Он пушкинской сложен строфою…»

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 51 из 130Следующая ⇒

203. НЕКРАСОВ

Зеленая лампа чадит до рассвета,

Шуршит корректура, а дым от сигар

Над редкой бородкой, над плешью поэта

Струит сладковатый неспешный угар.

Что жизнь? Не глоток ли холодного чая,

Простуженный день петербургской весны,

Сигара, и карты, и ласка простая

Над той же страницей склоненной жены?

Без сна и без отдыха, сумрачный пленник

Цензуры, редакций, медвежьих охот,

Он видит сейчас, развернув «Современник»,

Что двинулся где-то в полях ледоход.

Перо задержалось на рифме к «свободе»,

И слышит он, руки на стол уронив,

Что вот оно, близко, растет половодье

На вольном просторе разбуженных нив…

Иссохшим в подушках под бременем муки —

Таким ты России его передашь,

Крамской нарисует прозрачные руки

И плотно прижатый к губам карандаш.

А слава пошлет похоронные ленты,

Венки катафалка, нежданный покой

Да песню, которую хором студенты

Подхватят над Волгой в глуши костромской.

И с этою песней пойдут поколенья

По мерзлым этапам, под звон кандалов

В якутскую вьюгу, в снега поселений,

В остроги российских глухих городов.

И вырастет гневная песня в проклятье

Надменному трону, родной нищете,

И песню услышат далекие братья

В великой и страстной ее простоте.

<1928> — <1956>

204. КРЫМ

Спускайся тропинкой, а если устал ты,

Присядь и послушай дыхание смол.

Вон блюдце долины, вон домики Ялты

И буквою Г нарисованный мол!

Всё ближе и ближе в саду санаторий

Сквозит (как я в сердце его берегу!).

Смеется, и плещет, и возится море,

И пенит крутую лазурь на бегу.

Как дышит оно и привольно и смело,

Какой на закате горит синевой!

Бросай же скорей загорелое тело

В упругую влагу, в слепительный зной!

На запад, где солнце вишневое тонет,

Плыви и плыви, а начнешь уставать —

На спину ложись, чтоб могло на ладони

Вечернее море тебя покачать.

Здесь розы, и скалы, и звонкая влага,

Здесь небо прозрачно, как пушкинский стих,

Здесь вышел напиться медведь Аю-Дага

И дремлет, качаясь на волнах тугих.

Недаром в метелях и тающем марте

Любил ты, тревогой скитаний томим,

Искать благодарно на выцветшей карте

Как гроздь винограда повиснувший Крым.

1928, <1956>

205. ГОРОД У МОРЯ

На закате мы вышли к стене Карантина,

Где оранжевый холм обнажен и высок,

Где звенит под ногой благородная глина

И горячей полынью горчит ветерок.

Легкой тростью слегка отогнув подорожник,

Отшвырнув черепицу и ржавую кость,

В тонких пальцах сломал светлоглазый художник

Скорлупу из Милета, сухую насквозь.

И, седого наследства хозяин счастливый,

Показал мне, кремнистый овраг обходя,

Золотую эмаль оттоманской поливы,

Генуэзский кирпич и обломок гвоздя.

Но не только разбойников древних монеты

Сохранила веков огненосная сушь,—

Есть музей небольшой, южным солнцем согретый

И осыпанный листьями розовых груш.

Здесь, покуда у двери привратник сердитый

Разбирал принесенные дочкой ключи,

Я смотрел, как ломались о дряхлые плиты

В виноградном навесе косые лучи.

Старый вяз простирал над стеною объятья,

Розовеющий запад был свеж и высок,

И у девочки в желтом разодранном платье

Тихо полз по плечу золотистый жучок…

Здесь, над этой холмистою русской землею,

Побывавшей у многих владычеств в плену,

Всё незыблемо мирной полно тишиною,

И волна, набегая, торопит волну.

Где далекие греки, османы и Сфорца,

Где Боспорские царства и свастики крест?

Дышит юной отвагой лицо черноморца —

Скромный памятник этих прославленных мест.

На холме, средь полыни и дикой ромашки,

Вылит в бронзе, стоит он, зажав автомат,

И на грудь в обожженной боями тельняшке

Вечным отсветом славы ложится закат.

1928, <1956>

206. НОРД

Пыльное облако разодрав,

Лишь на одно мгновенье

Выглянут горы — и снова мгла,

Мутной жары круженье.

Гнутся акации в дугу.

Камешки вдоль станицы

С воем царапают на бегу

Ставни и черепицы.

Поднятый на дыбы прибой

Рушится в берег твердо.

Дуют в упор ему, в пыльный зной,

Сизые щеки норда.

На берегу ни души сейчас:

Водоросли да сети.

Под занесенный песком баркас

В страхе забились дети.

А на просторе, где тяжело

Кружится скользкий кратер,

Мутно-зеленой волны стекло

Рвет пограничный катер.

Стонет штурвал в стальной руке,

Каждый отсек задраен,

В облитом ветром дождевике

Вахты стоит хозяин.

Плющатся капли на висках,

Ветер ножами режет,

В окоченевших давно ушах —

Грохот, и скрип, и скрежет.

Но не мутнеет, насторожен

Острый хрусталик взгляда,

Щупает каждый камень он,

Каждую ветку сада.

В призмах бинокля, дрожа, скользят

За кипятком прибоя

Щебень залива, дома и сад,

Мыса лицо тупое.

В грохоте тяжком, у черных скал,

На грозовом просторе

Поднят уже штормовой сигнал,

Дышит и ходит море…

1932, <1956>

207. ТУРКСИБ

Преодолев мильоны лет разлуки

И пыль пространств, на склоне горных глыб,

Степь и леса друг другу дали руки,—

И родился в пожатье их Турксиб.

Как серый холст разматывая склоны,

Обрывы, ширь и супеси накал,

Уже стучат кирпичные вагоны

В суставах рельс, над быстрой рябью шпал.

Здесь срезав склон, там простучав в туннеле,

Полынным зноем, мятою дыша,

В предгорьях, где по скатам сходят ели,

Струится путь к обрывам Иртыша.

За лес и хлеб, за черный уголь топок

Восток несет под гребешки машин

Меха пустынь — пушисто-снежный хлопок,

Свинец и медь просверленных глубин.

С сибирскими лесами дружат степи

И нити рек в горячем Джетысу, —

И нет прочней товарищеской крепи,

Ведущей вдаль стальную полосу!

От рельс неторопливого изгиба

К синеющим предгорьям, на восход,

Через пески крутой моток Турксиба,

Как нитку счастья, протянул народ.

1932, <1956>

208. ПАРК В ГОРОДЕ ПУШКИНА

(Элегия)

Я помню голубой холодноватый воздух,

Росистую траву и перелесок звёзды,

Дыханье зелени, чуть пахнущей землей,

И тяжкую сирень, омытую грозой.

Я снова вижу парк — и чинный, и сквозистый,

Каскады на прудах и ясень серебристый,

У белой пристани купающий листы,

Где черным лебедем изогнуты мосты.

В мальчишеские дни я с удочкою длинной

Стерег здесь карасей среди ленивой тины,

Дыханье затаив над чутким поплавком,

Пока за озером прокатывался гром,

И туча сизая — большой грозы начало —

Вдруг каплю тяжкую мне на руку роняла,

А молчаливый дождь, нетороплив и синь,

Окутывал тела героев и богинь…

Но знал над городом я и другие грозы…

Гудели в воздухе военные стрекозы,

У Пулковской горы надменный генерал

Бинокль свой наводил на Витебский вокзал

И, огненным кольцом расставив батареи,

Удачу торопил — о, только бы скорее! —

Но, рассыпая цепь среди ботвы сырой,

Мы город Ленина хранили за собой.

Под вражеский сапог отдать мы не хотели

Свободы молодой, а вместе с ней Растрелли,

И бронзовых богов средь золотых аллей,

Куда сквозь листопад еще глядит Лицей,

И тихую скамью, овеянную славой,

Где, на руку склонясь, и смуглый и курчавый,

Слегка задумался, о чем не зная сам,

Тот, чья улыбка — жизнь и кто так близок нам.

Теперь они мои — и клен, к воде склоненный,

И легкая, как сон, Эллада Камерона,

И берег озера, где дряхлых лип верхи

Бормочут в полусне лицейские стихи,

И «Дева с урною», чья скорбь струится вечно,

И комсомольский кросс, и счастья ветер встречный,

И бронза славных дел, и наш воздушный флот,

Что зорко Балтику отсюда стережет.

О парк мой, я сродни твоей листве и птицам…

Всё та же тень ветвей проходит по страницам,

Всё тот же вкрадчивый озерный ветерок

Дыханьем свежести моих коснулся щек,

И сквозь навес листвы, где полдня бродят блестки,

Я узнаю себя в неловком том подростке

На лодке, что скользит покинутым веслом

По глади озера с колонной и орлом.

Как часто для забот, для шума городского

Я забывал тебя и возвращался снова

Уже через года, чтоб в солнечной тиши

Еще раз вслушаться в дыхание души,

Холодным опытом уже отяжеленной,

А ты целил меня беседою зеленой,

Со мною радуясь, волнуясь и скорбя, —

И в каждом тополе я узнавал себя.

Когда настанет день, туманный и осенний,

Тебя, старинный друг, ничто мне не заменит.

Уже в последний раз — зачем, не знаю сам, —

Сквозь моросящий дождь приду к твоим прудам,

Холодным и пустым, где отраженный ясень

Всё так же будет горд, задумчив и прекрасен.

Прямой наследник твой, вдыхая горький дым,

Я передам тебя и юным и иным,

Идущим вслед за мной в веселости беспечной,

Чтоб ты шумел для них и возрождался вечно.

<1938>, <1956>

Он пушкинской сложен строфою,

Он крепко закован в гранит,

И часто балтийской пургою

Дыханье его леденит.

Холодным скрещением линий

И рощей ампирных колонн

Застыл бы он полночью синей,

В пустынной Неве отражен.

Но было закатов пыланье,

Воспетое Блоком, ему

Дано, как боев обещанье,

Как день, что прорвется сквозь тьму.

Нам в дымные, душные годы

Тревогой гудков заревых

Пророчески пели заводы,

И жадно мы слушали их.

<1939>, <1956>

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману