Об очерках Дюма о путешествии в Россию 23 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 24 из 56Следующая ⇒

10 мая 1796 года

Александр».

Это письмо написал, как он сам отзывается о себе, отнюдь не гений, но человек с честным сердцем, напитанный, главным образом, философскими идеями XVIII века. А особенность той эпохи состояла в том, что философы были честолюбивы, как императоры, императоры же были скромны, не скажу, как философы, но в такой степени, в какой хотелось бы видеть скромными философов. Если Александру и, правда, удалось вложить свое сердце в грудь князя Кочубея, благодаря письму, что вы только что пробежали глазами, дорогие читатели, то вы должны понять, чего ему стоило продолжить дорогу отца, убитого над ним, этажом выше, отца, крики которого он услышал каким-то образом, и даже агонию, до последнего содрогания, хотя их разделяло перекрытие между этажами. Тем не менее, потом он оставался на троне. Было ли это самопожертвованием во имя народа? Были ли это такие чары власти, что, когда поднесли кубок к губам, нужно было его опустошить, несмотря на горечь по кромке и осадок на дне?

Мы увидели в письме царевича, что в 19 лет он говорил о своей жене и тяге к семейному уединению, разделяемой ею. Оно было бы для бедной императрицы большим счастьем, так как едва брачная корона на ее голове потускнела, она обратилась в корону с шипами. В возрасте еще молодой женщины она уже выглядела старой супругой, тогда как император, напротив, долго оставался пригожим и всегда неверным.

И потом, как все чувственные люди, Александр по сути был добрым и испытывал глубокое отвращение к тому, чтобы карать. Мы видели, как Пушкин нанес самое тяжкое оскорбление, какое можно разом нанести и величию трона, и чувству сыновней любви, ― бросил к ногам Александра оду на его воцарение, «Оду вольности», и в наказание был выслан из Санкт-Петербурга и водворен на жительство к отцу.

Правда, Александру оставалось заставить всю эту молодежь извинить его за восшествие на трон, несмотря на позицию, изложенную в письме, написанном князю Кочубею. Позднее увидим, к каким ужасным последствиям привело письмо, которое вышло из-под пера молодого философа. А пока проследим Александра не по политической ― на то есть история, чтобы занести в протокол, чем ему была обязана Франция в 1814 году ― но по его личной жизни. Точное представление, каков он был человек, дадут несколько анекдотов. Труднее дать такое же точное представление о нем, как об императоре.

Наполеон называл его самым прекрасным и самым тонким из греков.

В Александре вмещалось столько же простоты, сколько в его отце Павле ― гордыни; часто он прогуливался пешком и вместо того, чтобы требовать от женщин высаживаться из экипажа и делать реверанс на улице, позволял лишь оказывать себе знаки уважения едва ли не как простому генералу. Однажды, когда он совершал одну из своих пеших прогулок, увидев, что собирается дождь, он берет дрожки на площади и велит отвезти его к императорскому дворцу. Подъехав к дворцовым воротам, роется в кармане и обнаруживает, что без денег.

― Подожди, ― говорит он извозчику, соскакивая с дрожек, ― сейчас пришлю тебе плату за проезд.

― Ах, хорош! ― откликается извозчик. ― Еще один!

― Вот как! Еще один?

― Да, мне остается считать только так.

― Как это?

― Ох, я отлично знаю, что говорю.

― А что ты говоришь? Давай разберемся!

― Я говорю, что сколько человек я ни подвезу к богатому дому, которые сходят, мне не заплатив, столько раз я прощаюсь с заработанными 20-ю копейками.

― Вот как! Даже подвозя к дворцу императора?

― Главным образом, здесь это и повторяется; у больших господ очень слабая память.

― Тебе надлежало жаловаться, ― говорит император, которого позабавил разговор, ― и настаивать на аресте жуликов.

― Арестовать воров?.. Ах! Это просто, когда жулик ― один из нас; как нас хватать, известно (и он показал на свою бороду). Но вы, большие господа, ― другие; у вас бритые подбородки, и схватить вас невозможно! И поэтому пусть ваше превосходительство получше поищет в своих карманах или сразу мне скажет, что дожидаться вас бесполезно.

― Слушай, ― говорит император, ― вот моя шинель; она стоит твоих двадцати копеек, хотя не новая и не хороша; вернешь ее тому, кто вынесет тебе деньги.

― Хорошо, в добрый час, ― соглашается извозчик, ― вы поступаете благоразумно.

Через 10 минут выездной лакей вынес кучеру 100 рублей ассигнациями от императора и потребовал шинель. Император заплатил за себя и за тех, кто прибывал к нему. Бедный кучер чуть не помер со страху, вспоминая слова, что вырвались у него. Но тем сильнее была его признательность.

Сто рублей в золоченой рамке были помещены в красный угол вместе с иконами и, когда пришла пора обмена ассигнаций на серебряные рубли, кучер решил лучше лишиться этих денег, чем нести их на Монетный двор. Сегодня внук уже видит в доме те 100 рублей, что послал его деду император Александр. Может быть, это единственные 100 рублей ассигнациями, которые остались во всей империи.

Император Александр не только не заставлял женщин, как его отец Павел, выходить из экипажа, не только не принуждал их делать ему реверанс посреди грязи, но всегда обращался с ними по-рыцарски.

Как-то он обедал у княгини Белозерской (из Белозерска), и она приготовила ему почетное место во главе стола. Но галантный, как всегда, император предложил ей руку, чтобы проводить ее в обеденную залу и, отказываясь от предложенных ему почестей, сказал:

― Садитесь вы здесь, княгиня; это ваше место.

― Оно, в самом деле, было бы моим, ― отвечала она, ― если бы не была сожжена книга древности знатных родов.

― Это верно, ― заключил Александр, ― только вы ― ветвь, а ствол ― мы.

Действительно, князья Белозерские из Белозерска, представляющие собой ветвь дома Рюрика, который правил в Белозерске, где-то на четыре-пять столетий древнее рода Романовых.

Однажды, прогуливаясь по Адмиралтейскому бульвару на манер Анри IV, Александр встретил морского офицера, который показался ему страшно пьяным. Он остановился, чтобы получше его рассмотреть.

И вином, и присутствием императора выбитый из колеи вдвое сильнее против того, если бы, прежде чем напиться узнал вдруг во встречном его величество Александра I, морской офицер удвоил свои зигзаги, но его не миновал.

― Какого дьявола, что вытворяете вы, капитан? ― спросил Александр.

Капитан остановился и уважительно отдал честь, приложив руку к своему головному убору.

― Sire ― сказал он, ― я лавирую, стараясь обогнуть ваше величество.

― Отлично, ― ответил император, ― но берегись налететь на риф.

И он указал ему на кордегардию.

Офицеру улыбнулось счастье обогнуть его величество и избежать рифа.

Но предельно ласковый и улыбчивый, каким он представал перед женщинами, предельно вежливый и сердечный, каким он представал перед мужчинами, император Александр иной раз чувствовал, как подобие черных туч застит разум, а перед глазами стоит кровавая пелена: это давали знать себя немые, но жуткие воспоминания ночи убийства, когда он слышал над головой отцовскую агонию.

С возрастом эти воспоминания все чаще, неотвязно преследовали его и грозили сделаться его необратимой меланхолией, угнетенным хандрой состоянием духа; и тогда он стал пытаться разъездами сражаться со своими воспоминаниями, порой перерастающими в угрызения совести.

Он совершил столько путешествий, сколько нам, парижанам, казалось бы, невозможно совершить. Подсчитано, что за время своих разъездов, как по империи, так и за ее пределами, император Александр одолел примерно 200 тысяч верст (50 тысяч лье), другими словами, почти шесть раз обогнул земной шар. И что в этих разъездах самое невероятное и удивительное более, чем само странствие, это то, что день возвращения назначался в день отъезда. Так, например, император уезжал в Малороссию 26 августа, объявив, что вернется 2 ноября; и точно ― ни раньше ни позже ― точно 2 ноября вернулся, проделав 870 лье.

Александр, врагом которого была собственная душа, не мог, однако, решиться, не скажу ― отделаться, но хотя бы отвлечься от нее; к тому же ездил он всегда без эскорта и почти один. Его развлечением была встреча с неожиданным. Усталости от жизни и опасности ― совсем не по причине природного мужества, а из-за индифферентного отношения к бытию - похоже, для него не существовало; однако же это был тот человек, кто в молодые годы, во времена улыбающейся судьбы, когда он еще раздумывал о своем будущем и будущем своего народа, это был человек, кто в плавании через озеро в Архангельской губернии на утлом баркасе, попав в жестокую бурю, говорил рулевому:

― Друг мой, почти 18 столетий назад один великий римский генерал (полководец) сказал своему рулевому: «Ничего не страшись, с тобой на борту Цезарь и его фортуна». Я же, я меньше доверяюсь своей звезде, чем Цезарь, и попросту тебе скажу: «Забудь, что я император; усматривай во мне такого же человека, как ты сам, и постарайся спасти нас обоих».

Речь произвела впечатление. Рулевой, который начал было терять голову, постоянно думая о лежащей на нем ответственности, вернул себе мужество, и баркас, направляемый твердой рукой, благополучно достиг берега.

Понятно, конечно, что инкогнито, которое он строго соблюдал в своих поездках, время от времени приводило к недоразумениям, вовсе не лишенным оригинальности. Раз, недалеко от одной деревни в Малороссии, тогда как экипаж остановился для замены лошадей, Александр, одетый в свой военный редингот^[82] без каких-либо внешних знаков отличия, указывающих на его ранг, сошел с коляски и пешком поднялся по небольшому косогору, наверху которого дорога разветвлялась. Там стояла крайняя деревенская хатка, и у ее порога сидел и курил какой-то человек в таком же плаще с капюшоном, какой был на императоре.

― Priatel ― Приятель, mon concitoyen ― землячок, ― прибег император к обычной форме обращения, принятой среди равных, ― по какой дороге я смог бы попасть в ***?

Человек с трубкой смерил взглядом императора с головы до ног, пораженный, что простой путник позволяет себе с такой фамильярностью заговаривать с лицом его tchinn ― чина^[83]:

― По этой, galoubchik ― mon petit pigeon (голубчик^[84]), ― ответил он, небрежно махнув рукой в сторону одной из двух дорог.

Император понял, что совершил ошибку, обратившись столь бесцеремонно к столь высокому лицу, каким казался его собеседник.

― Простите, месье, ― сказал он, подходя ближе и прикладывая руку к своей каскетке; ― позвольте, пожалуйста, задать еще один вопрос.

― Добре! Какой? ― высокомерно разрешил куряка.

― Позвольте мне спросить, в каком вы чине?

― Угадайте.

― Может быть, месье ― лейтенант?

― Выше.

― Капитан?

― Еще выше.

― Майор?

― Называйте дальше.

― Подполковник?

― Наконец-то, но не без труда.

Император поклонился.

― А теперь, ― поинтересовался человек с трубкой, в свою очередь, ― скажите, пожалуйста, кто вы?

― Угадайте, ― ответил император.

― Лейтенант?

― Выше.

― Капитан?

― Еще выше.

― Майор?

― Называйте дальше.

― Подполковник?

― Дальше.

Куряка встал.

― Полковник?

― Не угадали.

Тот вынул трубку изо рта и принял почтительную позу.

― Ваше превосходительство, значит, генерал-лейтенант?

― Вы приближаетесь.

― Может быть, фельдмаршал?

― Еще усилие, подполковник, и вы попадете в точку.

― Ваше императорское величество! ― вскрикнул куряка, роняя трубку, которая, упав, разбилась.

― Оно самое, ― ответил Александр, улыбаясь.

― О, sire! ― вскричал офицер, падая на колени, ― простите меня!

― Что, по-вашему, я должен вам простить? ― успокоил его император. ― Я спросил у вас дорогу, вы мне ее указали; вот и все.

И с этими словами ― экипаж его уже догнал ― император отдал честь бедняге подполковнику и поднялся в свою коляску.

Это происшествие рассказано князем Волконским, который сопровождал императора во время памятной экскурсии. Он добавлял, что в той же поездке, в тот момент, когда он, князь Волконский, уснул, кони в упряжке устали тащить вверх по крутому склону императорский экипаж, и экипаж стал подаваться назад. С первым его попятным движением император, не разбудив компаньона, открыл дверцу, соскочил на дорогу и в компании с les hiemchiks ― ямщиками и своими людьми налег на колесо. Тем временем соня, потревоженный переменой аллюра, пробудился и обнаружил, что находится в экипаже один. Удивленный, он приоткрыл дверцу и увидел императора, который старался до седьмого пота. Экипаж только что достиг вершины холма.

― Что такое, sire! ― вскричал Волконский. ― Вы меня не разбудили?

― Ладно! ― сказал император, снова занимая место в экипаже рядом с ним. ― Вы спите; ведь так хорошо ― поспать!

Затем прибавил совсем тихо:

― Забыто.

В самом деле, забыть было великим желанием императора Александра. Он хотел забыть смерть своего отца; хотел забыть обещание, данное Наполеону в Тильзите, которое не выполнил; хотел забыть отступничество от дела свободы. Но не забывается, как хотелось бы, особенно тогда, когда камень на душе.

Это в 1811 году, в нарушение континентальной блокады, Александр не выполнил обещания, данного Наполеону. Это в 1821 году, после участия на Конгрессе в Вероне, Александр нарушил обязательство, принятое насчет либералов. Посмотрим, какими были последствия двух этих упущений. Такой ход вернет нас к истории крепости, которой мы заняты в данный момент.

* * *

Вы позволите, не так ли, предложить вам несколько почти несерьезных страниц? Они живо обернутся драматическими; я вам это обещаю.

Единственной целью Наполеона, попросившего императора Александра о встрече на Немане, было ― оказать влияние, что он делать умел, на этот тонкий и впечатлительный ум, чтобы вместе закончить дело уничтожения Пруссии и Англии и раздела мира. Пруссию ликвидировали отторжением от нее провинций к западу от Эльбы и ее польских земель; Англию уничтожала потеря Индии; Австрия нисходила на ступень второразрядной державы, без Италии и Венгрии, то есть в составе 28 миллионов подданных ― не более. Проект был гигантским, и Александр с энтузиазмом приобщился к нему.

Мы знаем, какой была цель; посмотрим, какие были средства.

Император России брал на себя Пруссию. Император Наполеон брал на себя Австрию: он ухватился за первый же предлог, чтобы объявить войну императору Францу. Случай для этого, конечно, не заставил себя ждать.

Наполеон взял Вену и захватил водный путь ― Дунай. Это случилось в 1809 году. После Ваграмской битвы он был в состоянии исполнить свое обещание, да Александр нарушил свое.

А вот почему Наполеону потребовалось стать хозяином голубой дороги Дуная.

Император Александр отправлял Волгой 40 тысяч войск с приказом ― пересечь Каспийское море и высадиться в Астрабаде.

Наполеон отправлял 40 тысяч войск по Дунаю с приказом ― пройти на судах по Черному морю, подняться по Дону до станицы Песковской. Этот пункт расположен в месте наибольшего сближения Дона и Волги ― до 80 верст (20 лье). В два перехода 40 тысяч французских войск достигали Царицына на Волге. Там их уже ожидали суда, что перевезли 40 тысяч русских войск в Астрабад; французы грузились, и флотилия перебрасывала их на соединение с первой половиной объединенной армии. Там во главе нее вставал Наполеон, и этот новый македонец завоевывал Индию. Это легко удавалось, благодаря помощи восставших.

Представляете, что стало бы с Англией, если бы у восстаний сегодня союзниками были 40 тысяч русских и 40 тысяч французов! Прикидываете, что стало бы с миром, если бы тот проект его раздела между Александром и Наполеоном осуществился бы! Но это не входило в планы Всевышнего. Царь не сдержал императорского слова. Гигантский замысел Наполеона рухнул. И Франция, и он были погребены под его обломками. Наполеон выбрался из-под них пленником и отправился умирать на остров св. Елены, оглядываясь на прошлое; Франция выбралась из-под них с Хартией в руке, глядя в будущее. Очевидно, Всевышний был прав.

В 1822 году открылся Конгресс в Вероне. Это собралась Лига суверенов против народов. Остановленный взятыми на себя обязательствами, Александр отказывался в нее войти. По его словам, он отвечал за Россию. И вот что тем временем происходило.

Потяникин командовал Семеновским полком, вторым в России, созданным Петром I, сразу после Преображенского полка; командир отменил телесные наказания, и его в полку обожали. Небезызвестный Аракчеев, о котором мы скажем несколько слов в этой главе, сместил полковника и вместо него поставил Шварца ― разновидность немецкого капрала, установившую для солдат палочный режим. Полк восстал. Об этом Меттерних узнал раньше самого императора; а так как в тот же день, когда австрийский дипломат получил известие о восстании, император Александр повторил свою обычную фразу: «Я отвечаю за Россию».

― Потому что ваше величество не знает, что там происходит, ― заметил австрийский министр.

― Как! Я не знаю того, что происходит в моей империи? ― воскликнул Александр.

― Нет, вы не знаете, sire, что под влиянием карбонаризма второй полк империи восстал и пожелал расстрелять полковника.

Месье де Меттерних не успел всего досказать, как прибыл курьер и вручил Александру депешу с сообщением ему того, что он только что услышал из уст де Меттерниха. Это было слабое сердце. Он сразу уступил, примкнул к участникам Конгресса, и решение о войне против кортесов, то есть против свободы, было принято.

Русские патриоты, которые рассчитывали на него, как на руководителя движения, сомневались еще, что после обязательств перед ними и, конечно, после чувств, выраженных в письме Кочубею, император мог их покинуть таким вот образом. Но вскоре больше не терзались сомнениями: Александр упразднил масонство^[85] в своих землях и запретил ассоциацию. Император сделался не только клятвопреступником, но и гонителем.

В то время в России было легальное общество, которое ставило целью прогресс, народное просвещение и образование. Деятельность его протекала, как говорится, при свете дня, но с той поры оно стало тайным. Это общество разделилось на два ― Северное и Южное. Умеренные вошли в Северное общество и признали главой Никиту Муравьева^[86], а Южное общество, куда вошли сторонники силы, своим диктатором избрало Пестеля. Северное довольствовалось средством ― согнать, Южное ― убивало. Тем временем, пока формировался двойственный заговор, на Александра навалилось новое несчастье, и душа его испытывала двойной гнет.

С 15 лет главной его учительницей была мадам Нарышкина. В результате ― прелестный ребенок по имени Софи; девочку он обожал, и даже императрица питала к ней глубокую нежность. Софи была настоящим цветком, и как цветок она погибла от холодного дыхания зимы: простудилась на леднике Розенлови, в Швейцарии, и умерла от воспаления легких.

Жуковский, которого мы видели при смерти Пушкина, посвятил обожаемому ребенку несколько лучших своих строк. Вот их точный перевод; только, известно, что перевод никогда не эквивалентен оригиналу:

Минуту нас она собой пленяла!

Как милый блеск пропала из очес

Рука творца ее образовала

Не для земли, а для небес.

Во время приступа меланхолии, что последовал за потерей бедной княжны, уже просватанной графу Шувалову, Александр полностью забросил дела, отдав управление империей своего рода злому гению по имени Аракчеев. Вокруг тронов всегда блуждают львы и вынюхивают, гласит Евангелие, кого бы сожрать; им всегда нужно кого-нибудь сжирать; не людей, так императора. Граф Аракчеев был одним из таких львов. Он старался ненавидеть Александра хотя бы за то, что тот не разминулся с ним.

Это был сын мелкого собственника; он полностью реорганизовал артиллерию и основал военные колонии [поселения]; у него была светлая голова, но хищный норов. Все трепетали перед ним. Говорят, генерал Ермолов ― единственный, кто осмелился ему отвечать и тем испортил себе карьеру. Это было невыносимо: из-за Аракчеева теряли Ермолова. Ермолов ― тот, кто в пятой атаке вернул большой редут, где пал Коленкур. Он ушел с высоты лишь после того, как все пушкари погибли, а их орудия были заклепаны. Нам представится случай возобновить разговор об этом ветеране империи, который жив и живет в Москве, в деревянном домике. А был он простым артиллерийским офицером, когда Аракчеев нашел, что боевые упряжки его подразделения ― в плохом состоянии.

― Месье, ― сказал он, ― вы знаете, что репутация офицера зависит от его лошадей?

― Да, генерал, ― ответил Ермолов, ― знаю, что в России репутация людей зависит от животных.

Как герцог де Ришелье, кто никому не делал снисхождения и не щадил ни своих ни чужих, случалось Аракчееву со своими любимцами ― у фаворита, естественно, были свои фавориты ― обращаться, как со всеми, то есть очень плохо. Среди его любимцев был сын одного пруссака ― его камердинер, им же произведенный в генералы, как Кутайсов, Павлом, ― в графы. И вот однажды в Новгороде, на манеже, во время большого парада под командованием генерала Клейнмихеля ― его называли фаворитом из фаворитов ― движение войск явило собой жалкое зрелище. После прохода частей, Аракчеев подозвал к себе Клейнмихеля и перед всеми офицерами:

― Ты мне докладывал, глупец, ― сказал он, ― что тебя мало уважают, и я возложил эполеты на твои плечи. Ты мне говорил, что недостаточно ценят тебя, и я повесил тебе на грудь звезду ордена св. Владимира…

Он с размаху сбил с него головной убор и стукнул его по лбу.

― Но туда, ― добавил он, ― я ничего не мог вложить. Это дело боженьки, а боженька, кажется, глядел в другую сторону, когда ты появился на свет.

Затем, пожав плечами и последний раз харкнув в лицо слово dourak ― дурак, повернулся к нему спиной.

Майор Р…, от ссыльной скуки военного поселения и чтобы отомстить Аракчееву за жестокость, забавлялся формированием армии из гусей и индюков, которых, благодаря терпению и настойчивости, он обучил выполнять команды. При команде «Stroisa ― Range-toi (фр.) ― Стройся!» они равнялись как солдатский взвод ― числом ни больше ни меньше. При словах «Sdorovo, rebiata ― Bonjour, enfants (фр.) ― Здорово, ребята!», то есть на обычное приветствие генерала, когда тот проводит смотр, они отвечали «glou-glou ― глу-глу!» и «koin-koin ― куэн-куэн!», что очень сильно напоминало сакраментальный солдатский ответ: «Sdravia jelaem, vach; siatelswo ― Nous te souhaitons le bonjour, comte (фр.) ― Желаем тебе доброго дня, граф!»

Аракчеев узнал, какой забаве посвящает майор Р… часы своего досуга. Весьма срочно выехал в военное поселение и объявился у майора. Тот спросил графа, не будет ли его приказа трубить солдатам сбор.

― Лишнее, ― сказал Аракчеев, ― я прибыл провести смотр не солдат ваших, но ваших гусей и индюков.

Майор увидел, понял, что попался; поставил на кон свое открытое сердце, вывел своих «ополченцев» из кордегардии и отважился отдавать им команды, как на смотру. Говорят, что интеллигентные птицы поняли, перед кем они имеют честь щеголять своей выучкой. Никогда еще в их движениях не было столько четкости, а в ответах ― такого энтузиазма, как в тот раз. Аракчеев не скупился на комплименты, самые лестные для майора. Только эпилогом речений был приказ майору ― отправляться в крепость со своей армией; а его стражу ― подавать арестованному, один день ― гуся, второй день ― индюка, и больше ничего, пока армия не будет съедена полностью. На 12-й день майор пресытился мясом своих воспитанников, заявил, что, скорее, предпочитает умереть, чем продолжать этот режим питания, и отказался ото всякой еды. На 14-й день, Аракчеев, сообразивши, что из-за голодовки жизнь майора ― всерьез под вопросом, соблаговолил его простить.

В Новгородской губернии у Аракчеева было великолепное имение Grouzeno ― Грузино, дар императора Александра, откуда вельможа черпал и деньги, и достоинство. Как все скудоумные люди, он принадлежал к категории ярких приверженцев порядка и неукоснительного выполнения правил, доведенных до крайности. Позади своего дома он велел разбить сад со строгими парными клумбами, вытянутыми по шнуру. Каждая из них была снабжена этикеткой с именем du dvorezky ― дворецкого [дворового]^[87], которому поручалось за ней ухаживать. Если цветок на клумбе оказывался сорван или сбит, если на взрыхленной земле обнаруживался отпечаток ноги, если посторонняя трава проклевывалась на клумбах, то дворовому в зависимости от тяжести вины, по приказу Настасьи, давали 25, 50, 100 ударов розгами.

Настасья не приходилась Аракчееву ни женой, ни любовницей; она была его баба. Он отыскал этот тип волчицы в одной из своих деревень и сожительствовал с нею. Радостью этого создания было видеть слезы и слышать крики. Аракчеев, заправляющий всеми делами в государстве, ничего не предпринимал без совета Настасьи; она имела над ним, человеком с необузданным нравом, абсолютную власть. Люди из народа говорили, что он спутался с чертом в обличье женщины.

В конце концов, кучер и повар графа, выведенные из себя дурным обращением, которому подвергались изо дня в день ― сестра повара умерла под кнутом ― устав от страха ожидать чего угодно, решили избавить землю от этого монстра. Однажды ночью, когда графа не было дома, они убили Настасью.

Узнав об этом, Аракчеев заперся на пять дней и ночей, предаваясь не рыданиям и воплям, а рычанию и вою, слышным во всем доме.

Когда он вышел, все разбежались. Глаза его были налиты кровью, а лицо было мертвенно-бледным. Поскольку дворовые не захотели выдать виновных, в конечном счете совершивших то, что каждый из них готов был сделать не меньше 20 раз, их всех нещадно перепороли; двoe-тpoe умерли под кнутом.

По поводу смерти этой женщины, Александр написал графу:

«Успокойся, друг! В тебе нуждается Россия; она оплакивает твою верную подругу, и я лью слезы, думая о твоем несчастье».

Такая глубокая нежность Александра к жестокому выскочке выглядела тем более диковинной, что он, Аракчеев, держал в страхе двух братьев императора ― великих князей Николая и Михаила. Он заставлял их каждое утро, к 10 часам, являться к нему в деревянный дом на de la Fonderie (фр.) ― Литейном, и там заставлял их по два часа ждать аудиенции с ним, принимая сначала младших по званию офицеров. Несомненно, не знал он, что Константин отказался от престола, и что истинный наследник трона ― Николай. Как бы там ни было, едва оказавшись на троне, Николай отправил его в отставку; но как парфянин, уходя, тот выпустил в императора последнюю стрелу. Оставил ему своего адъютанта Клейнмихеля. Чтобы достичь такого результата, он сделал вид, что рассорился со своим протеже и демонстративно погнал его от себя. Быть прогнанным Аракчеевым для Николая значило получить рекомендацию. Новый император угодил в западню и восстановил опального в том же звании, в каком тот пребывал у Аракчеева. Когда прежний фаворит узнал, что его военная хитрость удалась, совсем старик, а это было так, подпрыгнул от радости и, улыбаясь, сказал:

― Теперь пусть ссылает меня хоть в Сибирь, я отомщен!

Аракчеев удалился в свое имение Грузино. Там он терзал своих крестьян и, подобно сеньорам Средневековья, грабил путников, которые пользовались мостом, что он велел построить, взимая с них 10 копеек пошлины.

Один юный младший лейтенант ехал в отпуск и, найдя пошлину противозаконной, отказался ее платить; через мост его не пустили. Приведенный к Аракчееву и услышав его требование объяснить, почему он хочет уклониться от условленной платы, младший лейтенант ответил, что, для начала, если плата согласована, то не с ним; что, наконец, правительство, которое на время отпуска пожаловало 25 копеек на день, не учло, что при возвращении домой ему придется платить по 10 копеек за проезд по мостам; что, следовательно, он решительно отказывается от платежа, по поводу которого Аракчеев может обратиться к его начальству. При Александре младшему лейтенанту худо пришлось бы в первые же четверть часа, но при Николае это было исключено. Аракчеев удовольствовался тем, что показал ему кулак и сказал:

― Если когда-нибудь я вернусь к власти, то тогда держись, несчастный!

Но младший лейтенант, щелкнув пальцами, ответил:

― Отлично! Я слабо верю в воскрешение Иисуса Христа и совсем не верю в воскрешение Аракчеева.

Этим все и кончилось. Время Аракчеева прошло.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности