Мы поможем в написании ваших работ!
ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?
|
На улице. Для вас они всего только символы. Вас умиляют не они, вас умиляет
Содержание книги
- Двенадцать пар ног медленно копошатся в тине. Время от времени животное
- Книги, которую читал старик, -- это был юмористический роман.
- Керамике и прикладному искусству. Господин и дама в трауре почтительно
- Изгнаны из соображений приличия. Однако в портретах Ренода, который
- Серо-зеленый громадный старик в кресле -- начальник. Его белый жилет на
- Незнакомо. Должно быть, я много раз проходил мимо этого полотна, не обращая
- Реми Парротен приветливо улыбался мне. Он был в нерешительности, он
- Самые безвольные, были отшлифованы, как изделия из фаянса: тщетно искал я в
- Собирались крупнейшие коммерсанты и судовладельцы Бувиля. Этот
- С томиками в двенадцатую долю листа, маленькая персидская ширма. Но сам
- Живописных святилищах, прощайте, прекрасные лилии, наша гордость и
- Маркиз де Рольбон только что умер во второй раз.
- Великое предприятие под названием Рольбон кончилось, как кончается
- Всех ощущений, которые гуляют внутри, приходят, уходят, поднимаются от боков
- Лебединым крылом бумаги, я есмь. Я есмь, я существую, я мыслю, стало быть,
- Бьется, бьющееся сердце -- это праздник. Сердце существует, ноги существуют,
- Самоучка вынул из бумажника два картонных прямоугольника фиолетового
- Отвлеченная, что я ее стыжусь.
- Двоих, медленная, тепловатая жизнь, лишенная всякого смысла -- но они этого
- Он смотрит на меня умоляющим взглядом.
- Найти что-нибудь другое, чтобы замаскировать чудовищную бессмыслицу своего
- Взглядом, казалось, раздевая им меня, чтобы выявить мою человеческую
- Неистовую ярость. Да-да, ярость больного: руки у меня стали трястись, кровь
- Слегка разочарован, ему хотелось бы побольше энтузиазма. Что я могу
- Я знаю, что кроется за этой лицемерной попыткой примирения. В общем-то,
- На улице. Для вас они всего только символы. Вас умиляют не они, вас умиляет
- Я молчу, я принужденно улыбаюсь. Официантка приносит мне на тарелке
- Тут я замечаю, что в левой руке по-прежнему держу десертный ножик.
- Вдруг здание исчезло, осталось позади, ящик заполнился живым серым светом,
- Расслабиться, забыться, заснуть. Но я не могу: я задыхаюсь, существование
- Переваривающий пищу на скамье, -- в этой общей дремоте, в этом общем
- Неподвижный, безымянный, он зачаровывал меня, лез мне в глаза, непрестанно
- Удивительная минута. Неподвижный, застывший, я погрузился в зловещий
- Определенная идея. Все эти крошечные подрагивания были отделены друг от
- Башмаки, А другие предметы были похожи на растения. И еще два лица: той
- Решение принято: поскольку я больше не пишу книгу, мне незачем
- Поднимаю глаза. Анни смотрит на меня даже с какой-то нежностью.
- Это знание прошлого меня сокрушает. По Анни даже не скажешь, что она
- Анни смотрит на меня, усердно выказывая заинтересованность.
- Красном ковре, который ты всюду с собой возила, и глядела бы на меня
- Неизменной, покуда Анни говорит. Потом маска спадает, отделяется от Анни.
- Обвиняешь меня в том, что я все забыл.
- Насчитать, и в конце концов предположила, что они неисчислимы.
- Кожа у меня на редкость чувствительна. Но я ничего не чувствовала, пока мы
- Я поднимаю взгляд. Она смотрит на меня с нежностью.
- Загляну в Париж, я тебе напишу.
- Завтра дневным поездом я вернусь в Бувиль. Я останусь в нем не больше
- Вся моя жизнь лежит позади меня. Я вижу ее всю целиком, ее очертания и
- Их город, проникла повсюду -- в их дома, в их конторы, в них самих. Она не
- Своих ног город, поглощенный утробой природы. А впрочем, Какая мне разница.
Человеческая Молодость, Любовь Мужчины и Женщины, Человеческий Голос.
-- Ну и что? Разве всего этого не существует?
-- Конечно нет! Не существует ни Юности, ни Зрелости, ни Старости, ни
Смерти...
Лицо Самоучки, желтое и жесткое, как айва, перекосилось в осуждающей
Гримасе. Но я гну свое.
-- Взять, к примеру, старика за вашей спиной, вот того, который пьет
Воду Виши. Полагаю, вы любите в нем Человека в зрелых годах. Человека в
Зрелых годах, который мужественно идет к закату дней и следит за собой,
Потому что не хочет опускаться?
-- Совершенно верно, -- говорит он с вызовом.
-- И вы не видите, что это подонок?
Он смеется, он считает меня сумасбродом, он мельком оглядывается на
Красивое лицо в рамке седых волос.
-- Допустим, мсье, что он производит такое впечатление. Но как вы
Можете судить о человеке по его лицу? Лицо человека, когда он расслабился,
Ни о чем не говорит.
Слепцы гуманисты! Это лицо говорит так много, так внятно -- но смысл
Лица никогда не доходит до их нежной абстрактной души.
-- Как вы можете, -- продолжает Самоучка, -- обездвижить человека и
Сказать о нем: он ЯВЛЯЕТ СОБОЙ то-то и то-то? Кому под силу исчерпать
Человека? Кому под силу познать все его душевные богатства?
Исчерпать человека! Походя снимаю шляпу перед католическим гуманизмом,
У которого Самоучка, сам того не ведая, позаимствовал эту формулировку.
-- Я знаю, -- говорю я. -- Знаю, что все люди достойны восхищения. Вы
Достойны восхищения. Я достоин восхищения. Само собой, в качестве созданий
Божьих.
Он смотрит на меня не понимая.
-- Вы, конечно, шутите, мсье, -- говорит он немного погодя, криво
Усмехаясь. -- Но люди и в самом деле достойны восхищения. Трудно, мсье,
Очень трудно быть человеком.
Сам того не замечая, он удалился от любви к ближнему во Христе. Он
Качает головой и в силу удивительного закона мимикрии становится похожим на
Беднягу Геенно.
-- Извините, -- говорю я, -- но в таком случае я не вполне уверен, что
Я человек: я никогда не замечал, что быть человеком так уж трудно. Мне
Казалось: живешь себе и живи.
Самоучка от души смеется, но глаза у него остаются недобрыми.
-- Вы слишком скромны, мсье. Чтобы вынести свой удел -- удел
Человеческий, вам, как и всем остальным, нужен большой запас мужества. Любая
Из грядущих минут, мсье, может стать минутой вашей смерти, и, зная это, вы
Способны улыбаться. Ну разве это не достойно восхищения? В самом ничтожном
Вашем поступке, -- язвительно добавляет он, -- заложен неслыханный героизм.
-- А на десерт что будете, мсье? -- спрашивает официантка.
Самоучка бледен как мел, веки над окаменевшими глазами полуопущены. Он
Слабо взмахивает рукой, как бы приглашая меня выбрать.
-- Сыр, -- решаюсь я, призывая на помощь весь свой героизм.
-- А мсье?
Его передергивает.
-- Что? Ах да -- мне ничего, я кончил.
-- Луиза!
Два толстяка расплачиваются и уходят. Один из них прихрамывает. Хозяин
Провожает их до дверей: это важные клиенты -- им подали бутылку вина в
Ведерке со льдом.
Я смотрю на Самоучку не без угрызения: целую неделю он вожделенно
Предвкушал этот обед, за которым он поделится с другим своей любовью к
Людям. Ему так редко случается поговорить. И вот нате вам -- я испортил ему
Удовольствие. По сути, он так же одинок, как я, -- никому нет до него дела.
Хотя он не отдает себе отчета в своем одиночестве. Ну что ж, не мне
Открывать ему глаза. Мне не по себе -- я злюсь, это верно, но не на него, а
На Виргана и иже с ним, на всех тех, кто отравил эти жалкие мозги. Будь они
Сейчас передо мной, у меня нашлось бы, что им сказать. А Самоучке я не скажу
Ничего. К нему я испытываю только симпатию -- он вроде мсье Ахилла, из
нашего брата, он предает по неведению, из добрых побуждений!
Смех Самоучки выводит меня из моего мрачного раздумья.
-- Простите, но когда я думаю о глубине моей любви к людям, о том,
Какие мощные порывы влекут меня к ним, а потом вижу, как мы двое сидим тут,
рассуждаем, доказываем... меня разбирает смех.
|
