Через ливонские я проезжал поля. . . »

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 69 из 112Следующая ⇒

БЕЗУМИЕ

Автографы (3) — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 5 об. и 7–7 об., а также в собрании Д.Д. Благого.

Первая публикация — Денница . 1834. С. 185, подписано полной фамилией. Затем — РА . 1879. Вып. 5. С. 127–128; Изд. СПб., 1886 . С. 22; Изд. 1900 . С. 88.

Печатается по второму (беловому) автографу. См. «Другие редакции и варианты». С. 241.

Автографы, черновой и беловой, различаются. В карандашном автографе 10-я строка — «Припав к растреснувшей Земле», в автографе чернилами — «Припав к растреснутой Земле». Отличаются автографы знаками препинания, характерным для Тютчева варьированием тире и многоточия. В карандашном автографе 2-я и 4-я строки заканчиваются тире, 8-я — многоточием; в чернильном автографе — тире в конце 2, 4, 8, 12-й строк. Следуя современной грамматической норме, мы ставим здесь многоточия. В последней строке автографа — восклицательный знак и многоточие. Поэт сохраняет ощущение недосказанности, он знает больше, чем выражает в словах; таким образом усиливается общий загадочный смысл стихотворения. Первый и второй автографы имеют заглавие «Безумие», в третьем — оно отсутствует.

Карандашный автограф — среди стихотворений: 1. «Странник», 2. «Здесь, где так вяло свод небесный...», 3. «Безумие». Чернильный автограф — на такой же бумаге и написан теми же чернилами и тем же почерком, что и стих. «Двум сестрам», «Как над горячею золой...», «Странник», «(В дороге)», «Успокоение»; последнее — на обороте листка (небольшого формата) со стих. «Безумие», что позволяет датировать его 1830 г. и связать с теми же дорожными впечатлениями мая 1830 г. В то же время оно имеет свой контекст в Деннице (на 1834), где раньше, в 1831 г. были напечатаны «Цицерон», «Успокоение», «Последний катаклизм»; отсвет этих стихотворений, ложившийся и на «Безумие», усиливал его трагедийное звучание.

В изданиях XIX — начала XX в. 10-я строка содержит вариант карандашного автографа: «Припав к растреснувшей земле». Но визд. Лирика I — «Припав к растреснутой земле», то есть принят вариант чернильного автографа. В РА сохраняется контекст стих. «В дороге» («Здесь, где так вяло...», «Странник», «Безумие»).

Р.Ф. Брандт (Материалы . С. 129) отметил: «Безумие» изображает жизнь пустыней, где только безумие может надеяться, что пробьется живительный родник»; исследователь поместил стихотворение среди тех, которые не особенно ему нравятся. А.А. Блок в дневниковых записях 1902 г. писал: «Примером ярко декадентского настроения могут служить стих. «Безумие» и «Весь день она лежала в забытьи». Первое напоминает современную живопись — какое-то странное чудовище со «стеклянными очами», вечно устремленными в облака, зарывшееся в «пламенных песках» (Блок А.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1971. Т. 6. С. 109).

В.Я. Брюсов (Изд. Маркса . С. XLII) отметил, что «в стихах о «безумии» есть темное влечение к этому состоянию души, которое хотя и названо «жалким», но при котором все же возможно «мнить», что слышишь, угадываешь тайную жизнь природы...». Смысл «Безумия» связывается со стих. «Как океан объемлет шар земной...» (см. коммент . С. 361). С.Л. Франк (Франк. С. 22) пишет: «Жалкое и вместе вещее безумие царит не в мире ночи, как следовало бы ожидать, а, напротив, «под раскаленными лучами», в «пламенных песках». Франк, иллюстрируя мысль о сближении светлого и темного в космическом миросозерцании Тютчева, вставил «Безумие» в контекст стих. «Снежные горы» с образом «мглы полуденной» и «Пошли, Господь, свою отраду...» с образом «бедного нищего», бредущего в «летний жар и зной» и мечтающего о прохладе.

П.А. Флоренский вспомнил об этом стихотворении в работе «Пути средоточия», видя в нем (в последней строфе) отражение еще полусознательного мыслительного процесса, означающего его самое начало, когда еще отсутствуют логический план и полные ответы на вопросы, связанные между собой «не логическими схемами, но музыкальными перекликами, созвучиями и повторениями. Это— мысленных, мыслительных —

...струй кипенье,

И колыбельное их пенье,

И шумный из земли исход,

мысль в ее рождении, — обладающая тут наибольшею кипучестью, но не пробивая еще себе определенного русла» (Флоренский П.А. У водоразделов мысли. М., 1990. Т. 2. С. 26–27).

К.В. Пигарев считал, что последняя строфа перекликается с 1–4-й строками позднейшего стихотворного обращения Тютчева к Фету «Иным достался от природы...»; поэт имеет в виду так называемых «водоискателей», людей, умевших распознавать в безводных местах наличие ключевой воды (см.: Лирика I . С. 347–348). Н.Я. Берковский высказал мысль, что в «Безумии» Тютчев «решительно и гневно высказывается против каких-либо идей в шеллинговском духе» (Изд. 1987 . С. 21). В.В. Кожинов полагает, что это «резкое самокритическое стихотворение, в котором поэт выразил мучительные сомнения в своем провидческом даре» (см.: Тютчев Ф.И. Стихотворения. М., 1976. С. 302). Е.Н. Лебедев уточнил это суждение, указав, что «сомнение здесь не вообще в «провидческом даре», но именно в способности постичь сокровенные тайны природы» (см.: Тютчев Ф.И. Стихотворения. Письма. М., 1978. С. 391).

«Безумие» включено поэтом, условно говоря, в «дорожный цикл», и начало стихотворения, обозначившее место, — «Там, где с Землею обгорелой слился, как дым, небесный свод» — перекликается с предыдущими среди «дорожных»: «Здесь, где так вяло свод небесный / На землю тощую глядит...». В поле зрения поэта попали неэстетичные, не гармонично-прекрасные явления, даже аномальные. Там, где земля «обгорелая», где она «тощая» и небо «вяло» глядит, небесный свод дымный, и в нем «чего-то» искать бесполезно, гармония матери-земли разрушена; все это «смущает» душу, порождает мысли о «безумии». Выражено ощущение болезненных состояний земли, которые передаются человеку; дальнейшее развитие темы — «Вечер мглистый и ненастный...» (мотив: «безумья смех ужасный»). Думы о локальной ущербности земного бытия — продолжение темы «Последнего катаклизма». В то же время поэт поместил «Безумие» рядом с «Успокоением», здесь можно видеть стремление смягчить тягостное впечатление, вызванное «Безумием».

УСПОКОЕНИЕ

(«Гроза прошла — еще курясь, лежал...»)

Автографы (2) — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 8 и 7 об.

Первая публикация — Денница . 1831. С. 51, подписано полной фамилией. Затем — Совр . 1854. Т. XLV. С. 11; Изд. 1868 . С. 120; Изд. СПб., 1886 . С. 172; Изд. 1900 . С. 66.

Печатается по второму автографу. См. «Другие редакции и варианты». С. 242.

Первый автограф, черновой, карандашный. В нем 5-я строка — «А уж давно звучнее и живей», название отсутствует. Второй автограф, чернилами, имеет название «Успокоение», 5-я строка приобрела вид — «А уж давно, звучнее и полней». Замена слова «живей» на «полней» соответствовала сердечным импульсам поэта, его стремлениям к полноте, всеохватности бытия и его гармонии, отсюда повторяются в его стихах слова «весь», «вся», «полна» («Весь день в бездействии глубоком...»; «Ему отверста вся земля, / Он видит все и славит Бога»; «И песнь их, как во время оно , / Полна гармонии была...»). В обоих автографах отсутствует разделение на строфы. Запись второго автографа сделана на обороте листа со стихотворением «Безумие», на бумаге, однотипной по формату и цвету с той, на которой записаны стих. «Двум сестрам», «Как над горячею золой...», «(В дороге)», «Странник». В автографах вторая и четвертая строки завершаются знаком тире; оно стоит и в середине первой строки: «Гроза прошла –».

Печатные тексты стихотворения различаются главным образом наличием или отсутствием названия и выделением или не выделением строф: в «Деннице», в изданиях 1854 — с заглавием, в Изд. 1868 , Изд. СПб., 1886 ; Изд. 1900 — без заглавия, с разделением на строфы. В Изд. Маркса (с. 79) — с заглавием и с разделением на строфы; в изд. Чулков I — с заглавием и без разделения на строфы, так и в Лирике I .

Цензурная помета в Деннице — январь 1831 г. Датируется 1830 г., июнем — августом (см. Летопись 1999 . С. 102).

Л.Н. Толстой, отметил стихотворение буквой «К.!!» (Красота!!) (ТЕ . С. 146).

ЦИЦЕРОН

Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 1 — тщательно написанный чернилами текст, в котором выделены и даже отчеркнуты строфы; на обороте листа — «Silentium!».

Первая публикация — Денница . 1831. С. 40. Затем — Совр . 1836. Т. III. С. 8. Под № IV в общей подборке «Стихотворения, присланные из Германии», с подписью «Ф.Т.». И в том и другом изданиях напечатано с разделением на строфы. Без разделения перепечатано — Совр . 1854. Т. XLIV. С. 17–18; Изд. 1854 . С. 33; Изд. 1868 . С. 38; Изд. СПб., 1886 . С. 106; Изд. 1900 . С. 65.

Печатается по автографу. См. «Другие редакции и варианты». С. 242.

В печатных текстах — ряд разночтений: в 8-й строке Денница дает вариант — «ея», Совр . 1836 — «ея», Совр . 1854 — «его», Изд. 1854 — «его», Изд. 1868 , Изд. СПб., 1886 — также «его», в Изд. 1900 — «ея», Изд. Маркса колебания («его» — в 7-м изд., «ея» — в 8-м), Чулков I , 1933 — «ее», Лирика I — тоже «ее», в дальнейшем печатается так же. Главное отличие в 1-й строке второй строфы: в автографе — «Счастлив», в Деннице — «Блажен», Совр . 1836 — «Счастлив», Совр . 1854 — «Счастлив», Изд. 1854 — «Счастлив», также в Изд. 1868 , Изд. СПб., 1886 , Изд. 1900 , но в Изд. Маркса снова колебания: «Блажен» — в 7-м изд., «Счастлив» — в 8-м, Чулков I — «Счастлив», в Лирике I — «Блажен», но в Изд. 1984 , где тексты готовились также К.В. Пигаревым, дан вариант — «Счастлив». В новейших изданиях, подготовленных А.А. Николаевым (Изд. 1987 ), В.В. Кожиновым, отдано предпочтение варианту, принятому Пушкиным,— «Счастлив». Кожинов полагает, что Тютчев должен был отвергнуть слово «блажен», так как через строку появляются «всеблагие» (Тютчев Ф.И. Стихотворения. М., 1976. С. 300).

Существенно варьируются знаки препинания в изданиях, и они отличаются от авторских знаков в автографе: в 5-й строке автографа после слова «так» стоял восклицательный знак, но в Совр. 1836; Совр . 1854; Изд. 1854 поставлены точка с запятой, в Изд. 1868 , Изд. СПб., 1886 — двоеточие, в Изд. 1900 восклицательный знак автографа восстановлен и в дальнейших изданиях — также. В автографе 2-й строки после «тревоги» стоит двоеточие, но в Изд. 1868 , Изд. СПб., 1886 и Изд. 1900 первые две строки прочитаны иначе, прямая речь в этих изданиях начинается со второй строки: «Оратор римский говорил: / «Средь бурь гражданских и тревоги», после слова «тревоги» следовала запятая. В изданиях, подготовленных Г.И. Чулковым, Пигаревым, прямая речь начинается с 3-й строки, как в автографе. В автографе 10-й строки после слова «роковые» стоит тире, в Деннице — восклицательный знак; в Совр . 1836, Совр . 1854, в Изд. 1854, Изд. 1868, Изд. СПб., 1886, Изд. 1900, Изд. Маркса — двоеточие, но в изд. Чулков I — тире, как в автографе; в Лирике I , Изд. 1987 — восклицательный знак. Последняя строка в автографе завершается восклицательными знаком («бессмертье пил!»), однако в Совр . 1854, Изд. 1854, Изд. 1868, Изд. СПб., 1886, Изд. 1900, Изд. Маркса, Чулков I поставлена точка. В Лирике I — восклицательный знак, как в автографе.

Многочисленные варианты синтаксического, графического, а иногда даже лексического оформления говорят об отсутствии смысловой однозначности стихотворения, о его смысловых глубинах и перспективах, о реальных возможностях разночтений. Все же автограф больше всего отражает художественную мысль Тютчева, и ему нужно отдать предпочтение.

Датируют, учитывая цензурное разрешение в Деннице (январь 1831 г.), 1830 г. (сентябрем), но в Летописи 1999 . С. 286 относят написание к началу июля 1829-го, времени пребывания Тютчева в Риме.

Н.А. Некрасов в своей известной статье не выделил этого стихотворения. С.С. Дудышкин отмечал: «Мир исторический также не чужд г. Тютчеву, как мир мысли: поэт не менее исполнен сочувствия к великим судьбам человечества, как легко усваивает себе возвышенное воззрение на мир, какому бы веку оно ни принадлежало. Здесь и там душа поэта равно отзывается на всякое великое явление. Мысль легко и скоро всходит у него над всемирным событием и, воплощенная в поэтический образ, служит ему путеводною звездою при оценке целого ряда явлений. Читатель лучше поверит нам, прочитав «Цицерона» (Отеч. зап . С. 72). Особенное впечатление стихотворение стало производить в начале нового столетия в период революционных ситуаций. В апреле 1905 г. А.А. Блок, усмотревший сходство между александрийской эпохой и современной ему, устанавливает это сближение, обращаясь к стих. Тютчева: «В истории нет эпохи более жуткой, чем александрийская; сплав откровений всех племен готовился в недрах земли, земля была как жертвенник.

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые:

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир, —

говорил Тютчев. Во время затаенного мятежа, лишь усугубляющего тишину, в которой надлежало родиться Слову, — литература (сама— слово) могла ли не сгорать внутренним огнем?» (Блок. Т. 5. С. 8). Хотя Блок процитировал вторую строфу, но акцентировал идею-мотив — первой: «оратора», говорения, исторической значимости Слова. В такой интерпретации идея стихотворения восходила к пушкинскому «Пророку». В январе 1918 г. в статье «Интеллигенция и революция» (Блок . Т. 6. С. 11) писал: «Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую немного равных себе по величию. Вспоминаются слова Тютчева: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые...» Блок полностью процитировал вторую строфу. В статье поэтом нового столетия создан образ эпохи, близкий возникшему в тютчевском «Цицероне»; стилистика самого названия статьи Блока перекликалась с работой Тютчева «Россия и революция», в которой поэт XIX в. заявлял о пагубной неизбежности революции, и эта идея «бурь гражданских и тревоги», сложной диалектики исторических катаклизмов вошла в поэзию Блока, отозвавшись во многих стихотворениях и в поэме «Двенадцать». В.Я. Брюсов, как и Блок, ассоциировал исторические катаклизмы первых десятилетий XIX в. со стихотворением Тютчева. В 1914 г. один из своих стихотворных циклов он обозначил строчкой из знаменитого теперь произведения — «Высоких зрелищ зритель»; другой цикл озаглавлен «Стоим мы слепы». Брюсову был близок лирический герой этих циклов, обозревающий события мировой истории и предсказывающий грядущее. В цикле «Высоких зрелищ зритель» поэт использовал еще один тютчевский образ — «стародавней Вильны».

Цицерон (106–43 до н. э.) — знаменитый римский оратор, писатель, философ, политический деятель, сторонник республиканского строя, боролся против установления единоличного правления. Издание писем Цицерона на немецком языке (M. Tullius Cicero’s Sämmtliche Briefe übersetzt und erläutert von C. M. Wieland. Stuttgart, 1814. Bd. I–IV) хранится в Муранове среди книг, принадлежавших Тютчеву.

Я поздно встал... — слова из публицистического сочинения Цицерона «Брут, или Диалог о знаменитых ораторах», XCVI. 330.

Капитолийская высота — один из римских холмов, здесь находился храм Юпитера.

SILENTIUM!

Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 1 об.

Первая публикация — Молва . 1833. № 32, 16 марта. С. 125. Вошло — Совр . 1836. Т. III. С. 16, под общим заголовком «Стихотворения, присланные из Германии», под номером XI, с общей подписью «Ф.Т.». Затем — Совр . 1854. Т. XLIV. С. 12; Изд. 1854 . С. 21; Изд. 1868 . С. 24; Изд. СПб., 1886 . С. 88–89; Изд. 1900 . С. 103–104.

Печатается по автографу. См. «Другие редакции и варианты». С. 242.

Датируется предположительно не позднее 1830 г.

Автограф — на обороте листа со стих. «Цицерон». Авторские знаки в автографе — специфически тютчевские: шесть тире (во 2, 5, 10, 13, 15, 17-й строках), три вопросительных знака, все во второй строфе (1, 2, 3-й строках), восклицательный знак и многоточие — в конце. Конец строф основан на контрасте духовной активности (призывы: «любуйся», «питайся», «внимай») и будто пассивной замкнутости — призыв к молчанию. Последнее слово во всех строфах — «молчи» — сопровождается в автографе разными знаками. В первом случае стоит точка, во втором — многоточие, в третьем — восклицательный знак и многоточие. Смысловая, эмоциональная нагрузка этого слова в стихотворении возрастает. Особенно выразительно тире в конце знаменитого парадокса — «Мысль изреченная есть ложь». Суждение открыто, мысль не завершена, сохраняется многозначность высказывания.

В Муран. альбоме (с. 18–19) текст, как в автографе, но 16-я строка — «Их заглушит наружный шум» (в автографе — «оглушит»). Знаки: убраны все тире в конце строк, вместо них во 2-й строке — восклицательный знак, в 5-й — двоеточие, в 10-й — точка с запятой, в 13-й — восклицательный знак, в 15-й — запятая, в 17-й— двоеточие, в конце стихотворения стоит точка.

При печатном воспроизведении текст подвергся значительным деформациям. 2-я строка, которая в автографе — «И чувства и мечты свои», — в Молве имеет другой смысл: «И мысли и мечты свои!», но уже в пушкинском Совр . — «И чувства и мечты свои»; так и в дальнейшем. В автографе 4-я и 5-я строки — «Встают и заходят оне / Безмолвно, как звезды в ночи, — » (видимо, ударения: «заходя́т», «как звезды́»), но в Молве — другой вариант: «Встают и кроются оне / Как звезды мирные в ночи», в пушкинском Совр .— вариант автографа, но в Совр . 1854 г. и в других указанных выше изданиях дан новый вариант строк: «И всходят и зайдут оне / Как звезды ясные в ночи». 16-я и 17-я строки в автографе имели вид: «Их оглушит наружный шум / Дневные разгонят лучи —» (слово «разгонят» здесь требует ударения на последнем слоге). В Молве эти строки — «Их оглушит житейский шум / Разгонят дневные лучи», но в изданиях 1850-х гг. и последующих указанных — «Их заглушит наружный шум / Дневные ослепят лучи». Исправления, направленные на то, чтобы сделать стихи более гладкими и лишенными старинных ударений, затушевывали специфически тютчевскую выразительность. Интонации также далеко не достаточно зафиксированы в прижизненных и двух последующих изданиях. Не все тютчевские тире были сохранены; безосновательно отсутствовал восклицательный знак вместе с многоточием в конце стихотворения. Таким образом, обеднялся эмоциональный рисунок текста (в Молве , напротив, были поставлены в конце каждой строфы восклицательный знак и многоточие, но в этом случае игнорировалась указанная поэтом динамика эмоции).

Сложилась целая история осознания и интерпретации этого стихотворения. Н.А. Некрасов, полностью перепечатав его в своей статье, отнес к той группе произведений поэта, «в которых преобладает мысль», но отдал предпочтение стих. «Как птичка раннею весной...», хотя не отрицал «очевидных достоинств» стих. «Silentium!» и «Итальянская villa» (Некрасов . С. 215). Рецензент ж. «Библиотека для чтения» (1854. Т. 127. Отд. 6. С. 3–4) выделил в Изд. 1854 лишь два стих. — «Как океан объемлет шар земной...» (см. коммент . С.361) и «Silentium!». По поводу последнего он заметил: «Другое стихотворение, равно милое по мысли и ее выражению, носит латинское заглавие: «Silentium» (полностью приведено стихотворение. — В.К .) <...> Все думают точно так же, как господин Тютчев, но новость мысли не составляет достоинства в искусстве. Мысль какая-нибудь может казаться новою только тому, кто мало знаком с мыслями. Искусство действует, неизбежно, всеми известными, всех навещающими мыслями, и великий писатель — тот, кто для мысли, всеми ощущаемой, находит самое верное, самое короткое и самое красивое выражение, которого другие найти не умеют».

И.С. Аксаков (Биогр . С. 48) полагал, что это стихотворение и «Как над горячею золой...» представляют «кроме своего высокого достоинства, психологический и биографический интерес. Первое из них, то самое «Silentium», которое, напечатанное в 1835 г. (Аксаков допустил фактическую ошибку. — В.К .) в Молве , не обратило на себя никакого внимания и в котором так хорошо выражена вся эта немощь поэта — передать точными словами, логическою формулою речи, внутреннюю жизнь души в ее полноте и правде». Аксаков полностью перепечатал стихотворение, выделив курсивом 1, 2, 10, 11, 12, 13-ю строки, содержащие афористически выраженные мысли.

«Silentium!» относится к числу любимых стихотворений Л.Н. Толстого. В сб. стих. Тютчева он отметил его буквой «Г» (Глубина) (ТЕ . С. 145). По воспоминаниям современников, он часто читал его наизусть. А.Б. Гольденвейзер вспоминал высказывание писателя: «Что за удивительная вещь! Я не знаю лучше стихотворения» (Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. М., 1922. Т. II. С. 303). Цитаты из стихотворения использованы в романе «Анна Каренина». В одном из вариантов третьей главы шестой части романа Левин его цитировал; Левин говорил Кити о своем брате Сергее Ивановиче: «Он особенный, удивительный человек. Он именно делает то, что говорит Тютчев. Их замутит какой-то шум, внимай их пенью и молчи. Так он внимает пенью своих любовных мыслей, если они есть, и не покажет ни за что, не осквернит их» (ЛТ . Т. 20. С. 671). Впоследствии Толстой убрал из речи Левина ссылку на Тютчева и цитату применительно к Сергею Ивановичу, сблизив образ самого Константина с идеей «Silentium!». Толстой включил стихотворение в «Круг чтения» и сопроводил философским размышлением, по существу, он создал новый тип комментирования стихотворения— философско-религиозный:

«30-е сентября.

Чем уединнее человек, тем слышнее ему всегда зовущий его голос Бога.

(Стихотворение приведено полностью. — В.К .).

По одному тому, что хорошее намерение высказано, уже ослаблено желание исполнить его. Но как удержать от высказывания благородно самодовольные порывы юности? Только гораздо позже, вспоминая о них, жалеешь о них, как о цветке, который не удержался— сорвал нераспустившимся и потом увидел на земле завялым и затоптанным <...>

Временное отрешение от всего мирского и созерцание в самом себе своей божественной сущности есть такое же необходимое для жизни питание души, как пища для тела» (ЛТ . Т. 42. С. 107–108).

Важным и оригинальным было то, что смысл тютчевского стихотворения раскрывался вне сферы индивидуалистической морали. Идея Тютчева «лишь жить в самом себе умей» получила развитие у Толстого в духе активного гуманизма, деятельного добра. Толстой против поверхностной общительности, она не имеет в его глазах цены, в основе ее могут лежать безнравственные соображения, он за глубокое единение личности с другими людьми на основе большой морали.

Первые два суждения в «Круге чтения» Толстого раскрывают психологический механизм нравственного призыва к молчанию. Писатель предложил две психологические мотивировки необходимости молчания, отрицания самораскрытия.

Первая. «По одному тому, что хорошее намерение высказано, уже ослаблено желание исполнить его». Снова Толстой выявляет психологию деятельного человека, от тютчевской созерцательности он ведет связующую нить к активно-практическому гуманизму: молчать о добрых движениях души нужно для того, чтобы лучше реализовать их. Это чисто толстовско-левинский поворот мысли. Многословие понимается как суррогат настоящего дела.

Вторая. Совесть человека требует активной внутренней жизни, внутренней сосредоточенности, самоуглубления: «Лучшая часть той драмы, которая происходит в нашей душе, есть монолог или, скорее, задушевное рассуждение между Богом, нашей совестью и нами». Бессовестный человек, пустой чужд этого нравственного диалога с самим собой, нравственного самоотчета, самопроверки, самоиспытания. Суд собственной совести может происходить лишь в молчании.

Идейную концепцию «Silentium!» Толстой органически включил в свою философию личности, в свою этику. Он объяснил и принял стихотворение с позиции активного человеколюбия.

В.Я. Брюсов (Изд. Маркса . С. XLII), рассматривая стихотворение, решает гносеологическую проблему: «Из сознания непостижимости мира вытекает другое — невозможности выразить свою душу, рассказать свои мысли другому.

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Как бессильна человеческая мысль, так бессильно и человеческое слово. Перед прелестью природы Тютчев живо ощущал это бессилие и сравнивал свою мысль с «подстреленной птицей». Неудивительно поэтому, что в одном из самых своих задушевных стихотворений он оставил нам такие суровые советы:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои.

Лишь жить в самом себе умей...»

С Брюсовым спорил А. Дерман (Заветы. 1912. № 9. С. 197): «Таким образом, из знаменитого восклицания «мысль изреченная есть ложь!» сделан г. Брюсовым силлогистический мостик к утверждению о предпочтительности нерассудочных форм постижения мира перед рассудочным познанием. Это явно неубедительно и основано на необъяснимом игнорировании прямого смысла восклицания и всего стихотворения «Silentium» в целом. Не «мысль , т. е. всякое рассудочное познание, есть ложь », но «мысль изреченная », и смысл стихотворения исключительно в том, что мысль искажается при своем рождении при превращении в слово». Развивая свою мысль и цитируя стихотворение, полемист уточняет свое понимание тютчевской идеи: «бессилие слова заключается в невозможности передать силу мысли , смысл не в равенстве мысли и слова, а в разности , в утечке и искажении мысли при передаче другому».

Для Д.С. Мережковского это стихотворение — «сегодняшнее, завтрашнее». Логика мысли Тютчева, по мнению писателя, направлена на «самоубийство»: если в основе мира лежит злая воля, активное действие бессмысленно, разумно лишь созерцание. Человек не нужен другому человеку для действия. Если действие бессмысленно, то и общение не нужно. Отсюда вывод: «Лишь жить в самом себе умей» — выражение индивидуализма, одиночества, безобщественности. Следующий шаг на том же пути развития делают Бальмонт, пожелавший жить собой и быть себе солнцем, и З. Гиппиус, которая хочет «полюбить себя, как Бога». «Самоубийцы так и не знают, что цианистый калий, которым они отравляются, есть Молчание: «Молчи, скрывайся и таи / И чувства, и мечты свои... / Лишь жить в самом себе умей...». Его болезнь — наша: индивидуализм, одиночество, безобщественность» (Мережковский . С. 13).

К.Д. Бальмонт выделил в наследии Тютчева это стихотворение: «Художественная впечатлительность поэта-символиста, полного пантеистических настроений, не может подчиниться видимому; она все преобразовывает в душевной глубине, и внешние факты, переработанные философским сознанием, предстают перед нами как тени, вызванные магом. Тютчев понял необходимость того великого молчания, из глубин которого, как из очарованной пещеры, озаренной внутренним светом, выходят преображенные прекрасные призраки» (Бальмонт . Кн. 1. С. 88–89).

Вяч. Иванов считал это стихотворение определяющим в мироощущении Тютчева: «Молчи, скрывайся и таи» — знамя поэзии Тютчева; его слова — «тайные знамения великой и несказанной музыки духа» (По звездам. СПб., 1909). С. 37–38); поэт-теоретик имеет в виду самопогружение, когда «нет преград» между человеком и обнаженной бездной, такое приобщение к мировым безднам невыразимо в слове и требует Silentium. Это мгновение бытия ценно и вечно». Вяч. Иванов сблизил по смыслу стих. «Silentium!» и «День и ночь»: «Новейшие поэты не устают прославлять безмолвие. И Тютчев пел о молчании вдохновеннее всех. «Молчи, скрывайся и таи...» — вот новое знамя, им поднятое. Более того, главнейший подвиг Тютчева — подвиг поэтического молчания. Оттого так мало его стихов, и его немногие слова многозначительны и загадочны, как некие тайные знамения великой и несказанной музыки духа. Наступила пора, когда «мысль изреченная» стала ложью» (там же. С. 38).

Символисты, изучая структуру тютчевского образа и стремясь найти у этого поэта модель символической поэзии, обращались к «Silentium!», видя в нем теоретическое обоснование поискам символов. Если «мысль изреченная есть ложь» и никаким логическим сочетанием слов, ни в каком определенном образе нельзя адекватно выразить идею, остается единственный путь — «поэзия намеков, символов» — так развивал свою мысль В.Я. Брюсов (Смысл современной поэзии. Избр. соч. М., 1955. Т. 2. С. 325). «Живая речь есть всегда музыка невыразимого; «мысль изреченная есть ложь», — ссылаясь на Тютчева, писал А. Белый (Магия слов. Символизм. М., 1910. С. 429) и заключал: «В слове-символе соединяется «бессловесный» внутренний мир человека с «бессмысленным» внешним миром». В конечном итоге развития этой мысли он сводил лирическое творчество к магическому заклинанию через звукоподражания и образец находил в поэтическом опыте Тютчева.

Автографы (2) — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 5 и 2.

Первая публикация — Совр . 1837. Т. VI. С. 395–396, под общим заголовком «Стихотворения, присланные из Германии», под номером XXV, с общей подписью «Ф.Т.». Затем — Совр . 1854. Т. XLIV. С. 15; Изд. 1854 . С. 27; Изд. 1868 . С. 31–32; Изд. СПб., 1886 . С. 82; Изд. 1900 . С. 75–76.

Печатается по беловому автографу. См. «Другие редакции и варианты» С. 242.

Первый автограф (л. 5) — черновой, карандашный, второй (л. 2)— беловой, чернилами. В движении от чернового варианта к беловому видна взыскательная стилистическая правка. Устранены грамматические неточности (во второй строке появилось слово «вокруг» вместо первоначального «кругом», в 13-й «...вам единым удалось» поэт заменил более правильным оборотом — «...вам одним лишь удалось»). Более существенна и принципиальна правка 4-й строки, в которой было: «Все на душу тоску лишь наводило»; поэт заменил «тоску» на «раздумье»; именно это слово обозначило ведущий тон стихотворения – медитации. 14-я строка в одном из черновых вариантов содержала характерное тютчевское слово «пришельцы» («Пришельцы вы с брегов другого света»), но вся была изменена. В стих. «Давно ль, давно ль, о Юг блаженный...» он сохранит это слово, примененное к себе («И ты, как Бог разоблаченный, / Доступен был мне, пришлецу?..). Тютчеву было свойственно проникать во внутренний мир человека, переходящего рубежи, так он осознавал нередко и себя.

Беловой автограф — на обороте листа с другими стихотворениями, пронумерованными: 1. «Через ливонские я проезжал поля...», 2. «(Дорогой)» — «Песок сыпучий по колени...», 3. «Есть в светлости осенних вечеров...»; на втором одноформатном листе и тем же почерком: 4. «Листья», 5. «Альпы», 6. «Mal’aria», 7. «Сей день, я помню, для меня...».

В беловом автографе дата — «1830», подчеркнутая и заключенная в скобки. Так и датируется стихотворение, написанное на обратном пути из Петербурга в Мюнхен; Тютчев выехал в конце сентября— начале октября 1830 г.

В пунктуации обращает на себя внимание тире в конце каждой строфы, за исключением 4-й, завершенной восклицательным знаком и многоточием, состоящим из шести точек. Хотя у Тютчева иногда тире приближается по смыслу к точке, все же оно чаще обозначает некоторую незавершенность, открытость высказывания и самой эмоции, как бы протяженной и не уместившейся в словах каждой строфы; создается в подтексте ощущение обширного мира «невыразимого», спрятанного в повторяющихся тире и в многоточии. Следуя современным грамматическим нормам, здесь заменены тире в конце строф многоточиями. Списки и печатные тексты воспроизводят беловой автограф.

Первое издание и дальнейшие отличаются от белового автографа только пунктуацией. Не всегда сохраняются тире и многоточия. Издания 1850-х гг. не различаются в оформлении текста; здесь сохраняются тире автографа в конце 3-й и 5-й строк, но отсутствуют все многоточия, за исключением конца 16–й строки. Изд. СПб., 1886 и Изд. 1900 почти не отличаются от предыдущих. Но в них, как и в первом издании, в конце указан год — «1830».

Н.А. Некрасов отозвался о стихотворении обобщенно, объединив его с другими — «В душном воздухе молчанье...», «О чем ты воешь, ветр ночной...», «Душа хотела б быть звездой...», «Так здесь-то суждено нам было...»: «Во всех этих стихотворениях есть или удачная мысль, или чувство, или картина, и все они выражены поэтически, как умеют выражаться только люди даровитые» (Некрасов . С. 220). С.С. Дудышкин нашел в нем, как и в «Смотри, как на речном просторе...», «Мужайтесь, о други, боритесь прилежно...», полноту «грустно-мужественного созерцания», что является, по мнению рецензента, одним из верных признаков поэтической натуры (Отеч. зап . С. 72). Л.Н. Толстой отчеркнул последнюю строфу этого стихотворения (ТЕ . С. 145). В.Я. Брюсов (Изд. Маркса . С. XXXII) относил его к числу тех («Близнецы», «Два голоса», «Две силы есть, две роковые силы...», «Природа — сфинкс», «По дороге во Вщиж»), которые по большей части представляют собой «размышления по поводу вековечных загадок мира и человеческой жизни <...> Их строфы, двустишия и отдельные стихи образуют блестящие афоризмы, давно вошедшие в обиход русской речи».

Р.Ф. Брандт (Материалы . С. 34) полагал, что в последней строфе («Но твой, природа, мир о днях былых молчит...») слово «мир» употреблено не в смысле «бытие» природы, а в смысле «мир-покой».

Ливонские поля . Ливония в XII–XIII вв. — область, где жили ливы, местное население угро-финского происхождения; это территория современных Латвии и Эстонии, в средние века завоеванная германскими крестоносцами, о чем и вспоминает поэт, говоря о «кровавой и мрачной поре» и о зависимости «сынов» этой земли от рыцарей (имеется в виду орден меченосцев).

Пустынная река — Западная Двина.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров