Мир мой — широко раскрытая книга…»

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 46 из 130Следующая ⇒

166. ПЛЕННОЕ МОРЕ

На песок, от зари лиловатый,

За грядою взбегает гряда…

Море Крыма, под солнцем заката

Где тебя я увижу, когда?

Опаленный ветрами и солью,

Будто вновь на твоем берегу,

Я гляжусь в тебя с тайною болью

И насытить глаза не могу.

В неуклонном и страстном стремленье

Ты валы свои катишь в тоске,

Чтобы сбросить навеки плененье,

Не оставив следов на песке.

Вечно юное, вечно живое,

В широте торжества своего

Никогда ты не знаешь покоя

И как будто не хочешь его.

И на гравий, скрипучий и вязкий,

Под холодным шафранным лучом

Всё выносишь пробитые каски

Да мундиры с нашитым орлом.

Так, широким прибоем смывая

Даже память о гибельных днях,

Снова вечность твоя голубая

На крутых закипает камнях.

167. «Снова дружба фронтовая…»

Снова дружба фронтовая

К нам приходит на порог.

Это — кружка круговая,

Это — общий котелок.

Это — тихая беседа

На привале у костра,

Где прочтешь письмо соседа,

Вспомнишь бой, что был вчера.

Это — в час осенней хмури —

Голубой табачный дым.

Так давай, дружок, закурим.

Обо всем поговорим!

Как мне грусть твоя знакома!

Плачет небо, стонет лес,

И давно письма из дома

Не приносит ППС.

Знаю, звезды молодые,

Чуть туманясь, как слеза,

Смотрят в ночь, как костромские

С поволокою глаза…

Полно, друг, себя тревожить,

Не к лицу всё это нам.

Закури, — авось поможет,

Путь не малый, знаешь сам.

Близок полдень долгожданный,

Славой кончится поход.

Нас сквозь грозы и туманы

К дому Родина зовет.

168. БАЯНИСТ

Он на левом колене баян разломил,

Словно буря, прошел по ладам,

И вздохнули мехи, словно сдержанных сил

Не хотели показывать нам.

Но, белесые пряди на лоб уронив,

Натянув свой наплечный ремень,

Выводил он из хаоса звуков мотив,

Всем родной, как смеющийся день.

Поднимались и крепли в кругу голоса,

Купол неба стал сразу высок,

Как серебряный голубь, над ними взвился,

Трепыхая крылом, тенорок.

Голубая Ока подошла к туляку,

В Сырдарью загляделся узбек,

Белка прыгнула вдруг на пушистом суку,

Осыпая, как облако, снег.

Тучки низко бежали, и вечер был мглист,

Орудийный подкатывал гром,

Но всё громче и жарче играл баянист

В притаившемся мраке лесном.

Снег, притихший сначала, сильнее пошел,

Ровным пухом ложась на баян.

Оправляя ушанку, сказал: «Хорошо!» —

Улыбаясь в усы, капитан.

И, бойцов оглядев, чуть склонился вперед

(Сердце белкой метнулось в груди):

«Два часа отдохнуть! Ноль пятнадцать — поход.

Третий взвод и баян — впереди!»

169. СТАРЫЙ ПОРТРЕТ

Я не хочу жалеть о том, что было…

Суров был век. И в нем покоя нет.

Но если бы судьба мне сохранила

Хоть этот старый, выцветший портрет!

Его я с детства помню над буфетом,

Хранящим всё домашнее тепло.

Его глаза каким-то страстным светом

Глядели в мир сквозь пыльное стекло.

Коронкой косы. Бархатка на шее.

Чуть блещет обручальное кольцо.

Мне ничего на свете нет милее,

Чем это полудетское лицо.

Такие не боятся злой расплаты

За сердца жар. Ей мало жизнь дала,

Но в сумерках годов восьмидесятых

Она себя, не меркнув, пронесла.

У старой тетки, в душной белошвейной,

С иглой в руках, безмолвно день за днем

Она томилась скукой бессемейной,

Как серый чижик в клетке над окном.

Когда уныло пели мастерицы

Про суженых, про тройку, про луну,

Она вставала молча и с ресницы

Слезу роняла, подойдя к окну.

О, век мечты, родившейся в неволе,

Тяжелый век мучений и утрат!

Ей и самой учить бы в сельской школе

Светловолосых, как ячмень, ребят!

Чтоб ночь была… И земская больница…

Чтоб не жалеть ни рук своих, ни сна

И этим хоть немного расплатиться

За боль твою, родимая страна.

Любви она не знала. Были дети.

Был муж-добряк. Чиновной жизни гам.

Над книгами в холодном кабинете

Она сидеть привыкла по ночам.

И годы шли в тревоге неустанной,

Сгорало сердце в честности прямой.

Всё было в жизни: Ясная Поляна,

Где с ней в саду беседовал Толстой,

Угроза ссылки, снег равнины спящей,

Соблазны сердца, камни на пути…

И все-таки свой огонек дрожащий

Ей удалось сквозь ветер пронести.

Но от свечи осталось уж немного,

Растаял воск, и не хватило сил.

Длинна, трудна осенняя дорога

И многих доводила до могил.

Минула жизнь. От старости пощады

Нет никому. Без света и тепла,

Под взрывы бомб, в глухую ночь блокады

Она меня мучительно ждала…

Тот слабый зов, вошедший в грудь иглою,

Мне не забыть, должно быть, никогда…

Мы были с ней разлучены войною.

Но где я был в те, мирные, года?

Нет ни ее, ни старого портрета,

Ни даже дома. Стужа дышит злей.

Но узнаю я тот же отблеск света

В зрачках крылатых дочери моей.

И тех же звезд огонь необычайный,

Которым в мир моя глядела мать,

Когда-нибудь неугасимой тайной

Она захочет дальше передать.

170. ЦВЕТОК ТАДЖИКИСТАНА

Две бортами сдвинутых трехтонки,

Плащ-палаток зыбкая волна,

А за ними струнный рокот — тонкий,

Как преддверье сказочного сна.

На снегу весеннем полукругом,

В полушубках, в шапках до бровей,

С автоматом — неразлучным другом —

Сотня ожидающих парней.

Вот выходят Азии слепящей

Гости в тюбетейках и парче,

С тонкой флейтой и домброй звенящей,

С длинною трубою на плече.

И в струистом облаке халата,

Как джейран, уже летит она…

Из шелков руки ее крылатой

Всходит бубен — черная луна.

Пальцами слегка перебирая,

Косы вихрем отпустив вразлет,

Кружится на месте — золотая —

И ладонью в тонкий бубен бьет.

То сверкнет в полете, как стрекозы,

То растет, как стебель, не дыша,

И как будто рассыпает розы

Шелком шелестящая душа.

Кто тебя в трясины и болота

Бросил, неожиданный цветок?

Кто очарованием полета,

Как костер, в снегах тебя зажег?

Многие припомнят на привале

Иль в снегах, ползя в ночной дозор,

Этот угольком в болотной дали

Черный разгорающийся взор.

Даже мне, как вешних гроз похмелье,

В шалаше, на вереске сыром,

Будут сниться косы, ожерелье

И бровей сверкающий излом…

Там, в груди, уже не гаснет рана,

И забыть никак я не могу

Золотой тюльпан Таджикистана,

Выросший на мартовском снегу.

171. КАРЕЛЬСКАЯ БЕРЕЗА

Стоит она здесь, на излуке,

Над рябью забытых озер,

И тянет корявые руки

В колеблемый зноем простор.

В скрипучей старушечьей доле,

Надвинув зеленый платок,

Вздыхает и слушает поле,

Шуршащее рожью у ног.

К ней ластятся травы погоста,

Бегут перепелки в жару,

Ее золотая береста

Дрожит сединой на ветру.

И жадно узлистое тело,

Склонясь к придорожной пыли,

Корнями из кочки замшелой

Пьет терпкую горечь земли,

Скупые болотные слезы

Стекают к ее рубежу,

Чтоб сердце карельской березы

Труднее давалось ножу.

Чтоб было тяжелым и звонким

И, знойную сухость храня,

Зимой разрасталось в избенке

Трескучей травою огня.

Как мастер, в суке долговязом

Я выпилю нужный кусок,

Прикину прищуренным глазом,

Где слой поубористей лег.

В упрямой и точной затее

Мечту прозревая свою,

Я выбрал кусок потруднее,

Строптивый в неравном бою.

И каждый резьбы закоулок

Строгаю и глажу стократ —

Для крепких домашних шкатулок

И хрупкой забавы ребят.

Прости, что кромсаю и рушу,

Что сталью решаю я спор, —

Твою деревянную душу

Я все-таки вылью в узор.

Мне жребий завидный подарен:

Стать светом — потемкам назло,

И как я тебе благодарен,

Что трудно мое ремесло!

<1944>

172. «Сердце, неуемный бубенец…»

Сердце, неуемный бубенец,

Полно заливаться под дугою,

Покорись со мною наконец

Светлому осеннему покою.

В путь с тобой мы вышли налегке

(Я напрасной не искал печали),

И меня в родном березняке

Соловьи да звезды провожали.

Было время музыки и книг,

Встреч, разлук, бессонных разговоров,

А теперь понятней мне язык

Тишины и голубых просторов.

Высоко над пламенем рябин,

На заре, прозрачной и нескорой,

Журавли ведут свой легкий клин

В дальний путь, на теплые озера.

И отныне в слове у меня

Есть какой-то привкус — легкий, дикий —

Кострового дымного огня

И морозом тронутой брусники.

Тем и жизнь была мне хороша,

Что, томясь, как птица, синей далью,

Русская жила во мне душа

Радостью и песенной печалью.

<1926>, 1943–1944

173. СЕРДЦЕ СВЯЗИСТА

Где били снаряды по соснам и елкам,

Где жаркая схватка велась,

В приладожских топях фашистским осколком

Была перерезана связь.

Трещат пулеметы, работают чисто,

Клубится над дзотами дым,

Но дышит отвагою сердце связиста,

Ползет он по кочкам сырым.

А пули жужжат, как назойливый овод,

И рядом обрушился гром,

Теряя сознанье, разорванный провод

Сплести не успел он узлом.

Снаряды ложатся к его изголовью,

И огненный катится вал.

Откинутый навзничь, забрызганный кровью,

Концы он надежно зажал.

В нем гордо солдатская доблесть горела,

Был смел он в решительный час.

К бойцам чрез его бездыханное тело

Дошел об атаке приказ.

Бегут от штыков голубые мундиры,

Ложатся во рвах без конца.

Налажена связь. И слова командира

Летят через сердце бойца.

1943–1944

174. РУССКАЯ МУЗА

Как мало надо нам, как узок мир порою!

Трещат в печи дрова, жестка моя кровать.

Вот я закрыл глаза. За этою чертою

Мне больше, кажется, уж нечего желать.

Усталость до краев мне наливает тело.

Еще томит озноб, — туман лесных дорог, —

Но бережно в ногах шинель меня согрела,

И тихая луна выходит на порог.

Уже глухая ночь, а мне еще не спится.

Вот в голубом луче скользнула чья-то тень.

Неслышно подошла и на постель садится.

Где видел я ее? Она светла, как день.

Тянусь, хочу спросить, но, обессилен сонью,

Невольно падаю в глухое забытье,

Она горячий лоб мне трогает ладонью,

Я слышу над собой дыхание ее.

И тихо ей тогда я думы поверяю,

И жадно слушаю крылатые слова.

Уже бледнеет ночь, луна ложится с краю,

Прохладным забытьем хмелеет голова…

О, будь всегда со мной! И под дождем похода,

И в тусклом огоньке сырого блиндажа,

Ты в грохоте боев и в мирных сменах года —

Как облако, проста и, как рассвет, свежа!

Ведь если есть еще мне близкое на свете,

Что должен я в пути, как старый клад, беречь,

То это голос твой, простые руки эти

И Родины моей взыскательная речь.

1943–1944

Мир мой — широко раскрытая книга,

Пестрая бабочка стран и морей,

Всё, что я видел, узнал и ушами

Взял из эфира, как влагу трава.

В темную глубь уходящий корнями,

Ветви раскинувший в пламени дня,

Неугасимой сжигаемый жаждой,

Пил я и радость и горе земли.

Сколько блуждал я в глухом бездорожье,

Сколько раз падал и снова вставал,

Неутомимо, как древле Иаков,

Сколько с собою боролся в ночи!

Но, раздираемый смутной тревогой,

Выпивший терпкую чашу до дна,

Я никогда повторять не устану

Гордого имени: «Я человек!»

1943–1944

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров