Что ж, душа, с тобою мы в расчете…»

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 24 из 130Следующая ⇒

76. ПЕСНЯ СТЕПЕЙ

Никого не люблю — только ветер один,

Да ночлег под телегою в поле,

Только ветер один с черноморских равнин,

Да веселую вольную волю.

Да в широкой степи одинокий костер,

Да высокие звездные очи,

Да на шали твоей молдаванский узор,

Да любовь — летней ночи короче!

77. «Что ж, душа, с тобою мы в расчете…»

Что ж, душа, с тобою мы в расчете,

Возвращаю гладкое кольцо.

Пусть тряхнет на позднем повороте,

Пусть ударит дождиком в лицо.

Как жилось, как пелось, как любилось —

Всё скажи с последней прямотой.

И в кого ты только уродилась

Русскою скуластой смуглотой?

О цыганка милая, когда бы

Мог я лечь к тебе в костер травы!

Но твои колени слишком слабы

Для такой тяжелой головы.

И уж не могу я верить счастью,

Если, и жалея, и кляня,

Ты глядишь с неизъяснимой страстью

Сквозь слезу разлуки на меня…

78. «Сонной, глухой тишиной наливаются в августе ночи…»

Сонной, глухой тишиной наливаются в августе ночи,

Не умолкает кузнечик во мгле опустевших полей.

Реже выходим гулять мы, и встречи и взгляды короче,

Ниже мохнатые звезды, и всё мне молчать тяжелей,

Слышишь, ударилось яблоко, продребезжала телега?

Скоро созревшее слово в горячую пыль упадет.

Вот и задумай желанье, пока разгорается Вега,

Ветер, как вздох, затихает и месяц над садом встает.

79. НОЧНОЙ ПЕШЕХОД

(П. А. ФЕДОТОВ)

Что́ стихи, что́ таинства Киприды,

Если барабаны — как гроза,

Если в пестрых будках инвалиды

Пучат оловянные глаза?

Где-то море, свежесть винограда,

Вольности священная пора,—

А вокруг сверкание парада

И громоподобное «ура!».

Павловск. Петергоф. Ораниенбаум.

Крики чаек. Темно-бурый март.

Заскрипел медлительный шлагбаум,

Веером легла колода карт.

Славного поместья арендатор,

В синей мгле — воздушном молоке —

Рвет мороз плюмажный император

Вдоль Невы на сером рысаке.

Черкает страницу цензор истый,

Кружится мазурка до утра,

И во льдах Сибири декабристы

Под землей цитируют Marat.

Долго ночь копила нетерпенье…

Дождь царапал льдинками виски.

Черный норд, наперекор теченью,

Всё стругал рубанком гребешки.

Ухнул выстрел. Пробкою притерло

К небу взморья бревна и гробы,

И Неве перехватило горло,

И, седая, встала на дыбы.

Крутой непогодой он выгнан из дому…

Он грудь открывает простору ветров,

Он рад этой ночи и буйству такому,

Ныряющим яликам, выстрелам, грому,

Дыханию взморья и скрипу мостов.

В прерывистом, бурном дыханье норд-оста

Шагает он в дождь, не покрыв головы,

Простой человек невысокого роста,

А мост под ногою трещит, как береста,

И роет быками стремнину Невы.

Разорваны в клочья бегущие тучи

О шпиль Петропавловки, руку Петра,

Нева ледяная всё круче и круче

Со дна закипает, и доски, и сучья

В чужих подворотнях крутя до утра.

Мелькают при факелах мутные тени,

У пляшущих барок толпится народ,

Мелькнула рука в закипающей пене,

Скользящие пальцы хватают ступени,

И что-то кричит перекошенный рот.

Как спешил он, как он гнулся, чтобы

Перейти шатающийся мост!

А на взморье остров низколобый

Зарывался в пенистый норд-ост,

И шаги несли скорее к дому…

Крепко любишь в бешеной ночи

Свой чердак, тюфячную солому,

Черствый хлеб и огонек свечи!

Нет! Не для армейских анекдотов,

Не для свеч и виста вчетвером

К памяти моей идет Федотов

В архалуке, с длинным чубуком.

Медленный, плешивый и сутулый,

В хоре живописцев и вельмож

Отставной поручик смуглоскулый, —

Разве он к высоким музам вхож?

Пусть о нем по карточным салонам

В круге дамских плеч и знатоков

Уж рокочет низким баритоном

Барски-снисходительный Брюллов.

Пусть стучится слава. Он в халате

Бреет перед зеркалом виски.

У него — досадно и некстати —

Грудь щемит от кашля и тоски.

Раб знамен, султанов, конных множеств,

Он ушел, отравленный уже,

К пыльной Академии Художеств,

К тюфяку на пятом этаже —

Не затем, чтоб там, в кошачьем мраке,

На Васильевском, в сырой дыре,

Дожидаться, как всплывет Исакий

В деревянных ребрах на заре!

Сны его на майский луг похожи,

А глаза всю жизнь обречены

Видеть только бороды да рожи,

Ордена, графины и блины.

Жизнь его — мучительная ссора,

Давняя обида, и к тому ж

Длится вечным «Сватовством майора»

Посреди салопниц и чинуш.

А другой, восторгом пламенея,

Из страны, где самый воздух синь,

Шлет домой «Последний день Помпеи»

И портреты чопорных княгинь.

Нет! Уж как ни притворяйся кротким,

Отыскав последний четвертак,

Сам с утра пошлешь за квартой водки,

Бросишь кисть и рухнешь на тюфяк!

Нева! Нева! Вдоль скользкого гранита

Приподнимаясь, падая, звеня,

Хватай, как пес, чугунные копыта

И колотись в туманном свете дня!

Один! Один! Не понятый друзьями,

Отдавший жизнь за пошлый анекдот,

«Плешивый шут», задавленный долгами,

Не краску — желчь из тюбика он жмет.

Куда бежать? Шпицрутены, парады,

Вихры корнетов и чепцы старух

Здесь заслонили лучший сон Эллады

И суетой отяжелили слух.

Разгул реки переграждают шлюзы,

Сердца певцов встречает пистолет,

И лгут академические музы,

А у него и друга даже нет!

Измученная каменной постелью,

В его груди колотится Нева,

И он скользит, закутанный шинелью,

А ветер рвет и комкает слова:

«Неужель, как нищий на соломе,

И моя мечта обречена

Задыхаться в сумасшедшем доме

От бессилья, злобы и вина,

Чтоб потом, мотаясь по сугробам,

Уносила мерзлая доска

Крик ворон над одиноким гробом,

Брань возниц и кашель денщика?

Петербург мой! Город лебединый!

Верю я, когда-нибудь и ты

Возведешь бессмертные Афины

Посреди болот и нищеты,

И осядет песней в человеке

Эта муть неволи и обид,

Как наутро возвращает реки

В берега остуженный гранит!»

Морозной пылью в солнечном музее

Янтарная густеет тишина.

Она разбудит даже в ротозее,

Среди дриад, вельмож, пейзажей, флотов,

Суровый век, в котором жил Федотов,

Нахмурившийся в раме у окна.

Широкий ямб торопит нетерпенье,

Эпическую поступь наших лет.

У нас простор для дум и вдохновенья,

Но как забыть, что был и черств и горек

Хлеб прошлого! Кроши его, историк,

И замеси на вымысле, поэт!

Декабрь 1926 — январь 1927

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США