Об очерках Дюма о путешествии в Россию 38 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 39 из 56Следующая ⇒

Придя на постоялый двор, мы узнали, что настоятель прислал нам рыбы, салата, других овощей, черного хлеба и огромную бутыль de qwass ― кваса. Попросили показать дары: рыба была великолепна ― судаки, окуни, сиги и налимы. Бутыль de qwass ― кваса по виду вмещала 20 литров. Хлеба было фунтов 40.

Условились, во что бы то ни стало, хлеб нетронутым доставить графине Кушелевой, которая каждый день за обедом его ела в размере сандвича, и которой, конечно, его хватило бы до самой глубокой старости.

Располагая основными компонентами для доброго обеда и возможностью добавить к ним яиц и цыплят, я заявил, что не позволю русскому повару, более того, монаху, ― обстоятельство из самых отягчающих ― приложить руки к нашим сокровищам. И, правда, это были сокровища, способные заставить млеть от удовольствия Лукулла^[171] и Камбасерé^[172]. Известное дело, рыбы из водоема, где они живут, сверкали, как отлитые, но в озере окружностью в 160 лье, каким является Ладога, они достигают гиперболических размеров. Для сравнения с известным собратом во Франции: окунь имел 1,5 фута в длину и весил более 8 фунтов. Дандре, единственный, кто говорил по-русски, и, следовательно, мог установить отношения между мною и уроженцами страны, был возведен в ранг поваренка; он ощипывал кур, не позволяя мочить их в воде, и, пока я стоял спиной к другим, не давал повару монастыря, старающемуся удержать привилегии русской кухни, сыпать муку в омлет.

Дандре, который хранил благодарное воспоминание о своих обедах на улице Риволи^[173], признал, что, после отъезда из Парижа, впервые пообедал по-настоящему.

Я мог приготовить лучший обед, но не мог сделать мягче постели; материал, которым набиты русские матрасы, оставался тайной для меня в течение всех девяти месяцев, проведенных в России. У нас много персиковых косточек, но сравнение с ними набивки русских матрасов нахожу слишком слабым.

Мы запросили лодку на шесть часов утра; однако я вскочил со своего канапе с первыми лучами нового дня. Ну, а поскольку простыни совершенно неизвестны в России, и люди спят одетыми, туалет не отнял много времени. Уверенный, что компаньоны всегда меня найдут, я спустился по лестнице Иакова^[174] и пошел присесть в тени одной из рощ, чтобы под сенью прекрасных лесов в голубоватой дымке проследить неуловимые переходы от сумерек к свету. Сосем не такие, как страны с южным климатом, где ночь наступает вдруг, а день ― свет от огня, моментально воспламеняющего горизонт, страны Севера в начале и конце дня отличаются гаммой тонов живописной выделки и бесконечной гармонии; прибавьте островам неосязаемую поэзию, что исходит от вод и воплощается в зачарованный парус, и прозрачную пелену, что смягчает кричащие оттенки и придает природе такое же очарование, какое воздух придает картине. Между прочим, потом я повсюду искал эти нежные краски, которые оставили мне на память сумерки Финляндии, и никогда их больше не встречал.

Скажу, что под сенью рощи я оставался помечтать примерно час, не замечая, что время шло. В шесть часов пришли мои компаньоны, чтобы присоединиться ко мне. Я попытался объяснить Муане, что он потерял как художник, но Муане имел на Россию зуб, не позволяющий ему беспристрастно восхищаться ее красотами. Он простудился в июне, простудился под большими деревьями парка на вилле Безбородко. Эта простуда перешла в лихорадку, и при малейшем, свежем бризе он дрожал от холода.

Нас ждала лодка с четырьмя гребцами. Одна из монашеских добродетелей ― точность. Дисциплина в монастырях, может быть, суровей, чем в армиях. В результате в служебное время посетитель всегда может рассчитывать, если уж не на интеллигентность, то, во всяком случае, на точность монаха. Мы попытались расспросить наших гребцов об обычаях острова, все равно каких. При этом не смогли вытянуть из них и двух слов; взялись за материальную сторону дела и почти достигли того, чего хотели. Они ложились в девять, вставали в пять часов. Готовили два блюда ― из рыбы и овощей, изредка ели мясо, только в праздничные дни; для выполнения физической работы никогда не прибегали к услугам рабочих вне монастыря. Каждый имел специальность: один был портным, другой ― сапожником, третий ― плотником. Даже лодка, в которой мы плыли, была сделана ими.

Начали с осмотра маленького залива, вдающегося в середину острова Валаам, в его таинственные глубины. Нет ничего более очаровательного, чем эти бухты в миниатюре, где деревья, которым короткое, но щедрое лето России дает зелень и силу, поддерживаемую влагой, что смачивает корни, и испарениями, что увлажняют листву, купают кончики своих упругих ветвей. Деревья, известно, живут столько же воздухам, сколько землей. Они едят землю и пьют воздух.

Двигаясь от бухточки к бухточке, вспугнули утку-мандаринку, и я ее убил.

Главной целью прогулки было найти место, откуда мне, или, скорее, Муане мог бы открыться вид на церковку, что мы заметили, прибывая сюда. Она была такой редкостью, таким редким сокровищем, что я стал думать, не видел ли мираж, и боялся не отыскать ее вновь.

К моему великому изумлению, она оказалась на месте. Мы пристали к берегу, противоположному тому, где она была построена и нашли точку, откуда она и окрестный пейзаж открывались во всем великолепии. Оставили Муане и Миллелотти зарисовывать храм, а сами с Дандре пошли преследовать обещанных многочисленных кроликов.

Там не было кроликов, равно как и тюленей, которых якобы мы могли укладывать на месте ударом палки; тюлени прыгали в воду за 500 шагов от нас, и мы не увидели ни одного из них ― ни вблизи ни вдали. Заметим, что под этой восхитительной сенью мало птиц. Можно заключить: они опасаются, что в здешнем климате им не хватит короткого лета, чтобы поднять своих маленьких. Отсюда ― отсутствие радости, жизни, веселости. Уединенность дублируется тишиной.

Мы погрузили на лодку отличный завтрак, составленный из остатков трапезы накануне. К десяти часам вернулись, чтобы потребовать для себя его часть.

Рисунок был закончен, и, несмотря на черный юмор Муане, получился одним из наиболее привлекательных, какие он выполнил.

Судно отходило в пять часов вечера, чтобы на следующий день быть в Сердоболе. Нам предстояло посуху вернуться из Сердоболя в Санкт-Петербург.

В шесть часов, уезжая, мы прощались взмахами платков с красной церковкой, златом и серебром Горностаева, и сказали ей свое «прощай» навсегда. Валаам не тот объект паломничества, которое совершают дважды в жизни.

* * *

На рассвете мы были в виду Сердоболя. Некоторое время шли сквозь небольшой архипелаг островов, кажущихся либо необитаемыми, либо малонаселенными; затем наш взгляд остановился на Сердоболе ― бедном финском городке, поставленном между двумя горами.

В восемь часов высадились и приступили к поиску пропитания.

В России и, в большей степени, в Финляндии, человек низведен до дикого состояния. Он должен искать пищу и, чтобы ее найти, должен обладать инстинктом, по крайней мере, равным инстинкту животного.

В каждом городе, финском тоже, есть улица, называемая главной; туда идет иностранец в надежде найти то, чего бесполезно искал на других. Мы встретили там группу немецких студентов, которые, как и мы и как библейский лев, искали, чего бы проглотить. Дандре, говоривший по-немецки, как Шиллер, произнес слова, призывающие объединиться с нами, которые были встречены с энтузиазмом, когда те узнали, кто мы такие. С этого момента две наши группы стали одной. В результате изысканий мы нашли кур, яйца и рыбу. Правда, не было ни сливочного, ни растительного масла, но мы нашли свиное топленое сало; итак, пусть пассажиры, интересующиеся этой деталью, а всякий пассажир заинтересован в том, чтобы поесть, не забывают, что свиное топленое сало во всем заменяет сливочное масло. Что касается растительного, то вместо него употребляется желток свежего яйца. Нет нужды добавлять, что свиное топленое сало и свежие яйца есть всюду, куда только могут проникнуть свинья и курица.

Сердоболь, увиденный раз с высоты птичьего полета, не показал нам ничего особо привлекательного. Словом, возникло желание покинуть его, как можно скорей. Ладожским паломничеством я пополнил свой труд не с точки зрения религии, но ― совести. Не хотелось, будучи в Санкт-Петербурге, не заглянуть в Финляндию. Но куда я хотел бы отправиться, это в Москву, где, я знал, меня страстно ждали, и куда раньше меня уехали два моих добрых друга ― Нарышкин и Женни Фалькон, которые так хорошо приняли меня в Санкт-Петербурге. Только для путешественника существуют некоторые обязанности, из-за которых он вынужден принимать кару в виде оценки как путешественника-лентяя ― типа, который избежал классификации Штерна. Путешественник-лентяй это ― турист, проходящий мимо банальных достопримечательностей, что все идут смотреть и либо из пренебрежения, либо из-за беспечности ведущий себя не так, как все. По возвращении на родину ― мачеха она или мать, но у него всегда есть какая-то родина ― рассказывая о своих путешествиях, он непременно столкнется с кем-нибудь, кто заговорит:

― Ах, вы там побывали?

― Да.

― Вот как, вот как, вот как. А видели что-нибудь эдакое в окрестностях?

― Нет, черт возьми!

― Как так?

― Слишком уставал и не думал, что оно стоило моего труда.

Или приводится другой довод подобного рода, веский, по мнению того, кто его приводит, и неубедительный для собеседника.

После этого, начинаются сетования человека, требующего, чтобы вы знали все, вплоть до слуг предыдущих путешественников, то есть ― рутину, нравы, традиции; сетования, что всегда оканчиваются одними словами:

― Не стоило трудиться ехать так далеко, чтобы не увидеть самое примечательное!

Ну ладно, дорогие читатели, в 30 верстах от Сердоболя есть мраморные карьеры Рускеалы, которые мне настоятельно рекомендовали посмотреть, чтобы не потерять путешествия в Финляндию. При этом нужно признаться в своих антипатиях, хотя гораздо чаще признаюсь в симпатиях: шахты, заводы, карьеры ― моя антипатия во время путешествия. Все это, нет сомнений, очень полезно; только в качестве примечательного мне достаточно вида их продукции. Но вопрос дискутированию не подлежал: как я сказал, я был приговорен к осмотру карьеров Рускеалы на том основании, что большей частью из этих карьеров вышел Исаакиевский собор.

Мы, стало быть, раздобыли себе une telegue ― телегу, своеобразную машину для пытки, применяемую в России для передвижения. Впрочем, я ее описывал, и менее услужливый для читателей, чем Эней для Дидоны^[175] не соглашусь больше возобновлять свои скорби.

Итак, нас уверили в том, в чем всегда уверяют в России, что дорога будет превосходной. К полудню мы простились со студентами, которые сопроводили наш отъезд троекратным «Ура!», адресованным нам, и понеслись галопом пятерки сильных коней. Мостовая Сердоболя стала наводить нас на довольно отвратную мысль о состоянии дороги. Чтобы не оказаться вне телеги, я вцепился в Дандре, который в силу большей привычки, нежели имел я, к экипажам этого вида, должен был лучше сохранять равновесие; что же до Муане и Миллелотти, то они уподобились всадникам, вместо узды, хватающимся за седло. Они вцепились в мягкую скамейку.

Сразу за городом дорога выровнялась. Она не была лишена живописности, и у подножья одной скалы, далеко отбрасывающей тень, красоты пейзажа дополнял цыганский табор, где варился обед на ветру, тогда как осел, в единственном числе запряженный в тележку для перевозки движимости всего племени, с еще меньшими церемониями закусывал нежными мхами, разбросанными по скалам и казавшимися ему большим лакомством.

У осла, наверное, обед был получше, чем у его хозяев; впрочем, такое иногда случается у слуг.

За 2,5 часа мы проехали положенные 7 лье. Когда путешественник, вооруженный разве что кнутом не для лошадей, а для станционных смотрителей, осиливает первые 50 лье, он уже понимает, что русская почта имеет преимущество перед почтами всех остальных стран.

Мы прибыли на станцию. Отметим мимоходом, что только в России встретишь почтовые здания по униформе со строгой обстановкой, но где, всегда уверен, по крайней мере, что найдешь две еловые скамьи, крашенные под дуб, еловый стол, крашенный под дуб, четыре еловые табуретки, крашенные под дуб. Более того, ― настенные часы в объемистом футляре, показывающие время с той точностью, какую можно требовать от настенных часов; часы продолжают служить по привычке с эпохи Карла V, но об этом забыли думать.

Я упустил еще из виду обязательный предмет утвари, по характеру национальный ― всегда горячий somavar ― самовар. Всем этим вы пользуетесь бесплатно, имея на это право с момента, когда поехали на почтовых; вы ― правительственный пассажир. Но не требуйте ничего другого: о еде, например, не может быть и речи. Если вы хотите есть в пути, то прихватите с собой провизию; если вы хотите спать в постели, то возите с собой матрас. Иначе заснете на одной из двух скамеек, крашенных под дуб. Это чуть жестче, но много чище монастырских матрасов. Однако начальник почтовой станции, человек весьма предупредительный, к нашему возвращению обязался раздобыть что-нибудь, что походило бы на обед. Мы поблагодарили его, прося воздержаться от полного приготовления блюд.

Из окон почтовой станции открывался очень красивый вид, что довольно редко случается в России ― равнинной стране; и если он обнаружился, то для того, чтобы о нем упомянули. Так как от станции до карьера было не более километра, мы без спора решили пройтись пешком.

Какое-то время шли большой дорогой; потом наш гид повел нас полями, по ровному месту.

Вскоре напротив, примерно в 200 шагах от нас, увидели горку конической формы и ослепительной белизны; она смотрелась так, словно была из снега. Мы обогнули сверкающий холм и попали на обширный участок, уставленный огромными кубическими блоками мрамора, приготовленными к отправке. Я задался вопросом, какими транспортными средствами можно доставить эти глыбища к озеру, к пути, которым, очевидно, они отправлялись дальше в Санкт-Петербург. Поскольку дать себе удовлетворительный ответ не смог, то рискнул поставить этот вопрос на карту; наш начальник почты, который пожелал быть нашим чичероне, объяснил тогда, что с перевозкой их ждут до зимы, когда установится санный путь. Блоки так тяжелы, что их поднимут домкратами и рычагами на сани, те передадут блоки на большие парусные барки, которые доставят их в Санкт-Петербург.

Изучая все это с довольно-таки вялым интересом, я заметил, что остался один или почти один; мой последний компаньон ― его положение ничего не проясняло ― был предельно близок к тому, чтобы исчезнуть в своеобразной норе, вырытой у подножья горы из отходов мрамора. Этот проход, что я сначала не заметил, образованный в вертикальном карьерном разрезе, открывал доступ во внутрь скалы. Я тоже вошел туда и метров через 15 узкого коридора попал в огромное тупиковое четырехугольное пространство со стенами порядка 40 футов в высоту и 100 футов в ширину. Посередине было совершенно пусто. Стены белели как снег.

В трех километрах от этого располагался другой карьер ― зеленого мрамора. Наш начальник почты непременно хотел повести нас туда, расхваливая карьер, как нечто самое необыкновенное в мире. Договорились полюбовно. Я ему отдаю своих компаньонов по путешествию ― делай с ними, что хочешь, ― а сам возвращаюсь на стацию готовить обед. Мой уход ускорили несколько услышанных слов, которыми обменялись начальник почты и Дандре, о третьем карьере ― желтого мрамора, теперь заброшенного, но очень живописного, благодаря вторжению колючего кустарника, идущего по стопам эксплуатационников. Миллелотти, не испытывающий чрезвычайного любопытства к карьерам, высказался за возвращение со мной. Муане и Дандре продолжили путь.

Не стоит говорить, что мы возвращались прежней дорогой и через час дождались наших компаньонов у кухонной плиты. Застолье, возглавляемое превосходным начальником почты, слишком затянулось ввечеру, чтобы добираться до Сердоболя. Из большой станционной комнаты устроили просторный дортуар, где и провели ночь, в первую ее половину вкушая чай, во вторую ― почивая.

За время этой короткой экскурсии я установил факт: каждый русский в Финляндии пьет чай, каждый финляндец пьет кофе. Русский жаден до чая, но финляндец ― фанатик кофе. Не ново было встретить финского крестьянина, отправившегося в город за 10-12 лье без какой-либо иной цели, кроме покупки фунта-двух кофе. Если средства не позволяли ему приобрести побольше кофе, то он путешествовал ради полуфунта, четверти фунта или ради двух унций. Почти всегда в таком случае он становился посланцем ото всей деревни и приносил каждому долю драгоценного продукта.

На последнем этапе поездки по Финляндии мне приходилось 2-3 раза пить кофе; на почтовой ли станции, в плохих ли отелях, где мы ели, кофе всегда был превосходным, чудесно приготовленным, заправленным очень лакомыми сливками, которым пастбища Финляндии придают совершенно особенный вкус.

Утром следующего дня мы уехали в Сердоболь, где остановились только для замены лошадей; выехали из Сердоболя по длинной насыпи, берущей начало от крайних домов города; слева лежало озеро, справа были гранитные скалы, полосатые от очень изящных и от желобообразных борозд, напоминающих резьбу колонн. К несчастью, я был слишком посредственным геологом, чтобы уделить этим бороздам то внимание, какого, возможно, они заслуживают.

Через 15 верст, на протяжении которых дорога не показала ничего примечательного, кроме финских крестьянок, торгующих превосходной земляникой в самодельных корзинах, объявилась станция Отсоис; два жареных цыпленка, о вывозе которых из Сердоболя я позаботился, свежие яйца и земляника, орошенные чаем и кофе со сливками, составили издержки отличного завтрака.

Покидая Отсоис, обнаружили, было, Ладогу, но вскоре опять потеряли ее из виду, чтобы предаться изумительно живописной и неровной дороге; она почти целиком выскреблена в гранитных горах, иной раз таких тесных, что дорога представляет собой узкий проход как раз для телеги, и если бы встретился другой экипаж того же вида, то там повторились бы сцены с Эдипом и Лаийем^[176]. Одна из скал имела такое сходство с разрушенным замком-крепостью, что только с расстояния в полкилометра прояснилась ошибка, в которую все мы впали. Добавим, что горы покрыты великолепными лесами, и мы смогли увидеть вблизи действие упомянутых ранее пожаров. Ветер гнал огонь к северу, то есть в наиболее густые глубины леса, что давало возможность пожару продолжаться довольно долго. Мы отметили довольно странную особенность: огонь передавался не от дерева к дереву, а шел по земле; смолистый хворост помогал разрастаться пожару, который продвигался вперед как лава, охватывал снизу деревья и двигался дальше; через несколько мгновений, когда соки дерева, по всей вероятности, были испарены, оно начинало потрескивать и искриться, кора светилась, и огонь, поднимаясь снизу, набрасывался на ветви и пожирал их; иногда оголенный ствол оставался стоять как сухое мертвое дерево, но оно было лишь углем и золой и от толчка концом трости валилось и рассыпалось в прах.

Насколько помню, мы легли спать на почтовой станции Мансильда.

От Мансильды до Кроненборга пейзаж посредственный; но вот Кроненборг оставлен позади, вновь появляются гранитные горы самых фантастических форм; большая крутизна и обрывы наводили на мысль, что вот-вот окажемся в одном из самых гористых кантонов Швейцарии.

Справа остались два-три озера, сияющие как зеркала из полированной стали в зеленом обрамлении. За пунктом замены лошадей Поксуйлялка мы вновь встретились с Ладогой и по мосту въехали на небольшой остров, где расположен город Кексгольм^[177]. Там землянику предлагали еще чаще, и при въезде в город можно было подумать, что мы прибыли создать конкуренцию между торговцами ягодами страны.

В Кексгольме оставались полдня частью из-за усталости, частью из любопытства: нужно заметить, что нас пленила чистота улиц с деревянными почти сплошь двухэтажными домами ― и только по обе стороны. Кексгольм, как и Шлиссельбург, ― старая шведская крепость. В саму крепость попадают через широкий ров, над которым высится вал с бастионами. Два жилых корпуса, один кирпичный и разрушенный, восходящий к шведам, и другой ― деревянный и пустующий, датированный эпохой императора Александра, образуют ряд и в результате уединенности и запустения придают глубоко тоскливый вид этому комплексу, военная архитектура которого довольно курьезна. Мы пересекали крепость во всем ее охвате без остановки, так как не было никакого прижившегося в ней исторического предания, и прибыли к потайному проходу к озеру. Перед нами на островке возвышались руины некогда укрепленного замка. Когда-то крепость с замком связывал мост; но замок обрушился, сочли бесполезным поддерживать мост в исправном состоянии, который больше никуда не вел, разве только к камням, и мост стал непроезжим. Наш гид, которого я беспощадно расспрашивал, отважился тогда рассказать нам историю одного государственного преступника, умершего при шведах в этом форту, после долгого заключения; но память бравого гида была затянута такими тучами, что вскоре я потерял надежду увидеть просвет в его рассказе. Претендовал он также на то, что слышал от отца, который все здесь обошел и осмотрел, будто недра башни изрыты подземельями и каменными мешками, где оставались еще кольца, цепи и инструменты для пыток. За что купил, за то и продаю эти справки и очень остерегаюсь брать на себя за них какую-либо ответственность.

Мы спали в Кексгольме, и должен сказать, что кровати или, вернее, канапе постоялого двора заставили нас сожалеть о скамьях почтовой станции.

На следующий день на расстоянии ружейного выстрела от города нам встретились лагуны озера Пихлавази; лагуны разделены проточными водами реки Хаапапавези. Мы озадачились с некоторым беспокойством, как переплыть два километра воды в телеге, и удивились, что начальник почты не удосужился предупредить нас об этом обстоятельстве; но наше беспокойство оборвалось разом; правда, оно уступило место другому. Из строения барачного типа вышли шестеро; из них четверо схватили наших коней за горло [под уздцы], двое бросились на паром, подогнали его к берегу и, несмотря на наши возражения и даже крики, вкатили на паром нашу телегу, и мы оказались отправленными в плаванье. Что и говорить, все было сделано очень быстро. Это был почти тот же способ, каким Ганнибал грузил своих слонов на Роне. В какой-то момент сходство стало бы более разительным, сумей мы, как они, двигать ушами. Но наши перевозчики, балансируя присущим каждому из них весом, выровняли паром и, отталкиваясь шестами от песчаного дна, двинули его вперед, несмотря на течение, с довольно приличной скоростью.

Грядет день, когда Россия обретет достаточно большое население, чтобы на этих лагунах создать вторую Венецию, и ничего не будет легче этого, так как начало ей уже положено. Высота некоторых из множества островов, доминирующих над озерной, в своем роде, поверхностью, увеличена домами, магазинами, церквями. Другие острова служат опорой фортам, прикрытым с флангов массивными башнями с зубчатым верхом или верхом с бойницами.

Хватило 15-20 минут плавания, чтобы нас препроводили из Кексгольма на противоположный берег озера, где мы снова заполучили сушу: не выходя из телеги. Рубль платы, таковы издержки этого живописного путешествия, которое поселилось в моем разуме на положении мечты.

Мы покинули лагуны, чтобы въехать в лес, местами опустошенный такими же пожарами, что уже видели, и отданный там земледелию. Хлеба, похоже, взросли превосходно, колосились и желтели.

С прибытием на пункт замены лошадей Найдерма [Нойдерма] мы были поражены нарядом женщин, который отличался от национального финского костюма. В этот наряд входят голубая юбка с широкой ярко-красной лентой понизу, облегающий талию белый казакин, и, наконец, красный платок, обрамляющий лицо и завязанный под подбородком.

Такой головной убор красивых украшает, а некрасивых безобразит.

Выезжая со станции Мивиниами [Кивиниеми], встретились с рекой Вуоксой, образующей самый большой знаменитый водопад Иматру, вероятно, единственный, какой есть в России. Вышла ли река из берегов или находилась в естественном состоянии? Во всяком случае, она затопила долины на своем пути. Край оставался лесным и гористым, только примешалась одна характерная деталь.

По мере нашего приближения к Магре [Мегре], стали попадаться семейства диких свиней. Первых, что я увидел под деревом ― в притоне для вепрей, взял на прицел. Велел остановить телегу и тотчас послал им пулю, но тут заметил, что на одном из животных надет треугольный ошейник из трех палок, связанных по концам, чтобы, видимо, мешал ему пролезать в огород.

Через несколько верст, свиньи стали так обычны и так фамильярны, что кучер был вынужден поднимать их с середины дороги ударом кнута. К такому квартированию они питают слабость, несомненно, по причине гравия, менее мягкого, но более теплого, чем лесной мох. Без меры предосторожности, предпринимаемой кучером, мы могли бы, очевидно, раздавить одного из этих сибаритов.

После станции Кутяткино, последней перед Санкт-Петербургом, дорога раздваивается. Та, что направо, ведет в Выборг; та, что налево ― в Санкт-Петербург.^[178]

Вскоре мы пересекли Большую Невку по монументальному мосту, который построил в 1811 году наш компатриот Бетанкур, проследовали Аптекарским островом, оставили позади маленькую речку Карповку и через Петербургский остров въехали во вторую столицу всея Руси.

С прибытием на виллу Безбородко мы застали ее охваченной революцией. Графиня, очень хорошая наездница и очень хороший кучер, выезжала все эти дни либо верхом, либо в тильбюри. В день нашего возвращения она выехала в тильбюри в сопровождении одной из подруг. На довольно крутом спуске она увидела перед собой корову, что улеглась посреди дороги и наслаждалась теплым гравием с негой, равной блаженству свиней Магры [Мегре].

Менее нас осведомленная о нравах четвероногих, она подумала, что корова поднимется с приближением экипажа; ничего этого корова не сделала; графиня натянула правую вожжу, чтобы объехать зад животного, и сделала это с той же ловкостью, с какой участники олимпийских игр огибают spina (лат.) ― терновый куст. Но чего графиня не заметила, было то, что вместо того, чтобы подвернуть к себе, корова сладострастно и во всей красе вытянула хвост поперек дороги. Колесо тильбюри наехало на коровий хвост. Та, ощутив поражение, нанесенное ее приложению, вскочила, исторгнув ужасный рев; лошадь испугалась, понесла и, несмотря на всю сноровку жокея, опрокинула графиню и ее спутницу в канаву.

К счастью, обе дамы выбрались из нее, получив несколько царапин; как хорошо, что, после 10-дневного отсутствия, мы провели последнюю ночь в Санкт-Петербурге, как прежде ― в пении и музыке до четырех часов утра.

Свою 55 годовщину я отметил между Валаамом и Сердоболем.

Москва

На следующий день, 3-го августа, в восемь часов утра мы сели в московский поезд и покинули Санкт-Петербург.

Русские железные дороги довольно плохо организованы, однако, имеют преимущество перед нашими, это ― ватерклозеты, устроенные в определенном месте.

От Санкт-Петербурга до Москвы 800 верст (200 лье). На них уходит 26 часов езды, тогда как, чтобы добраться от Парижа до Марселя, требуется 18. На восемь часов меньше и на 20 лье больше; этого маленького расчета достаточно, надеюсь, чтобы констатировать преимущество наших железных дорог перед русскими. Медленность в продвижении тем более неприятна, что дорога от Санкт-Петербурга до Москвы ― то долгая степь, то нескончаемый лес, и ни малейшего холма, который придал бы ей живописный вид. Единственное, что явилось нас развеять, был один из тех ужасающих пожаров, которые пожирают целые лье лесов.

Мы услышали вдруг, что наша машина гудит изо всех сил своей железной груди, затем движение, очень осторожное до тех пор, ускорилось до такой степени, что можно было подумать, будто машина взбесилась; вслед за этим мы ощутили сильный жар; и вот на всем пространстве, какое удалось охватить взором, увидели пламя справа и слева.

Пересекали самый центр пожара. Зрелище было тем более великолепно, что наступала ночь, а поскольку поезд шел так скоро, мы ничего не упустили из величия спектакля. Только если декорация была прекрасной, то зал был жарким, и несколько вентиляторов не были бы бесполезными. Уверен, что воздух накалился, несмотря на быстроту следования, до 60 градусов. Мы должны были проехать таким образом 8-10 верст, по меньшей мере, за 6-8 минут.

Я знакомился с гарью, не пришлось бы возобновить это знакомство через несколько дней, так как, возможно, в искусстве несгораемости ее разнесет далеко. В этих обстоятельствах я принял положенные мне градусы и приобрел право войти в ад без нового экзамена.

Мы миновали станцию Вышний Волочек, что на полпути между Москвой и Санкт-Петербургом; она имеет ту особенность, что является местом встречи воров и скупщиков краденого двух столиц. Когда значительная кража совершена в Санкт-Петербурге, вор тут же едет в Вышний Волочек, где находит покупателя из Москвы. Когда важная кража совершена в Москве, вор поступает так же, находит на той же станции скупщика краденого из Санкт-Петербурга, и круг замыкается.

На следующий день в 10 часов утра мы прибыли в Москву. Женни, предупрежденная телеграфной депешей, прислала за нами Дидье Деланжа, доверенное лицо Нарышкина, с коляской; он ожидал нас в здании вокзала.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности