное местечко. Выбор немаленький. Кто на озера — Луч а некое, Бросно, Жуковское, Корости некое, Тороповс-кое, Ореховское, Ямское, Охватское... Кто на речуш­ки — Волкоту, Жукопу, Сударевку, Нетесьму, Торопу... Чем-чем, а озерами и реками западные районы Тверской области богаты.

Впрочем, не все рыбаки отправляются в дальнюю дорогу. Наиболее терпеливые, изощренные остаются. Они уверены, что и здесь, на берегах Западной Двины, можно быть с уловом. Да еще каким!

— Знаешь,— рассказывает двоюродный брат Нико­
лай,— ходил на днях к железнодорожному мосту,
на донку ловил...

— Удачно?

— Но-ормалек,— равнодушно протягивает он.—
Двадцать четыре штуки.

— Чего двадцать четыре? — спрашиваю я.

— Плотва,— Николай сосредоточенно затягивается
сигаретой.— Хорошая плотва. О-от такие лапти,—
показывает руками.— От четырехсот до шестисот грам­
мов.

— А где ловил-то, где?

— На старых своих местах. Третий ручей пройдешь,
и—как раз напротив дома, где Иголкины живут,
в кусточках, значит...

Я не знаю, где этот дом, но знаю: Николай
не лукавит. Если лукавит, то самую малость. Ну,
скажем, не двадцать четыре плотицы поймал, а во­
семь или десять. И не по четыреста-шестьсот, а по
сто пятьдесят-двести граммов... Собственно, какое это
имеет значение? Немало голавлей, плотвы, ельцов
переловлено им у железнодорожного моста — сам ви-
вывал добычу, серебристых красавцев.

Место это на окраине городка очень живописное. Спокойная, задумчивая река, метров тридцати шириной, обрамлена с берегов зарослями ольхи и черемухи. Весной глянешь с моста — разливается белое кипение. В зарослях кое-где неприметные тропки. Там, где они выходят к реке,— клевые места, но рыбачить здесь без сноровки — значит, не единожды пережить расстрой­ство из-за оборванной лески. Зацепить за нависаю­щие ветки ничего не стоит.

Вдохновленный рассказом Николая, под вечерок налаживаю донку с «ходячим» грузом, разминаю ломоть свежего хлеба для насадки и спустя полчаса выбираюсь на бугорок между двух ольховых деревь­ев. Бугорок весь истоптан, усыпан окурками, перед ним в воде рогульки — значит, место выбрано верное, можно разматывать донку. Длиной она не более десяти метров, леска — ноль три. Складываю леску кольцами, насаживаю на крючок вязкий кругляшок и забрасываю осторожно с руки. Легло хорошо, остает­ся ждать. В голове пульсирует навязчивая мысль про двадцать четыре плотицы от четырехсот до шестисот граммов. Сколько это? Килограммов восемь, десять... Загнул, кажется, братишка. Но чем черт не шутит?

Истекло несколько минут, мощная поклевка сотряса­ет поплавок. Я не успел среагировать, жду ее пов­торения, а в душе сомнение — наверняка крючок голый. Так и есть. Забрасываю, и вновь поплавок заходится резкой, прерывистой дробью. Подсекаю, но неудачно. Насадки как ни бывало. Клюет почти беспрестанно, с интервалом в две-три минуты, однако все подсечки безрезультатны. Исподволь одолевает чувство досады. Ведь лавливал же, лавливал на хлеб и на донную удочку плотву. Помнится, на куровских перекатах попадались экземпляры до килограмма. Давненько было, но ведь было!

Слышу, шуршит за спиной листва, потрескивают сухие ветки, оглядываюсь—незнакомый мужчина в со­ломенной шляпе, рубашке-безрукавке. Остановился, чешет локоть.

— Крапивой обжагалился,— словно оправдываясь,
говорит негромко.— Ну как, клюет?

— Клюет, да не подсечь,— жалуюсь, в очередной
раз вытаскивая из воды голый крючок.

— Не горячись, не горячись, дозволь повести, потом
и подсекай,— дает он совет.— На что ловишь-то?

— На хлеб.

— Э-э, браток, ничего не выйдет,— сокрушенно
разводит руки незнакомец.— Это она раньше на хлеб
брала, сейчас хитрая стала. Разгонится, носом его
сшибет — вот тебе и все. Сейчас на шитика надо.
На, возьми несколько,— достает из-под куста консервную
банку, наполненную водой.— Вчерась оставил, целехонь­
ки, должно быть.

Шитиком в наших краях называют ручейника. Добывать его нехитрое дело — опустил с вечера в воду ветку, утром, глядишь — несколько черненьких палочек пристанет. С виду палочки, на самом деле панцири, которыми охраняет себя ручейник от речных хищников. Расколупаешь панцирь, под ним — нежный белый червя­чок. Насаживать его надо аккуратно, под нижнюю часть черненькой твердой головки. Тогда ручейник останется естественно упругим, будет шевелиться в воде.

Беру от незнакомца несколько, насаживаю одного, забрасываю. Следует мгновенная поклевка, подсекаю, но опять безуспешно.

— Не горячись, не горячись,— утешительно повторя­
ет мужчина.

Наконец повезло, ощущаю на крючке тяжесть. Не то чтобы тяжело тащить, но все же... Увы, попа­лась не плотвица «от четырехсот до шестисот»— сред­ненький елечик. Говорят, их очень мало осталось в реке после того, как выпустили «какую-то химию».

— Хулигашка,— комментирует мужчина, покури­
вая.— Ельцы-то нахальнее, чем плотва, нажористее.
Но как смеркаться начнет, перестанут.— С этими
словами исчезает в зарослях.

Наплывают полегоньку сумерки, а вместе с ними тишина, в которой каждый звук далеко слышен. Мычат коровы на окраине городка, побрехивают собаки, доносится музыка с танцплощадки. Я не спускаю глаз с поплавка. Он невозмутимо спокоен. Почему не клюет, почему? Там, в черной глубине, словно услышаны в сей миг импульсы моей души. Точно угадываю время подсечки. Удочка изгибается дугой, в пылу азарта забываю об осторожности, верхняя часть лески зависает на суку. И тогда вскакиваю в воду, зачерпывая ее в сапоги, лихорадочно тащу

рыбину на берег прямо за леску. Крупная, с золо­тистым отливом и крупной чешуей плотвица судорож­но глотает воздух на сыром от росы песке. Бросаю ее дрожащими от волнения руками в подсачек. Совсем стемнело, когда, обжигая крапивой щеки, выбираюсь из кустов, бреду набитой тропинкой к дому. Ага, вспыхивает у воды огонек сигареты, узнаю по светлой шляпе мужчину, который давал мне добро­желательные советы.

— Ну как?

Он молча поднимает подсачек, в нем четыре крупные плотвицы.

— Раньше ловил, где ты,— говорит.— Там оно склад­
нее будет, но и тут вроде ничего. Ну, а у тебя?—
интересуется.

В подсачке у меня тоже четыре плотвицы и еще маленький елец.

— Нормалек,— вспоминаю понравившееся слово, ус­
лышанное от Николая.

— Я ж говорил, на шитика ловчей, браток,—
продолжает незнакомец.— Человек хитреет и рыба
тоже...

У самого дома обламываю несколько веток от ивового деревца, опускаю в воду. Знаю: утром по­надобятся шитики, чтобы получился «нормалек».

КТО КОГО ПЕРЕТЯНЕТ

Возвращался рейсовым сережинским автобусом из леса. Грибников среди пассажиров большинство. Кор­зины полны подосиновиков, волнушек, черных груздей. Впрочем, не все испытывали удачу в лесу. На стек-линских росстанях подсели двое со спиннингами. Плотные, прокуренные, с обветренными лицами мужики, производили впечатление бывалых рыболовов. Интере­суюсь, как ловилось.

— На перетягах трех язей  зацепили,— говорит
один.— По кило и больше.

Ближние попутчики включаются в разговор:

— Разве язей на спинниг ловят?

— Ловят, ежели на донку...

— Ежели на донку, то оно, конечно...

— А перетяг — это как? Это кто кого перетянет, да?
Рыбаки с саркастической улыбкой переглядываются,

не участвуя в разговоре и, несомненно, ощущая свое психологическое превосходство. Они знают, что такое перетяг. К тому же им повезло.

Я тоже знаю, что такое перетяг. Это ловля верховой рыбы на реке вдвоем. Один со спиннин­гом — на левом берегу, другой, тоже со спиннин­гом — на правом. Катушки соединены единой леской, протянувшейся над водой, на ней несколько поводков с наживкой. Обычно кузнечики или стрекозки. Пере­тяг хорошо особенно на песчаных и галечных пере­катах, в устьях рек, где любят обитать язи и голав­ли. Как правило, один из рыбаков наиболее активен, играет поводками, чтобы наживка то касалась воды, то поднималась. Он же делает подсечки, а напарник лишь отпускает или подтягивает по необходимости леску, меняет наживку, снимает рыбу — т. е. выполняет черновую работу. Чтобы никому не обидно и в равной мере испытать вдохновение, роль «игрока» и «под-секалыцика» лучше выполнять по очереди.

Ныне перетяг в здешних местах не в моде — рыбы стало мешьше. Случается, на двинских порогах ни одной не поймаешь. К тому же берега заросли — вымочишься в воде, исцарапаешь лицо и руки... Мой совет — хочется испробовать перетяг в деле, не искушай­те судьбу, выбирайте или чистое и высокое местечко за деревушкой Ерохино на Западной Двине, или речку Волкоту возле деревни Семчинки, что в Пеновском районе. Год назад на Волкоте нам повезло.

...Солнце проклюнулось. Холодные лучи его сочатся между стволов деревьев, серебря росу на лугу. Рыба начала играть, мы с напарником художником Валовым изготовились «к бою». Леревожу его, никогда прежде не ловившего, на перетяг, на лодке на противо­положный берег! Поднимаемся вверх по реке, туда, где Вол кота вытекает из Тороповского озера. В устье часто играет крупная рыба, но ловить ее на удочку — бесполезное дело. Будет поклевывать плюха, окушки, плотва, а язи... язи гуляют возле поплавка и не клюют. Слишком осторожный у них нрав.

Играем поводками, насадку обдирает уклейка. Нес­кольких поймали, но это такая мелочовка — разве что коту. Мой приятель и от этого в восторге.

— Погоди, подсеку,— просит он.

Я не возражаю, мелочь ловить не хочется. Уходить, однако, не спешим, Неискушенный впадет в раздра­жение, начнет суетиться в поисках более удачливого места, вымотается, снасти оборвет и поедет домой без улова. Но я знаю, научен горьким опытом: спешить не следует.

Солнце осторожно поднимается над лесом, ста­новится жарче, и в это мгновение чувствую: на реке происходят перемены. Ага, забулькала, завихрилась вода там, где касаются поверхности насаженные на крючки кузнечики. Мой напарник, заметив это, весь внимание. Вот дзенькнуло сильно по одному поводку, крючок на нем голый. Спустя несколько секунд поклевка повторилась, другой поводок утопило в воду, повело. Валов, как и договаривались, делает подсечку, и язек граммов на триста, играя серебристыми боками на солнце, двигается вместе с леской к берегу. Это уже кое-что по сравнению с десятком худосочных, костистых уклеек.

Валов, пока я насаживаю кузнечиков, курит, потом истово крутит катушку, выводя поводки на центр речки. Теперь «играю» я. Поклевка следует сразу на два крючка, две плотвицы становятся нашей добычей.

— Странно, почему плотва берет, как верховая
рыба?— удивляется Валов.

Что удивительного? Бывает, окунище хватит на пере­тяг или даже небольшая щучка. Но где язи? Мы настойчиво «играем» насадкой, однако проходит около часа, прежде чем леску сотрясает резкий рывок крупной рыбы. Поводок почти до основания уходит в глубину. Делаю подсечку, но поводок остается в воде — большая рыбина терзает его, ис­пытывая на прочность, ходит кругами.

— Тяни! Чего медлишь?! — орет благим матом с
другого берега напарник.

Я не медлю, тащу. Черт возьми! Вдруг леска идет ходко, легко выпрямляется над водой. Поводок, на котором сидел язь, болтается без крючка. С до­сады мы с Валовым бросаем спиннинги, высмали­ваем по «Беломорине», уже без настроения привя­зываю крючок на злополучный поводок. Продолжаем ловить без особой надежды. Но вновь мощно клюет, поводок стремительно уходит в сторону. Я лихора­дочно кручу катушку, стараясь ни на мгновение не дать рыбе свободного хода. Ведь я знаю, почему ушел предыдущий язь: дал послабление, сделал секундный перерыв, этого было достаточно, чтобы язь оборвал леску.

Соображаю, как же мне протащить добычу сквозь прибрежные водоросли. Они явно создают фактор риска. Поводок влетает в траву, внутри у меня холодеет. Язь запутывает леску в осоке. Я не выдер­живаю, кидаюсь в воду, подбираюсь к поводку — там мне уже по горло, беру леску в руку, подтя­гиваю осторожно к себе. Нет, рыба не сошла, она еще здесь, удача еще возможна. Приподнимаю леску, пытаясь выпростать поводок из воды, чтобы язь хвата­нул воздуху и ослаб, но... вновь проклятая, необычай­ная легкость ощущается в леске. Язь уходит. Огромный, килограмма на два. Уходит под самым носом. Я едва не плачу. Валов бессильно падает на спину, в отчаянии трясет ногами.

Вылезаю на берег, весь мокрый. Привязываю но­
вый крючок заместо оборванного, насаживаю кузнечика,
размышляя: поводки-то слабоваты, надо леску ноль три
заменить на более толстую.

 Теперь я подсекаю, ладно,— просит напарник.

— Если будет чего.
Интересно, повторится ли столь сильная поклевка?

Повторилась. Валов, как ни в чем ни бывало, кру­тит катушку, спокойненько выволакивая к своим ногам килограммового красавца. Без слов бросает его в кошелку, насаживает кузнечика. Теперь я накручиваю катушку, выводя поводки на заветное местечко, по клева нет. Неожиданно налетел шквалистый ветер, принес тучу, заморосил въедливый, почти осенний дождь. Вопреки всему мы ловим еще долго. Нас сог­ревает пусть маленькая, но удача. Нас согревает мысль, что удача может повториться. Увы, чудеса на рыбалке случаются редко. Возвращаемся под дождем на росстани, в маленькой будчонке два часа дожи­даемся автобуса. Пассажиры, увидев в садке язей, интересуются:

— На Волкоте, да?

— На Волкоте,— степенно говорит Валов.

— На перетяг, да?

— На перетяг.

— И кто ж кого перетянул?

— А черт его знает,— улыбается Валов.

Я-то знаю, перетянул он. Попробуйте ловить на перетяг. Может, вам повезет больше.

ДНИ ОКУНЕВОГО ХОДА

Дом мой стоит на берегу, в десятке метров от воды. Река в этом месте тиха, задумчива, на берегу высокие липы — их отец привез со станции Грустынька и посадил, когда мне исполнилось пять лет. Кажется, выйди с удочкой, забрось в заводь у мосточков, сразу последует поклевка. Нет, давно ушла вместе с детством эта пора. ПФмню, скажет мама: сынок, по­лови рыбки — за час пару щучек зацеплю на живца, а сейчас полдня, бывает, простоишь — уклейкой не разживешься.

Но случаются чудные дни, в которые словно возвращаешься в детство, к былым роскошным рыбал­кам. Это дни окуневого хода, когда окунь, нагуляв жирку в реке, собирается в стаи и идет вверх по течению в Бобровецкое озеро. Не проворонишь — будешь с уловом. Особливо, если ловить не на червя, а на живца — мелкую рыбешку, называемую в наших краях быстряшкой, или на пескарика. Водятся быст-ряшки чаще всего в устьях ручьев — их в Запад­ную Двину впадет великое множество, а пескарики на песчаных отмелях рядом с быстрым течением.

Дни окуневого хода — истинный праздник для ры­бака, благодарение за все его предыдущие неудачи и огорчения. Впрочем, проворонить их немудрено, ибо в каждый год они не совпадают. Ждешь, что пойдет с 25 августа, а прошел, оказывается, 18-го или наоборот. Так что в эту пору здешние рыбаки то и дело спрашивают друг у друга: «Ну что, не идет еще?»

Нынче я, кажется, не опоздал.

— Пошел горбач-то,— позвонил мне давнишний приятель.

Утром другого дня накопал баночку червей, накачал
старенькую, всю в заплатах резиновую «двухместку»,
положил в нее чиненую-перечиненную телескопическую
удочку, бидончик для живцов, термос с крепким
чаем, пару бутербродов, сунул в карман запасные
крючки и грузила и отправился.

Туман довольно густой, от реки тянет холодом, по ней медленно плывут опавшие листья, на берегах алеют рябиновые гроздья — осень скоро. Настроение бодрое, но повод испортить его не заставил ждать Пескарики за Кушелевским мостом не клевали, хоть ты тресни. Больше часа потратил зря. Что ж, при­дется ловить на червя.

Причаливаю напротив газозаправочной станции — здесь в реку впадает ручей, перед ним большая, вся в кувшинках и ряске заводь. Делаю первый заброс — почти мгновенно следует характерная для окуня поклевка, поплавок неукротимо идет в сторону. Подсекаю, не давая рыбе заглотить червя. Наму­чаешься выдирать крючок из ее нутра. Затем еще один горбач становится моей добычей. Начало внушает оптимизм, однако он быстро улетучился. Незаметно подкрадывается привычный для этого времени года дождь — сыплется, словно манная крупа, сквозь ситечко Обычно в скоротечный дождь клев не прекращается, но обловил заводь вдоль и поперек — поклевок больше нет. Пробую ловить быстряшек в устье — без толку.

Плыву вниз по течению. По берегам привлека­тельные заводи, особенно справа, но в кустах притаился рыбак в длинном плаще. Делать тут нечего, пусть ловит спокойненько. Меня манит Ко-шелевка — местечко километрах в шести ниже Андреа-поля. Когда-то окунь там водился в изобилии, сейчас его значительно меньше, но счастливчикам везло и в последние годы.

Вот и Кошелевка Яркая зелень сосняка переме­жается желтизной увядших берез. Прибрежная мест­ность на левом берегу представляет собой ровное, похожее на стадион плато. Заякоряюсь перед заводью. Поклевок нет. Меняю червя, меняю «пору»— бесполез­но. Неужели дождь все испортил? На часах лишь половина девятого. Спускаюсь немного ниже, забрасы­ваю под бережок. И... началось! Вытаскиваю окуня граммов на сто пятьдесят, за ним другого, третьего., четырнадцатого! Примерно за полчаса набил полко­шелки, прежде чем клев угас.

Можно грести домой, да не хочется. К тому же зацепил пескаришку. Азарт, сильнее здравого смысла, заставляет немедля забросить на живца, хотя крючок мелкий — щуку и крупного окуня вряд ли возьмешь.

Убиваю уйму времени, живец становится вялый, опять ловлю на червя. Есть золотое правило — повезло на одну насадку, на нее и лови, не дергайся, не суе­тись. Иначе удачи не видать. Пренебрег и получил урок. Сколько ж надо таких уроков? Впрочем, удача мне уже улыбнулась. Разве этого мало?

Прячу лодку в кусты, сложив в нее снасти и добычу, и отправляюсь проверить грибные местечки. Но седьмое чувство заставляет вернуться. Привя­зываю к леске второй крючок, насаживаю на оба по нескольку крупных червей, лишь тогда ухожу со спокойной душой — авось хватит окунище или голавль. Возвратившись с полиэтиленовым пакетом лисичек, ищу на воде поплавок. Нет поплавка! Сердце бес­покойно стучит, бросаюсь к удилищу и... разоча­ровываюсь. Течение прибило поплавок к бережку, я не заметил его в тени ольховой ветки. Крючки, однако, голенькие, это обстоятельство внушает надежду. Вновь насаживаю червей, забрасываю подальше и, решив дож­даться вечернего клева, вновь ухожу в лес.

Картина повторилась. Пока бродил по брусничнику, черви съедены. Кто озорничает? Пескари, мелкая плотва? Небо к вечеру чистое, солнце катится к еловым макушкам, жизнь на реке оживилась. Вижу, на другом берегу гоняет малька окунь, мгновенно снимаюсь с места, сбоку подкрадываюсь к окуне­вому пиру. Забрасываю под кувшинки, поплавок сразу повело. Окунь берет жадно, резко. Поймал семь штук в считанные минуты. Меж тем окуневое пир­шество переметнулось в заводь, где я стоял раньше. Возвращаюсь не зря. Клев, хоть и не очень частый, но стабильный. Еще с десяток полосатых хищников добавились в увесистую уже кошелку.

Жор прекратился с наступлением сумерек. Смотрю на часы — скоро десять. Над водой струится туман, наползает прохлада, в траве пробуют деревянные голоса коростели. Гребу вверх по течению домой. Когда рыбалка везучая, это совсем не утомительно. Это утром будут стонать плечи...

Мать, глядя на мое искусанное комарами лицо, тяжело вздыхает:

— Мученик.

НОЧНЫЕ ЛЕЩИ

Земляк мой Юра Бредняков, сорока пяти лет, слегка флегматичный с виду, седой, как лунь, завзятый рыболов. В любое время влечет его из Твери в родимую сторонку. Разве крюк — триста верст до Андреаполя, когда вертятся в памяти громадные сизобокие лещи, выловленные на Бросненском озере, десятикилограммовая щука с замшелой аж головой, взятая на блесну на озере Коростино, отливающие золотом красноперки, охочие до червя-навозничка на Баталовском озере? Эх, сторона-сторонка андреаполь-ская! Тихо, неназойливо память о тебе, словно незамутненный ручеек, журчит, журчит... И сколько нас таких, покинувших свою родину, но всегда думающих о ней, сосчитать трудно.

Больше всего нравится Бреднякову ловить на донку с резиновым амортизатором. Как-то выдалось свободное время, записал его короткий и, быть может, поучи­тельный рассказ:

— За ночь, бывает, до тридцати лещей беру,— невозмутимо говорит Юра.—Иные до трех кило, бока сизые, чешуя, как полтинник. Место у меня люби­мое — на Бросненском озере, возле разрушенной церкви. Глубины в нем — громадные, подводный флот держать можно. По справочникам — сорок два метра, местные же говорят, на Никольских плесах до ста и больше. Там же, где я ловлю, восемь-десять, не больше. Самая, как известно, лещевая глубина. И тишина кругом. Домишко один всего жилой, дорога худая, на «Жигуленке» не враз и доедешь, медведи шаста­ют.

Приезжаю под вечерок, располагаюсь поудобнее, что­бы ночью не суетиться. Засветло еще «резинку» раз­бираю, червей наживляю и ставлю. Поводков пять-шесть, а к крайнему поплавочек поярче на уздечке. Когда донка поставлена, он всплывает—видно, куда подкормку бросить. Без подкормки-то ни-ни,— продол­жает он.— Это уж проверено... Так вот, сажусь в лодочку, от поплавка по линии заброса прикармливаю. Крупицей отварной, хлебушком, тестом. Для запаху сухого хлебного кваску подмешаю. Обычная прикорм­ка, доступная.

Важно поклевку хорошо видеть. Иные колокольчик вешают, а я не люблю. Проще делаю — там, где донка идет от колышка с берега, вешаю на леску дере­вянную палочку. Расщеплю ножичком и на самое чуткое место. Когда лещ берет, она качается. Чем крупнее тем осторожнее берет. Качнет — отпустит, качнет — отпустит. Это он так червяка засасывает. Глаза сломаешь, пока выглядываешь, когда подсечку делать. Чтобы видать — фонарь «летучая мышь» рядом ставлю. Лучше, конечно, в закрытый с боков ящик, чтобы на воду отблеска не было.

Подсечку короткую делаю, но резкую. Потом мягко тащу, чтобы поводки не оборвать, но уверенно. Послабление ему нельзя давать, а то заходит кругами. Выволочешь — намаешься, пока усмиришь. Силищи в нем, если крупный, до дура. Мелких, случалось в Лучанях по пяток за раз тащить — другая картина.

Что еще важно — не суетиться, не паниковать. Бывает, в первую ночь — совсем пустой, ни одной поклевки, а во вторую — только и гляди, одна за другой. Прикормка-то не сразу результат дает.

Ну, что еще,— размышляет он, вспоминая премуд­рости ночной охоты на леща.—Конечно, от погоды зависит, это уж, как упакаешь... Шума не делать, вина много не пить... Слушай, чего на слово ве­рить-то? Поедем на следующее лето — сам все испро­буешь, во всем убедишься. Поедем?

Поедем коли будем живы-здоровы. После Юриного рассказа как не поехать? Ведь трехкилограммовых лещей я еще не лавливал...

ВЕТЕР-РЫБОГОН

Приехал по делам в Дмитрове, деревеньку на бере­гу Лучанского озера. Красиво тут—голубая ширь до горизонта, а на ней высокие зеленые шапки — острова День стоял солнечный, с озера устойчиво тянул теп­лый ветерок.

— Порыбачу, пока вы ходите,— сказал мне шофер —
высокий, с непослушными вихрами парень, по имени
Валентин. Принялся собирать бамбуковую трехколенку

К вечеру, управившись, я возвратился к машине Неподалеку, зайдя по колено в озеро, ловил рыбу Валентин. Лихо шуровал, подсекая одну за другой крупных плотвиц. Ведро на берегу было доверху заполнено.

— Обловился малость,— спокойно улыбнулся он —
Поедем что ли?

Куда там! В душе у меня засвербило, мигом скинул ботинки, закатал штаны, взял из машины вторую, покороче, удочку, зашел в воду, теплую, как парное молоко, и так же, как и Валентин, принялся выхватывать плотвиц. Клев был сумасшед­ший, сердце от радости ухало, а трава на берегу, куда я бросал для экономии времени рыбин, вся серебрилась.

Когда кончились черви, Валентин перестал ловить совсем, я же сбегал к ферме, набрал десятка три навозников и продолжал. Он тоже не выдержал, говорит: «Давай, как в баскетбольном матче, выта­щил ты — очко в твою пользу, я — в мою». Бес­шабашная эта «игра» увлекла нас. Лишь при счете 104 на 102 в пользу Валентина я сдался — рука устала.

Через недельку, в выходной, упросил соседа поехать на Лучанское озеро на мотоцикле с коляской. Рыбак он зимний, но согласился, наслушавшись моих вос­торгов.

Денек был ничего себе, почти такой же, как тогда Остановились там же, где в тот раз и Валентин, быстренько снарядили удочки, зашли в воду, забросили. А клева нет. Минут десять прошло, пока засек я мелкого окунишку, потом несколько уклеек откуда-то взялись, их вытащил. И так и сяк про­бовал, по самую грудь забрался в озеро — беспо­лезно. Все вокруг красиво — вода, как зеркало, кувшин­ки вокруг, а рыба спит или уша в глубину.

— Ведро, ведро-о,— укорил сосед с добродушной
усмешкой.

Досадно мне, неловко перед ним, а доказать не­чем. Так и покатили обратно с пустыми кошелками.

Посетовал Валентину на неудачу, он слушал, слу­шал и спрашивает:

— Ветер-то был?

— Ветер?

— Ну, конечно,— отвечает.— Это же очень важно.
Когда ветер в бережок, клев хороший, потому как рыбу
он гонит. Если нет — лучше душу не травить, с лодки
только, у острова...

С тех пор всегда помню: на рыбалке очень важно, какой дует ветер, а еще — в берег или нет.

НА ХВОСТ С ПОДТЯГОМ

Было это на Бросненском озере. Помнится, погодка стояла пасмурная, с северо-западным несильным ветер­ком. На червя не клевало, как я ни ухитрялся. Наученный бывалыми рыбаками в этот раз прихва­тил с собой зимнюю удочку, несколько запасных мор­мышек. Рассказывали, ближе к осени на них неплохо ловится окунь. Что ж, попытаем удачу.

Отпускаю метра три лески с мотовильца, поигрываю мормышкой, на крючок к которой подсадил кусочек червя. И несколько минут не прошло — кивок дернулся. Подсекаю, выуживаю небольшого окуня. За ним другого, третьего... Клюет с ходу, без передыху, но крупной рыбы нет. Поймал около трех десятков, сбил охоту, стал думать, где бы это и каким образом взять окуня покрупнее.

А что если... Где-то я читал, что крупный окунь неплохо ловится на хвост. Взял снова поплавочную удочку, насадил на крючок отрезанный от мелкого полосатика хвост, сделал трехметровую «пору», забросил. Напрасные хлопоты — поплавок, как сонная тетеря. Сменил место дислокации, загреб ближе к берегу с наветренной стороны, где на воде зеленеют островки водорослей. Пробую заякориться — бесполезно, пять метров шнура уходят внатяг. Выходит, подо мной большая ямина.

Чем черт не шутит. Здесь ветер меня не достает, лодку не сносит, забрасываю наобум святых. Поклевки нет и впомине. Потратил бесполезно полчаса, не выни­мая лески, двигаю веслами, направляя лодку еще ближе к берегу. Не может быть, чтобы везде была такая большая глубина. И вдруг! Поклевка очень сильная, леска резко уходит в глубину, пугающую своей чер­нотой, останавливается и после короткой паузы смещается в сторону. Выждав с полминуты, делаю мягкую несильную подсечку. Давненько не чувствовал я на крючке такой тяжести. Удилице изогнулось, наконечник, того и гляди, сломается, однако добыча неотвратимо движется к лодке. «Как же без подсачека?!» — пульсирует в висках тревожная мысль. Уж сколько раз нарывался, упуская крупную рыбу именно по этой причине, и опять...

Как бы там ни было, надеюсь на удачу. Недалеко от борта громадный окунище выруливает на поверхность, стремительно режет спинным плавником воду, отчего она журчит, как ручей. Держа удилище одной рукой, подвожу окуня к лодке и тут же подцепляю его другой рукой под жабры.

Удалось! От напряжения стонет спина, на лбу выступил холодный пот. Без раздумий, лихорадочно пытаюсь втиснуть его в жесткий подсачек, куда там — голова не пролезает в окошко.

Хватаю мешок, в котором вожу собранную лодку, опускаю в него рыбину, туго завязываю петлей из лямок — теперь никуда не уйдет. Мешок прыгает у моих ног, ловить дальше при таком дискомфорте невозмож­но. Подсовываю его одним краем под резиновое надув­ное сиденьице и наконец-то соображаю, что крючок-то с леской и грузилом так и остался в пасти окуня.

Чтобы не тратить время, обрезаю леску, закрепляю новое грузило, привязываю новый крючок, насаживаю на него свежий хвост и опять ловлю. Странно, не клюет. Забрасываю с десяток раз, но поплавок спит на безмятежной воде. Как и прежде, не вынимая лески, слегка налегаю на весла и... поплавок вновь уходит вниз. Подсекаю, ощущая, что вновь мне крупно пове­зет, если удастся вытащить добычу. У лески достало прочности, чтобы я смог заволочь неистового горба­ча прямо в лодку.

Теперь понятно, в чем секрет. Окунь берет, когда наживка движется в воде, подобно блесенке. Взял од­ного, поменьше первых двух, потом одного упустил, потом... По ночам ко мне нередко возвращается этот сон: большое красивое озеро, зыбкий вечерний туманец, изогнутая до нельзя верхушка удилища и вдруг... треск, наконечник обламывается, я тащу рыбину до рези* в пальцах за леску, вижу огромную жадную пасть, выпученные глаза, и учача покидает меня. Окунь уходит, а другие больше не ловятся. Видно, вдоволь наделал я шуму, распугал всех, которые были.

С тех пор ближе к осени нет-нет и пробую
ловить на хвост. Иногда удачливо. Впрочем, столь
крупные, как тогда, ни разу не попадались.

ПЛЮХА И ГЕНЕРАЛ

Всю ночь бодрствовал у костра. Подбрасывал в огонь сухие ветви, пил черный, как деготь, индийский чай, курил, изредка поглядывая в небо. Не нравилось оно мне. Тучи неслись, как оглашенные, то и дело загораживая луну, самолеты не летали, а трава на берегу была без росы. Знать, к дождю дело.

Однако разве помеха—дождь? Лишь бы клевало... Тысячу раз прав русский писатель Шмелев: «Только рыболовы знают, что творится в душе, когда подхо­дишь на зорьке к заводинке, видишь смутные камыши, слышишь сонные всплески рыбы, и расходя­щийся круг воды холодком заливает средце». Правда, в то утро рыба играла вяло...

Так и быть, в пятом часу зарядил — мелкий, настырный, по-осеннему знобкий. Вместе с дождем при­шел тягучий, как жевательная резинка, рассвет, и я увидел, что на противоположном берегу — там, где Волкота вытекает из Тороповского озера, объявился еще один рыбак. Он сидел под навесом и, кажется, наблю­дал за донкой с амортизатором. Во всяком случае, от колышка у его ног тянулся в воду шнур. Рыбак, видимо, приехал поздно вечером. Около полу­ночи было слышно, как гудела машина и мелькал свет фонаря. Я в то время возвращался берегом от деревни Семчинки.

Дождь не ослабевал. У меня была немудреная от него защита — непромокаемая штормовка да кусок полиэтилена, чтобы закрыть колени в лодке. Особо на успех не надеялся, но все же подкачал спустившую за ночь лодку, взял удочку с червями, заплыл в устье, в приметное с давней поры местечко. Опустил крючок за травкой на течении, оно подхватило лес­ку, понесло. Тут же последовала поклевка, и — •серебристая плюшка трепыхается в носу лодки. За ней другая, третья...

Никогда еще прежде плюха не клевала у меня столь жадно, как в тот памятный дождь. За каких-то полчаса все дно лодки было усеяно живым серебром. Иногда я бросал взгляд на берег, в сторону брезентового навеса, под которым сидел рыбак, ловил его внимательный взгляд, но словом мы так и не обмолвились.

К полудню накатила огромная темно-синяя, со зло­вещими черными отливами, туча, разразилась таким ливнем, что невмоготу — поплавка не видно за водным частоколом. И тогда тот, с берега, проникшись, ви­димо, сочувствием ко мне, крикнул:

— Эй, давай сюда?

Я молча откликнулся на приглашение, вытащил лодку на траву, забрался к нему под просторный навес.

— Здорово у тебя, я видел,— человек протянул
мне крепкую, с ухоженными ногтями ладонь.

На вид он был лет пятидесяти. Плотный, кряжис­тый — со смуглым, слегка одутловатым лицом. Экипиров­ка у него оказалась, что надо — теплая летная куртка, прорезиненные штаны, сапожки с широкими короткими голенищами. Сидел он на удобном матер­чатом креслице, рядом с которым стоял деревянный чемоданчик.

— У меня,— продолжал он,— ни одной поклевки,
все черви целы. Ну да бог с ним,— улыбнулся ра­
душно, открыл крышку у чемоданчика, извлек фляжку
в матерчатом чехле, потряс ею в воздухе.— Давай, друг,
по граммульке, не то заболеешь на такой холодрыге.

Мы «приняли по граммульке», закусили бутербро­дами, шоколадом.

— Сервис на рыбалке  не последнее дело,— заметил
он.— Особливо, когда не везет. Ну давай еще по
одной. Добрый коньяк-то, хорошо греет.

Туча ушла за горизонт, дождь прекратился. Я побла­годарил хлебосольного рыбака и переправился на свой берег. Вскоре увидел: выскочивший из леса УАЗик подкатил к навесу, из машины выскочил человек в такой же куртке, что и мой благодетель.

— Ну как, товарищ генерал?— донесся хрипловатый
голос.

Незнакомец, просидевший всю ночь под навесом, досадливо махнул рукой. Они быстро собрались и уехали. Я тоже собрался и пошел вниз к Семчинкам, куда за мной тоже должны были приехать.

— Слушай, ну ты даешь,— удивился мой товарищ —
В такую погоду столько поймал.

— Плюха любит дождь,— поведал я ему убежденно,
ощущая теплую, слегка дурманящую истому от ге­
неральского коньяка.

ХИТРАЯ РЕЧКА

В начале лета наведался в гости давний знакомый из столицы. Решил недельку порыбачить, мозги раз­веять от научных будней. Снасти у него шик: удочка телескопическая японская, леска в ней коничес­кая, чтобы забрасывать далеко, поплавок швейцарс­кий — прочный и чуткий, крючки кованые и тоже иноземные — кажется, из Таиланда, катушка на удочке югославская. В наших, не заезженных столичным братом, местах такие снасти редки.

— Где твоя хваленая Волкота?— спрашивает наутро.
Трогаемся на его легковушке в путь. Ехать до устья Волкоты километров тридцать, из них пятую часть плохой лесной дорогой. Приятель не обеску-ражился, одолел на новенькой «девятке» и высокую колею, и лужи, разлившиеся после недавних затяжных дождей. Вырулили к устью — слева спокойная озерная ширь, из нее вытекает, вся в водорослях, речушка с прозрачной водой.

— Ну вот, приехали...

— Чур я сам, без подсказок,— упреждает меня
москвич.

Что ж, без подсказок так без подсказок. Пока он накачивает резиновую лодку, ухожу с трехколенкой по берегу, заросшему ольхой, орешником, малиной. Вот и первая остановка — между двух ольховых кустов струится узенькая полоска чистой воды. Опускаю в нее леску, поплавок лихо несется по течению и уходит в воду. Чувствую, не зацеп, подсекаю. Оку-нишка попался. За ним другой. Потопал метров пятьдесят по сырому лугу, вижу посреди кувшинок малюсенький черный пятачок— осторожно в него забра­сываю. Грузик на леске для точности утяжеленный. И минуты не прождал, клюнуло — плотвица сорвалась. Жалко, больше здесь клевать не будет — много шуму наделал. Впереди, на повороте реки — приятная лугови­на, на ней одонок. Бережок крутой, обрывистый, река, кажется, чистая. Но чистота эта обманчива.

Что ни заброс, то зацеп, поскольку со дна в изоби­лии растут водоросли. Зная это, пускаю поплавок под самый бережок, где быстрое течение. Минут пять ушло — пара окуней добавилась в подсачке. Не тратя время, подбираюсь к заливчику, усеянному кувшинками, вода в нем стоячая, темная из-за илистого дна. Забрасываю в одно окошко, другое — красноперка клюнула, подсек удачно, затем включились в дело мелкие окунишки. Нет, так не пойдет. Сместился влево, снял сапоги, зашел по колено, нацелился в новое окошко—выловил крупную красноперку. В этой заводи она всегда клюет, но почти никто из заез­жих рыболовов в ней не ловит, боясь оборвать леску, зацепившись ею за кувшинки. А я не бо­юсь — приноровился.

Сотню метров отмахал по сухому берегу к деревне, остановился у Мишкиного омута. Удачное для меня местечко. Окунь, плотва клюет почти всегда, иногда язь хватит. На этот раз повезло не очень — не больше десятка рыбин. Что ж, на том спасибо. Разворачиваюсь, иду по тем же местам, но мед­леннее. Увижу свободное от водорослей пространство — непременно забрасываю. Окушок в окушку, плотвичка к плотвичке, красноперка к красноперке... Главное ника­кой остановки, на Волкоте рыбака ноги кормят. И голова, точнее — опыт. Вообще это очень важно — знать речку, на которой ловишь. Ведь сейчас мой сто­личный друг, очарованный красотой устья, наверняка безуспешно пытает счастья, у меня же полсадка — килограмма три-четыре. Помнится, и сам сколько обманывался, прежде чем не познал характер Волкоты.

Выхожу к устью—так и есть, приятель сидит на лодочке, уныло склонив голову и не глядя на поп­лавок. Я молча кладу садок под машину в траву, ношу сушняк из ближнего леса, развожу костер. Совсем стемнело, когда москвич сдался, поплыл к берегу.

— Какая к богу рыбалка? Я и туда, и сюда.
Играет, а не берет.

— Почему это,— не соглашаюсь.— Рыбалка как ры­
балка,— достаю увесистый подсачек.

— Ну, даешь,— конфузливо улыбается приятель.—
Речка-то — переплюнуть ничего не стоит.

За разговором решили — утром он пройдется по моим местам, которые я ему подробно обрисовал, а я останусь попытать счастья на озере. Договариваемся ловить до обеда.

Погода вязкая — ни дождя, ни солнышка. Сделал несколько забросов в заводи, где ловил москвич, убедился — пустое дело. В такую погоду, как говорят в наших краях, «вся рыба в берегу». Посему заг­нал лодку в тростник, стал ловить на мелкую «пору». Народная мудрость не подвела — вяло клюнуло, повело поплавок—подсекаю подлещика. Жду долго, минут двадцать — опять поклевка, и еще один подлещик мокрит слизью мои рыбацкие штаны. До обеда ни шатко ни валко вытащил семь штук, два сорвалось. И то ладно по такой погоде. Интересно, как там на Волкоте мой гость? Возвращаюсь к машине, уклады­ваю лодку в мешок, собираю снасти, валяюсь безмятеж­но на траве.

Вскоре он выбирается из кустов с изможденным лицом, в сердцах швыряет свой «телескоп» под ноги.

— Ума не приложу, как ты вчера поймал. Я четыре крючка оборвал, два поплавка, наконечник сломал!..

Я знаю, мой товарищ не дилетант в рыбалке — ловил катранов и кефаль на Черном море, форель в горной речке на Кавказе. Но что это значит по сравнению с Волкотой и другими, ей подобными среднерусскими речушками? Внешне они неброские, неприметные невелички, однако у каждой свой норов, свои особенности. Хочешь взять рыбу — уважай речку, познай ее характер. Иначе получишь горький урок.

Собственно, подобные уроки и получают каждый год приезжающие сюда дикарями москвичи. За исклю­чением тех, кто хорошо тут освоился. Днями сидят, бывает, в устье, на озере, разъезжают на моторках с шикарными снастями и всегда удивляются, как можно ловить на Волкоте рыбу? Можно и весьма неплохо.

Два дня спустя мой друг убедился в этом — высидел на Мишкином омуте таких двух горбачей, каких и я никогда там не лавливал.

ОШИБКА

Миг беды, как и миг удачи, порой непредсказуем. Сколько часто мы оказываемся лишь на волосок от них. Проскользнут рядом, обожгут будто бы ненароком и забудутся со временем.

В прошлом году Алешке, моему сыну, на Волкоте здорово повезло — поймал несколько крупных окуней. Воспоминание об удаче вдохновляет его и в это лето.

— Поедем на Волкоту, поедем на Вол коту,— слышу
от него несколько дней.

На счастье объявляется родственник Анатолий — за двое суток одолел на новенькой, только что купленной «Ладе» две тысячи верст от Мурманска и тоже рвется на рыбалку именно сюда, на любимые свои местечки. Анатолий сосредоточен, деловит и почти всегда удачлив. Лишь приехали, натянул до подбородка японские сапоги-костюм, забрался по грудь в речку и пошел, куда нравится.

У нас таких сапог нет, поэтому уходим ниже к деревушке Семчинки, где сухие и доступные берега. По воде расходятся круги, рыба играет лихо, но клюет средне и одна мелкота — окунишки, плотвички. Так себе, в общем-то. Проходит час, другой, а в садке не густо.

По реке продираются на плоскодонке двое дере­венских — видно, сети ставили.

— Эй, мужики, там одного, в сапогах, не видели? —
спрашиваю.

— В красной шапочке, что ли?

— Ну да.

— Ви-идели,— дружно кивают мужики.— О-от та­
ких,— один из них, помоложе, рубит ладонью по лок­
тю,— язей хапает.

Чувствуется, не шутит. Настроение у нас с Алешкой минорное, собираем удочки, возвращаемся вверх. Издали алеет над рекой красная шапочка — Анатолий стоит в воде почти там же, как и заходил. Аккуратно заб-расывает на середину, где деревенские сделали прорез в тине, чтобы забрасывать сети.

— Дядь Толь, поймал?— спрашивает Алешка.
Анатолий, не спуская глаз с поплавка, достает из

садка небольшого язька.

— И все?

Он поднимает садок, в нем ворочается еще один, огромный — килограмма на два — язище.

Ну что нам остается? Солнце еще высоко, Анатолий до темноты наверняка из воды не выберется. Скрепя сердце разбираю вновь удочку, забираюсь по пояс в реку, смутно надеясь на удачу. Сын остается на берегу, наблюдает сразу за нами двоими. На удивление спорко стала клевать плотва — чем глубже, тем крупнее. Захожу подальше, забрасываю — поплавок ухо­дит «на потоп», рука произвольно делает подсечку, удочка сгибается.

— Упустишь, не прощу,— кричит с берега Алешка.
Не упустил. Не язь, однако, здоровенная плотвица —

такие на Двине ловятся лишь на донку. Алешка радостно пляшет на берегу. И тут я делаю непрости­тельную ошибку. Мне хочется быстрее забросить туда, где клюнула эта плотвица, и я с размаху бросаю ее на берег. Бросаю и сразу же осознаю, что там, в осоке, сыро, путано, и рыба может пропасть.

Сын несется за упавшей рыбиной и отскакивает в сторону.

— Ты чего? — недоброе предчувствие шевельнулось в
груди.

— Змея,— говорит он без страха, но с интересом.

— Змея?!

Мигом выскакиваю из реки, бегу к сыну. Он стоит перед гнилой бревнушкой, оставшейся от мостика через ручеек. На ней, свернувшись в круг, лежит жирная коричневая, с черными зигзагами на спине гадюка. Рядом, в ямке с черной болотной водой, трепыхается плотвица. Гадюка словно не замечает ни нас, ни рыбину — размечталась, видно, на солнышке.

— Папка, я ее удочкой прогоню,— говорит Алешка.

— Не надо, она здесь хозяйка.

— Жалко,— вздыхает он.— Такая рыбина.
Анатолий меж тем выбирается на берег, говорит, что

пора бы собираться домой. Рассказываем ему напе­ребой о змее. Он не удивляется.

— Да там их не одна. Там их целый гадюшник.
Пусть себе живут.

— Дядь Толь, а как ты язя поймал?— спрашивает
Алешка.

— Ну как. Очень просто,— солидно, растягивая сло­
ва, отвечает он.— Стою, понимаешь, Алеш, у берега,
вспоминаю — вроде бы под кустом в прошлом году
окунь крупный брал. Забрасываю — чувствую вроде как
зацеп. Я удочку вверх — вижу: леска струной и в тра­
ву пошла. Я сильней тащу — у него голова высунулась.
«Ну,— думаю,— раз воздуху хватил, никуда теперь не
уйдешь». Леску рукой в натяг держу, сам к нему
подбираюсь. Подобрался, сразу его за жабры и в са­
док. Обычное дело.

— Да, обычное,— с сожалением за нашу неудачу
говорит Алешка.

Мы едем домой в темноте, долго одолевая лужи в перелеске, и я думаю: «Что, если бы Алешка не заметил змею и она бы его укусила. Б-р-р». От этих мыслей не по себе. Как хорошо, как удачно все обошлось.

— Ты меня простил, сын?— спрашиваю.

— За что?

— За то, что плотвицу к змее бросил.

— Прости-ил,— говорит сын великодушно, думая уже
о чем-то другом.

ПРИНОРОВИЛСЯ

Щуки в Западной Двине и Волкоте водятся и не­маленькие. Этим летом напротив моего дома на живца выудили хищницу на шесть килограммов. Я тоже люблю ловить на живца.

В июньский полдень прикатил на велосипеде к Ерохину, деревушка километрах в пятнадцати ниже Андреаполя. На указателе значится не Ерохино, а Ерохима. «Пошутили» поляки, строившие бетонную доро­гу к нефтеперекачивающей станции. Провели, видимо, не без умысла аналогию с Хиросимой. Основания есть — у Ерохина унылый вид и никакой перспективы, хотя природа вокруг удивительно красива — березовый и хвойный лес, малиновые делянки, морошковый мошок, брусничник, и совсем близко, в полсотне метров, За-падная Двина.

Правее деревни река делает полукруг. Здесь она довольно глубока — метров до четырех. Лет двадцать назад один мой знакомый успешно лавливал на этом месте угрей, ставя переметы на ночь. Теперь об угрях только легенды, но язь, голавль, окунь и ьцука держатся стойко. Наперекор тотальной химизации, бра­коньерству, все более изощренному с развитием тех­нической мысли...

Но с пескарем — проблема. Не знающий реки ума­
ется, ни одного не поймает. А без пескаря, какая
живцовая рыбалка? Пескарь — живец классный, превы­
ше уклеи и быстрянки. Разве что елец, окунь и
ерш могут сравниться с ним по живучести. Но на
окуня и ерша щука берет хуже. Мое преимущество —
я знаю, где пескари, я знаю, где они клюют
всегда, независимо от погоды. На окраине Ерохина
в Двину впадает Лососня — речушка с прозрачной студе­
ной водой. Некогда в ней водилась форель, именуемая
по-здешнему лосоской. Сейчас лососок мало — ловят их
чаще всего в мае, зато пескари в устье речушки
в достатке. Войдешь по колено, помутишь воду,
вороша ступнями донный песок, набежит прожорливая
стая.

Поставил ведерко на берегу, забросил в пескари-ное местечко — поклевки одна за другой. Жаль, крупно­ват пескарь—нагулял жиру за лето, такого окуню не заглотить. Врочем, собрался-то ловить щук. Для этого, кроме живцовой бамбуковой удочки, прихатил с собой телескопическую — с упругим и сильным наконечником. Леска на ней ноль четыре, поводок двойной, попла­вок больше обычного раза в три — из пенопласта, круп­ный двойник. Опытом проверено — посадишь живца на мелкий крючок—учачи не видать, живец останется в щучьем брюхе, крючок вылетит сквозь пасть, как миленький.

Пошел от Ерохина направо к омутам, глубина — от берега, течение спокойное, ельцы на середине поигрывают. Забрасываю за тросту, но не даю живцу в нее убежать. Иначе леску запутает, при подтяге оборвется — губа у пескаря нежная. Без толку ходил часа полтора — двух живцов потерял. Перехожу ру­чей — напротив деревни несколько хороших заводей, пробую в них. Сделал заброс, живец поиграл несколько секунд, и поплавок мощно повело дальше от берега. Сердце екнуло. Взяла... Неужели взяла? Взяла — это уж определенно. Леска туго, до звона натягивается. «Жаль, не прихватил подсачек»,— мелькает мысль, но что теперь сожалеть?

Кажется, пора тащить. Мягко поднимаю удилище, а конец его гнется к воде — значит, щука не ма­ленькая. Ощущаю по резким, неровным толчкам, как мечется она в глубине. Вывернулось на миг, мелькну­ло желто-белое брюхо и исчезло. Подвожу хищницу осторожно мимо прибрежных водорослей, и тут она делает последний отчаянный рывок, срывая колечко на наконечнике, и стремительно несется в глубину. Ругаю себя худыми словами — видел накануне — слабо держится колечко, а не закрепил. Впрочем, паниковать рано — леска прочная, двойник надежный... Кручу катушку, опять выводя рыбину к берегу. Вот она тяжело вертухнулась в прибрежной траве. Тащу дальше на луговину, падаю, оступившись, на колени — передо мной щучья пасть с торчащей из нее леской. Мгно­вение мы смотрим, тяжело дыша, в глаза друг другу, потом щука начинает прыгать. «Не-ет, теперь ты моя,— мысленно кричу я себе.— Моя-а-а!»

Аппетит приходит во время еды, а если хорошоберет рыба, во время ловли. Забрасываю, приделав колечко и насадив свеженького живца, в ту же за­водь, вылавливаю еще одну щуку. Первая килограмма на два, эта — граммов на восемьсот, но тащить было, пожалуй, потяжелее. Поди их разбери, щук-то. Потом выше по реке быстро взял приличного окуня. Настроение славное, время, как говорится, детское, должен поймать еще. Должен...

Увы, везение кончилось. Допоздна бродил — одна заводь заманчивее другой, а щуки нет. Леску оборвал — пришлось заново снаряжать, пяток живцов потерял — уснули, но так ни разу и не «взяла», не пожелала. Сажусь на велосипед, еду домой, ощущая за спиной приятную влажную тяжесть. Знаю, неделя пройдет, снова засвербит в душе, потянет сюда, в щучьи заводи. И снова взволнуется, застучит сердце, когда уйдет под воду поплавок. Когда она там, в глубине, заглатывает живца, ты еще не знаешь, большая она или маленькая, и ощущение азарта одинаково.

Всяк, впрочем, удит на живца по-своему. Трагически погибший несколько лет назад детский мой товарищ Женя Васильев не раз давал предметные уроки. Рыба, как говорится, шла ему в руки. В весенний жор по два десятка приносил в заплечном мешке. А везенье оттого, что речку изучил, как пять паль­цев — где пескарь, щука, голавль. Был у него любимый мысок в Кошелевке — встанет в заколенниках, пустит живца по течению к широкой заводи, подтянет, опять пустит. Даже в глухой сезон щука не выдерживала, наглядевшись на живца, брала.

А однажды на песчахинских прудах видел я, как ловит знакомый шофер Марков. Забрался на остатки плотины, обстреливает из спиннинга заводи на расстоя­нии сорока-пятидесяти метров. Только вместо блесны у него крупная плотвица, насаженная под верхний плавник. Есть и поплавок— шарик из пенопласта.

— Берет,— спрашиваю.

— Угу. Шешнадцать взял.

— А я две всего.

— Приноровиться надо,— смеется Марков.— Тут та­
ким вот макаром, в другом месте иначе, по бере-
жочку, да по заводькам с удочкой.

Смотрю, еще одну щуку тащит Марков-то. Спокойно
так, с улыбочкой. Хорошо приноровился, а мне
досадно — плохо приноравливаюсь...

ЛАКОМСТВО ДЛЯ ПОДЛЕЩИКА

Помню, заспорили в рыбацком кругу, ловится лещ в верховьях Западной Двины иль нет.

— Что спорить? Сам видел — москвич на катамаране
стоял, о-от такого ухватил,— показывает один невероят­
ный размер выловленной рыбы.

— Сколь рыбачу, ни разу не слыхал про лещей-то,
что они в верховьях берут,— не соглашается другой.

— Леща, может быть, и нет, но подлещик был.
Лет двадцать назад, пацаненком приходилось,— встре­
вает в разговор третий.

Большая это наука — взять рыбу, тем более крупную, в наше время. Кончилась пора, когда можно было, прицепив к любой палке леску с крючком, насадить червя и быть с добычей. К сожалению, иные провинциальные рыболовы в ностальгических воспоми­наниях отстают от столичных в технике выуживания рыбы. И я в былые дни никогда не лавливал с приманкой, считая, ненужная затея. ан нет, жизнь заставила. Как говорится, век живи — век учись.

Так вот, есть в верховьях лещ, тем более — подле­щик. И брать их нужно с приманкой. Обычный хлебный мякиш посыпаешь сухим кваском, добавляешь перловой крупицы, все это перемешиваешь — приманка готова. Квас важен для ароматного запаха, крупа по мере того, как размякает хлеб в воде, отваливается от него, дразня рыбу.

...Бросил за спину мешок с резиновой лодкой, сунул в карман штормовки приманку, банки с червя­ми и шитиками и коробку с запасными ключками и грузилами, приехал полчаса спустя на знакомое место — туда, где река вытекает из Бобровецкого озера. Берег сухой, высокий, заросший сосняком, лишь кое-где склонились над водой молодые дубки. Вечерок тихий, теплый, рыба поигрывает уже полегоньку, комарье стервенеет.

В широкой округлой заводи со стоячей водой раз­бросал хлебные шарики и уплыл по другим заводям.

Скудененький улов — пяток мелких окуней. И то ладно по нынешним временам. А солнце уж на еловые макушки садится — пора к прикормленному месту спешить. Осторожненько, со стороны загреб в водо­росли, чтобы лодку не сносило, смотрю — там, куда приваду бросал, рыба не играет. Дно тут илистое, течения нет — верховая рыбка не держится. Тут под­лещик хозяин, нередко плюха схватит — так местные рыбаки называют густеру. Глубина, знаю, небольшая — метра полтора, в половину ее делаю «пору», забрасываю на шитика. Поплавок становится торчком, замер на одной точке. Прошло минут пять, дрогнул слегка и замер, снова дрогнул и пошел нежно в сторону. Подсекаю подлещика. Насадил свежего шитика, забро­сил, выждал несколько минут — другого подлещика засек. Семерых выловил часа за полтора, пока тем­неть не начало. Сыпанул, прежде чем сойти на берег, порцию прикормки для ночного лакомства.

Развел костери к, скоротал несколько часов, а утреч­ком, до восхода, опять поплыл к своей заводи, наб­росал шариков, взялся ловить. Не часто, но клевало — еще три подлещика и несколько плюх добавилось к прежнему улову. Однако лишь солнце взошло, клев прекратился. Так уж повелось, вечером берет подлещик поздно, утром рано.

Что ж, можно и домой возвращаться. Не беда, что лещ не попался. В другой раз, возможно, повезет больше. Слышу шлепки по воде — несколько байдарок идут ходом вниз по реке. Притормозили, спрашивают, ловится или нет. Нет, вру, не ловится. Жалко мне своего местечка. Одно такое знаю, где подлещик держится в верховьях. Впрочем, чтобы поймать его, нау­ку надо достичь: в какое время ловить, чем подкармливать, на какую насадку ловить, в какое место забрасывать. Сделаешь что-либо иначе, без улова останешься.

В споре том рыбацком я помалкивал. Не знаю, правильно сделал или нет?

НА ЗАКИДУШКИ

Приехал из деревни Козловов старейший учитель Новиков — заядлый охотник и рыбак. Поговорили о том, о сем, чайку испили. На прощание он спрашивает:

— Как нынче с уловом?

— Неважно.

— Это уж точно. Браконьеры электросаками реку
прошерстили... Слушай, а на закидушки не пробовал?

— Как это?

— Проще пареной репы. Берешь леску ноль пять,
привязываешь крючок побольше, позанозистее, наса­
живаешь личинку миноги и бросаешь под корешек.
Простенько и со вкусом,— смеется,— а главное — ло­
вишь там, где с переметом и с удочкой не развер­
нуться, куда рыба на ночь приходит.

В самом деле — проще некуда, настолько просто, что додуматься трудно. Не откладывая надолго, решил я совет Новикова на практике испробовать. И не где-ни­будь, а в самом городе, возле железнодорожного моста. Ольха здесь густая, дремучая, бережок обрывистый, сразу от него глубоко. Накопал в местах с илистым дном десяток личинок миноги, нарезал леску на куски не более полутора метров, на один конец — крючок, на другой — заостренную топориком палку. Под вечерок отчалил от мостков, приплыл к мосту. Ставить закидушки решил с лодки, в самых недоступных с берега мес­течках. Колышек во дно, личинку на крючок. Все десять мигом поставил, домой возвратился.

Утром с рассветом приплыл, снимать начал. Вытаски­ваю первую закидушку — насадки нет, ключок сломан. Сердце рыбацкое взволновалось — сам по себе не мог крючок сломаться, голавль или язь на такое способны. Вторую закидушку проверяю — личинка целехонькая, но вялая, почти уснувшая, на третьем — вся изжеванная, безжизненная. Четвертая... Вижу, туго натянутую леску водит по сторонам, чья-то черная спина режет воду кругами. Колышек в руки, тащу без раздумий — леска-то толстая, выдержит. Красавец голавль граммов на шестьсот судорожно хватает ртом воздух! Давненько я их не лавливал. На следующем — тоже голавль, только помельче, затем окунь приличный... Больше всего уди­вило: на последнюю закидушку елец взялся — огромный, словно тихоокеанская селедка, которую нам в армии подавали к столу, как ни странно, с кашей. Я таких ельцов и не видывал в Западной Двине.

Килограмма полтора взял на закидушки-то, нормаль­но. Так что, ежели выпало вам ловить на реке иль на озере с заросшими берегами и есть у вас под рукой лодочка иль сапоги-заколенники, не отчаивайтесь, когда не клюет на обычную удочку. Наделайте за­кидушек, заберитесь с ними в самые дремучие за­росли, где нога человека не ступала, поставьте их под корешок. Рыба, как и зверь, подальше от человека держится.

...Новикова с той поры я не видел, не выпадало как-то. Увижу, спасибо скажу за простую науку.

НЕПОЙМАННЫЙ COM

Изредка в наших краях проходят слухи. То поймали, мол, угря на порогах в верховьях Двины, то пуд форели взял заезжий рыболов на речке Лобнянке... Но больше всего слухов про сомов, хбтя водятся они у нас лишь в двух реках — Торопе и Меже. Год назад рассказывали: бросили мужики динамит в Сомин вир, что на Торопе, сомов всплыло — свиней неделю кор­мили в ближайших деревнях. Нынче говорят: пошли мужики с кригой по реке — думали, бревно попалось, выбросить хотели, а это сом на тридцать килограм­мов. Разрубили — всем хватило.

Слухи будоражат душу, не дают покоя, заставляя в один прекрасный миг собрать рыбацкие манатки и двинуться в путь: авось не зря колоколят. Так и я однажды испытал судьбу на Торопе. Загодя прочитал все про сомов—про испытанный квок, про то, что вечером сом всплывает к поверхности и издает характер­ные звуки, что берет лучше ночью на лягушку, крупного живца и жареного цыпленка.

Вооружившись знаниями и двумя донками с милли­метровой леской и крупными тройниками, отправился. Ехать от Андреаполя километров пятьдесят. Народу в автобусе полно, знакомые интересуются, куда путь держу, на какое озеро, отвечаю уклончиво: видно, мол, будет.

Если скажу, что еду на Торопу сома ловить, все равно не поверят, посмеются. Какие, мол, сомы на Торопе — речка-то маленькая. Не речка — речушка в верховьях-то. Только я к скептикам отношусь скепти­чески. Говорят так скорее дилетанты, не знающие Торопы. И в верховьях она местами широка, и омутов предостаточно. Не раз хаживал ее берегами, ловил в тихих глубоких заводях крупную плотву на шитика, видел, как играет на зорьке крупная рыба. К тому же ямину для ловли выбрал не по наитию, у здешних жителей кое-что разузнал. Там, где в кригу сом попался, собираюсь ловить.

От Воскресенского часа полтора шел пешком до моста через Торопу, свернул налево, на широкий и красивый луг, уставленный одонками свежескошенного сена. Дви­нулся дальше по набитой тропке вдоль берега, сразу попал в облачко мошкары. Облепила со всех сторон, набилась за воротник. Пришлось достать рипудин, на­мазаться. Мошкара пирует— это хорошо, знать к устой­чивой погоде. Минут через сорок в лесу на изгибе реки остановился, увидел язя с отгрызенной головой. Выдра, должно быть, озорничала. Неподалеку и решил ловить — глухие, словно бездонные заводи приворожили. Озадачило, правда: ни одна рыбешка не играет, а мне живцы нужны, я для них шитиков с собой прихватил.

Натаскал загодя сушняка из леса, пошел за живцами. На удивление быстро повезло — подцепил двух довольно крупных плотвиц. Не мешкая, бросил донки. На леске тяжелые грузы, чтобы живцы не запутали снасть. Поплавки крупные, из белого пенопласта. Время еще раннее, солнце высоко, взялся плотву ловить на шитика в другой заводи. Нечасто, но ровно поклевывало — с десяток подсек, пока солнце за лес покатилось.

Пристроился у костерка, чаю вскипятил. Покуриваю потихоньку. Слышу, потрескивает в кустах, насторожил­ся: вдруг медведь шастает, место-то глухое. Нет, не медведь, мужик с удочкой. Подошел, попросил закурить.

— На «резинку»? — спрашивает.

— На живцов донки поставил.

— Рыба тут есть, и крупная.

— Сом, говорят, есть.

— И сом... Тут не знаю, а на Мантихе водится,—
смотрит с улыбочкой.— А ты че, сома решил взять, да?

— А кто попадется.

— Ну давай, давай,— он потопал дальше, в сторону
большака. Прошел немного, обернулся.— Не вытащить
будет, зови на помощь,— хитро щурит глаза.

Незаметно обняла все окрест ночь, я зажег фанарик, сходил к донкам, поплавки дремлют на воде. Вдруг где-то в стороне, слева, откуда пришел мужик, раздался какой-то странный звук, словно кто-то причмо­кивал на воде. Вмиг вспомнилось, что в теплую погоду сомы подвсплывают и издают похожие звуки. Я с фона­рем пошел в сторону этих звуков. Вот они ближе, ближе, потом прекратились. Выключил фонарь, постоял, не двигаясь, звуки повторились. Вытащил одну из донок, перенес ее сюда, забросил при свете фонаря под другой берег, откуда раздавалось чмоканье. Возвратился — тот самый мужчина сидит у костра.

— Я тут недалеко. Скучно одному.
Разговорились о том о сем — о летающих тарелках,

о Ельцине. О рыбалке ни слова, держим про себя свой секрет. Загадочный какой-то мужик. Так слово за слово, рассвета дождались. Он опять ушел на свое стой­бище, к своим донкам. Поплавок уже без фонаря виден, рассветает. Первая, как стояла, так и стоит, а вторая... О сколько их, горестных таких минут, было на рыбалке и никак к ним не привыкнуть! Комель удилища лежит на берегу, вершок утоплен в воде, поп­лавка не видно. Серце у меня так и подскочило — вижу, ведет вершок в сторону, приподнял удилище — где там, леска внатяг, как струна. Потом ослабла, к моему берегу пошла, остановилась. Решаю немного выждать: вдруг бросила рыбина живца? Подождал, берусь за удилище, на конце тяжесть, ни туда, ни сюда.

— Ну как, взяла?

Сосед мой, оказывается, объявился.

— Взяла,— говорю, а голос дрожит.

— Тащи тогда. Сом, не иначе.

Тащу изо всех сил и... берег под моими ногами обваливается, а я боком лечу в воду. Не отпуская удилища, лихорадочно выскакиваю на сухое.

— Здоровенный, собака,— сочувствует мужчина.— А
ну-к дай, я попробую.

Как бы не так. Не-ет, сома я сам возьму. Снова тащу и даже сдвинуть не могу.

— Коряга, должно быть,— невозмутимо говорит муж­
чина.— Их тут много, на дне-то.

— Какая еще коряга? Я ж видел, как водило!
Одежда вся ко мне прилипла, в сапогах хлюпает,

но что мне до этого, если сом сидит на крючке!

— У тебя жилка какая?— спрашивает мужчина.

— Миллиметровка.

— Ну так тащи, выдержит,— советует он мне.—
Только за нее и тащи.

Я вскакиваю в воду, хватаюсь за леску, наматываю ее на рукав штормовки и тащу, тащу... Сердце бьется, готово из груди выскочить. Мне чудится сом, огромный такой, пуда на два сомище, и как я еду с ним в автобусе, и как с завистью смотрят на меня пассажиры. И как я его сфотографирую и буду пока­зывать всем знакомым в городе.

И тут... леска резко ослабевает, я падаю на берег, весь в иле, чумазый, как черт. Все у меня внутри разом обрывается. Мужик подскакивает, поднимает вы­павшее из моих рук удилище, тащит леску на берег, и я вижу, что на крючке болтается плотвица и та­щится здоровенный гнилой сук, отломившийся в воде от ствола дерева.

Мужик хохочем во весь голос и я тоже почему-то хохочу нервным таким, срывающимся хохотком.

— Надо ж, мать е так,— говорит он, успокоившись.— А я и сам подумал, что сом. Есть они тут, паразиты, е-есть...

Мы покурили, повздыхали, потом он ушел к себе ловить плотву, мне же ловить больше не хотелось. Наскоро обсохнув у костра, я пошел к мосту, остановил первую попутку и уехал домой.

В то лето я еще несколько раз ездил на Торопу. Непойманный сом не давал мне покоя. Мне почему-то казалось иногда, что, может быть, он, сом-то, и затащил тогда живца под корягу, ведь груз на леске был не­маленький, живцу не под силу. Затем все как-то ушло на задний план за житейскими заботами. Но вот нынешним летом услышал опять, что поймали в том месте, где я был тогда, сома на два пуда, и зазнудило в душе. Нынче собираюсь поехать на Торопу.

ОСЕННЯЯ ЗАБАВА

Октябрьский маросей шуршит себе да шуршит. Река, пронизанная им, казалось бы, безжизненна. Берега ее неуютны, все в пожухлой липовой листве. Что ж, про­щайте летние забавы. Прощайте до следующей благосло­венной поры. Впрочем, и по осени есть у меня своя забава, есть день и утро, когда вновь возгорается в душе рыбацкий азарт. Случается это в пору глухого, тоскливого предзимья, когда уж и белые мушки закуро­лесили, и первый тонкий ледок по ночам обрамляет берега Западной Двины.

Выхожу пополудни в сапогах-заколенниках и штор­мовке из дому, прихватив с собой совковую лопату с длинной ручкой и алюминиевый бидончик. Иду берегом, мокря штаны в осоке, продираясь сквозь заросли облезлой черемухи, на которой кой-где остались хвачен­ные морозцем терпко-сладкие ягодки. Вот и нужное место. Оставил бидончик на берегу, шагнул в воду пог­лубже, копнул лопатой ил, вывернул его на берег, стал разгребать — нет удачи. Снова выхватил лопатой кучку ила, за ней другую... Со стороны, конечно, странное зрелище для несведущего человека.

Наконец-то повезло. В очередной кучке ила сверкнула упругая матовая змейка, рядом с нею другая извивается, помельче. Бросил их в бидончик, заполненный водой — загружились хороводом по стенке. Добрый час елозил по реке, пока не набрал два десятка. Спина под штормовкой вся мокрая, волосы слиплись на горячем лбу. Нелегкая эта работа добывать с речного дна личинок миноги. Тонну ила выволок, а, может, и больше, чтобы запастись драгоценной наживкой.

Теперь и за главное дело можно взяться. Достаю из чулана снасти, накачиваю резиновую лодку, переправля­юсь на другой берег. Снасти, собственно, немудреные — капроновые шнуры метров по восемь, на каждом по три крючка и по гайке — груз, чтобы не сносило крючки течение. Здесь, на левом берегу Западной Двины, немало ручьев, и там, где они впадают в реку, держится налим, любитель холодной и чистой воды. В эту пору по ночам он резв и азартен, выходя на свои охоты. Дно у берега каменистое с топляком, оставшимся от многолетних сплавов, и все это создает налиму вполне комфортные условия для обитания.

Забрасываю снасти, привязываю их к колышкам, ко­лышки втыкаю в дно, рядом с берегом — так, чтобы не видно было постороннему глазу. Остается в волнении дождаться утра. Как знать, может быть, за год и ушел налим с этих мест, может, появилось в воде нечто, что ему не по вкусу? Ведь год от года меньше налима в Западной Двине. Помнится, лет тридцать назад руками ловили под камнями, а теперешние пацаны этого и не знают. Однако чем труднее взять налима, тем интереснее рыбалка.

...Рассвет пришел холодный, но без дождя. Снова вытаскиваю со двора свою лодочку, подкачиваю, гребу в утренней ядреной тиши туда, где стоят снасти. В душе все еще вертится сомнение, ведь два последних года мне сильно не везло — всего-то по два мелких налимчика, коту пришлось отдать. Но были когда-то и удачи — так и стоит в глазах огромный двухкилог­раммовый, похожий на питончика, пятнистый хищник. Печень его заняла сковородку целиком. Неужто пере­велись такие?

Тихо причаливаю к берегу и багорком подцепляю первый шнур. Беру его в руку и сразу ощущаю мелкое подрагивание — есть добыча. Неспеша выбираю переме-тик, и вот он, первый в этом году налимчик. Граммов эдак на двести, за ним второй — такой же по величине. Удачное начало. Бросаю их в подсачек, плыву выше по течению. Увы, два последующих перемета пусты, хотя вьюны (у нас личинок миноги называют вьюнами) и не уснули, бодренькие. Осталось еще два места на быстрине напротив старого фильтра от водокачки. Пригибаясь под ветвями сиротливо стоя­щей ольхи, выхожу на укромный пятачок сухого бе­рега. Шнуры видны в чистой воде, один почему-то снесло. Беру его в руки и чувствую, как мечется на другом его конце рыбина. Не медля вытаскиваю на берег и вижу на последнем крючке... щуку грам­мов на пятьсот. А налима нет, убоялся, видимо. Зато на последнем переметике еще три налимчика—они, словно близнецы с теми, двумя первыми. Жаль, не попалось ни одного крупного.

Пять налимчиков и щучка — будет хорошая уха иль жаренка. И все же невесело на душе. Опять приходят на память былые деньки — бывало, отвернешь корягу — под ней налим, под другой — побоеха (так здесь именуют речных бычков). Когда я видел последнюю побоеху? «Пет семь назад... Что-то неотвратимо печальное происходит в воде, хотя нет в верховьях больших экологических отравителей. Думаю о том, что незаметно, но приближается время, когда угаснет жизнь в этой чудесной русской реке.

Умрет река, выживет ли человек?

Кириллов Валерий Яковлевич

МАЛАЯ РЫБАЦКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ

Редактор Д. Борисов

Художник В. Варламов

Технический редактор А. Богданова

Корректор Т. Нестерова

Сдано в набор 20.05.91. Подписано к печати 21.10.91 г. Формат 84Х 108 1/32- Бумага тип. № 2. Печать офсетная. Усл. печ. л. 11,13. Усл. кр.-отт. 11,34. Уч.-изд. л. 10,89. Тираж 10000 экз. Заказ 1751. Отпускная цена изд-ва 4 р.

Малое предприятие по изданию и реализации книжной продукции

«Книжный клуб». 170000, Тверь, улица Радищева, 41/30.

Тверская областная типография. 170000, Тверь, Студенческий пер., 28

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры