Об очерках Дюма о путешествии в Россию 32 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 33 из 56Следующая ⇒

Потом, после них, по очередному приказу и, главное, по заслугам, прибыл тот самый Лесток, тот хирург, кому императрица Елизавета была обязана троном, на котором восседала 21 год.

Мы уже рассказали его историю.

И все это возвращалось и, возвращаясь, все это наполняло двор Петра III непримиримыми врагами, помилованными и алчущими не только вернуться на родину, но и в свои имения: они тянулись рукой в прошлое, чтобы в сильном кораблекрушении ухватить обломки своей Фортуны. Тогда их вводили в огромные склады, где, по обычаям страны, хранилось все, что было конфисковано; и тогда каждый из них искал в этой благородной пыли растаявших царствований то, что ему принадлежало: осыпанные бриллиантами ордена, императорские табакерки, портреты суверенов, дорогую мебель, презенты, которыми когда-то цари купили их совесть, награды, в общем-то, за редкое проявление преданности, но непременно ― за многократно проявленную низость.

И среди этих живых обломков Петр III, по неосторожности, спотыкался. Он отправлял в сенат закон за законом, полностью смоделированные с законов Пруссии, которые еще сегодня называют Кодексом Фридриха. Каждый день он ранил свой народ, отдавая предпочтение чужестранным обычаям; каждый день чрезмерной муштрой он утомлял гвардейцев, этих хозяев трона, современных преторианцев, которые пришли на смену стрельцам, и которые при двух правлениях женщин, что предшествовали царствованию Петра III, привыкли к исправной и спокойной службе. Более того, император намеревался повести гвардейцев в Гольштейн, решив использовать их для мести за оскорбления, что его предки 200 лет принимали от Дании. Но больше всего вожделяло этого коронованного поклонника ― встретить на пути своего идола, смиренным обожателем приложиться к руке великого Фридриха, поставить под знамена этого ученого тактика 100-тысячную армию, с которой основатель государства преобразовал бы свою Пруссию, еще и сегодня так плохо скроенную, что, глянув на карту, не знаешь, как, выражаясь географическим языком, способен жить этот огромный змей, голова которого касается Тионвилля, хвост ― Мемеля, а брюшина выпирает бугром, потому что проглотил Саксонию. Правда, бугор довольно свежий, датируется 1815 годом.

Пока же время пролетало в праздниках и оргиях. Этот немощный, или около того, король окружал себя женщинами, которых похищал у мужей, чтобы осыпать их своими милостями. Со своими самыми красивыми подданными женского рода он запирал посла короля Пруссии ― в отношении женщин посол никак не разделял отвращения своего хозяина ― и, чтобы тому не мешали в наслаждениях, вставал часовым у двери спальни с обнаженной шпагой в руке, отвечая великому канцлеру, который приходил по работе:

― Вы отлично видите, что это невозможно, я ― на посту!

Пять месяцев протекли уже с восшествия на престол Петра III, и эти пять месяцев были одним долгим праздником, где придворные мужчины и женщины любого ранга ― Петр III утверждал, что женщины вне чинов ― упивались английским пивом и курили табак без того, чтобы император разрешал дамам возвращаться домой, к какому рангу они ни относились бы. И пиры продолжались до тех пор, пока разбитые усталостью, бодрствованием и удовольствиями, дамы не засыпали на софах в шуме разбивающихся бокалов и томных песен, угасающих, как и светильники, что бледнели и гасли при свете дня.

Но худшим во всем этом было то, что поминутно он устраивал парад своего презрения к русским. Ему уже было недостаточно свинцовых солдат и деревянных пушек, забавляться которыми ему позволяли, когда он был великим князем.

Мы сказали, каким образом он мучил солдат из костей и плоти с тех пор, как стал императором. Но это еще не все. Теперь, когда он получил медные, настоящие пушки, захотелось, чтобы бесконечный орудийный салют напоминал ему грохот войны. Однажды он отдал приказ о залпе ста орудий тяжелой артиллерии. Потребовалось, а это было трудным делом, склонить Петра III к отказу от подобной затеи, убеждать его, что от ожидаемой детонации ни один дом в городе не устоит. Не раз видывали, как он поднимается из-за стола и идет встать на колени перед портретом великого Фридриха, воздевая руки к небу и восклицая:

― Вдвоем, брат мой, мы завоюем мир!

Играя в карты со своими фаворитами, которые торговали его протекцией, двоих он поймал с поличным, заставил расстаться с деньгами, что они прикарманивали, нещадно их отколотил и в тот же день обедал с ними, чтобы им не показалось, что они утратили хотя бы частицу доверия к себе.

― Так, ― говорил он, ― поступал мой пращур Петр Великий.

Еще, правда или вымысел, но каждое утро рассказывали что-нибудь новенькое, что порождало слухи, взрыв, скандал. Среди прочего говорили, что император вызвал из Гамбурга графа Салтыкова, первого любовника Екатерины, будто бы отца юного великого князя Павла, и что уговорами и угрозами вынуждал его заявить отцовство. Тогда, добавляли, на основании сделанного заявления, он отрекся бы от того, кого выдавал ему за сына закон о наследовании короны. Его фаворитка, которую начинало заедать безмерное честолюбие, была бы возведена в ранг императрицы, а Екатерина его лишилась бы. В то же время расторгли бы браки молодые женщины при дворе, жалующиеся на мужей, и, утверждали, уже приказано было приготовить 12 постелей для дюжины свадеб.

Императрица, со своей стороны, за три года уединения и покоя заставила забыть в тишине, что ее окружала, скандал, связанный с ее первыми любовными похождениями. Она прикинулась набожной, что глубоко растрогало русский народ, вера которого ― впереди всего; она внушала любовь к себе солдат, беседуя с ними, расспрашивая командиров, позволяя служивым приложиться к ручке. Как-то вечером, когда она шла темной галереей, часовой, салютуя ей, взял на караул.

― Как ты меня узнал в ночи? ― спросила она.

― Матушка, ― ответил солдат в своей восточной манере, ― кто же тебя не узнал бы? Разве не освещаешь ты все вокруг там, где проходишь?

Обижаемая императором, принародно лишаемая милости, разведенная, если не юридически, то фактически, всякий раз, когда она появлялась, она говорила любому, кто соглашался выслушать, что она боится крайней жестокости своего супруга. Когда она показывалась в обществе, ее улыбка была печальной; тогда же, как бы непроизвольно, она роняла слезы, и, вызывая сострадание к себе, вооружалась для борьбы, готовилась защищаться. Ее тайные сторонники, а их у нее было много, говорили, что всякий день удивляются, находя ее еще вживе, они говорили о попытках отравления, пока проваливаемых старанием лиц, которые преданно служили императрице, о попытках, что, возобновляясь изо дня в день, могут, наконец, удаться. Эти слухи получили новое подтверждение, когда император перевел ближе к Санкт-Петербургу бедного Ивана ― пленника почти с рождения, и когда он посетил его в тюрьме. В самом деле, демарш выглядел многозначительным; признанный императрицей Анной в качестве ее наследника, незаконно и насильственно устраненный с трона Елизаветой, Иван был естественным наследником Петра, принимая во внимание очевидное, что прямого наследника у Петра не было. Легко, как моряк по некоторым порывам ветра на просторе и по определенным скоплениям туч в небе узнает приближение бури, так же легко было угадать, образно говоря, в колебании почвы под ногами, что одно из тех землетрясений, когда шатается трон и слетает коронованная голова, было неминуемо. Разговоры сводились лишь к жалобам, шепотку, робким вопросам, намекам; каждый, чувствуя, что такое положение вещей продолжаться не может, пытался прощупать своего соседа и узнать его мнение, чтобы поделиться с ним своими мыслями. Печальная императрица стала серьезной, и постепенно ее лицо вернуло себе то спокойствие, за которым сильные сердца скрывают свои намерения.

Народ содрогался от этих мастерски распространяемых слухов, солдат внезапно будили скрытые от глаз барабаны, что, казалось, призывали их быть начеку; крики «В ружье!» раздавались в ночи, издаваемые таинственными голосами; и тогда в кордегардиях и казармах, до дворов при особах дворца, собирались военные, спрашивая друг друга:

― Что случилось с нашей матушкой?

Они трясли головой и грустно повторяли:

― Нет вождя! Нет вождя!

Все они ошибались; вождь был, даже целых два вождя.

В армии служил, владеющий несколькими крестьянами-рабами, у которого братья-солдаты были в караульном полку, совершенно незнатный дворянин ― адъютант главного артиллерийского начальника; вместе с тем красивый лицом, колоссального роста, необыкновенной силы: трубочкой свертывал серебряную тарелку, разводя пальцы, ломал стакан и на полном скаку лошадей останавливал дрожки, поймав их за заднюю рессору. Прозывался он Григорием Орловым; был он потомком молодого стрельца, которого, как мы видели, велел помиловать Петр I в тот страшный день, когда слетели две тысячи голов, и четыре тысячи трупов закачались на виселицах.

Его четырех братьев, которые, как мы упомянули, служили в караульном полку, звали Иван, Алексей, Федор и Владимир.

Екатерина приметила Григория. С этого времени сильная самка оценивала красивых мужчин тем взглядом знатока, каким барышники оглядывали добрых коней. Императрице представился случай дать красавцу Орлову доказательство проявляемого ею к нему интереса.

Генерал, адъютантом которого был Григорий Орлов, ходил в любовниках княгини Куракиной ― одной из самых прелестных женщин двора. Орлов же был ее тайным любовником. Тайным? Здесь мы ошибаемся, потому что все знали об этой связи, за исключением того, кому небезынтересно было бы о ней узнать. Неосторожность любовников все ему [генералу] открыла. Опальный Орлов ожидал ссылки в Сибирь, когда невидимая рука отвела от его головы нависшую кару. Это была рука великой княгини: в то время Екатерина еще не была императрицей.

Счастье никогда не приходит в одиночку. Однажды вечером дуэнья, как в испанских комедиях, приложив палец к губам, подала знак Орлову следовать за ней. Эта дуэнья, которая в царствование Екатерины пользовалась некоторой известностью, благодаря скромному поведению, какового придерживалась, и манере принимать таинственный вид, прикладывая палец к губам, звалась Екатериной Ивановной.

Когда рассказывают подобные драмы, нужно называть всех, вплоть до статистов, чтобы историка не называли романистом.

Итак, Орлов последовал за ней и обрел счастье; может быть, тайна не удваивает счастья, но, по меньше мере, она удваивает любопытство. Орлов настолько привязался к своей прекрасной незнакомке, что открытие ее положения в обществе, когда во время одной из публичных церемоний он ее узнал, нисколько не потеснило в нем любви обычным почитанием. Но, то ли по совету Екатерины, то ли по расчету Орлова, жизнь этого молодого офицера осталась без перемен, а тайна ― глубоко запрятанной. Со смертью генерала, который хотел его сослать, Орлов был произведен в казначеи по артиллерии; это назначение ему давало звание капитана, и что куда более ценно, императрице ― возможность обзавестись друзьями или, скорее, одним из них.

Кроме этого тайного друга, у Екатерины была еще тайная подруга. Графиня Дашкова.

Графиня Дашкова, известная сама, была младшей сестрой двух знаменитых сестер. Старшая, княгиня Бутурлина, объехала Европу, и долгие дороги этого путешествия понемногу разбивали ее сердце.

Вторая была той самой Елизаветой Воронцовой, фавориткой императора, о которой мы уже говорили.

Все три сестры приходились племянницами великому канцлеру.

Графиня Дашкова была редкостной женщиной и при дворе пользовалась репутацией оригинальной. В стране и в эпоху, когда красный цвет входил первым элементом в туалет изящной женщины и был распространен так широко, что женщина, прося милостыню на углу, у каменной тумбы, нищенствовала в красном, когда обычай требовал, чтобы среди презентов, что деревня делала своей госпоже, был красный или, в крайнем случае, белый горшок, в возрасте 15 лет она объявила, что никогда не будет носить ни красного, ни белого. Самое любопытное, что слово она держала.

Как-то один из самых красивых молодых вельмож при дворе отважился сказать ей несколько любезных слов. Девушка тотчас позвала своего дядю, великого канцлера.

― Дядюшка, ― сказала она, ― вот месье князь Дашков, который оказал мне честь просить выйти за него замуж.

Князь не посмел опровергнуть юную графиню, и они поженились. Правда, замужество обернулось неприятностью. Через месяц-два совместной жизни муж отправил ее в Москву. Но ее острый ум был общеизвестен. При дворе Петра III больше не веселились; Елизавета сказала об этом великому князю, и он велел Дашкову вернуть.

К несчастью для великого князя, это был изящный, утонченный и очаровательный ум, сродни уму молодой княгини; компания курительной комнаты, среди которой проводила жизнь ее сестра, ей надоела. Ее пленял серьезный и задумчивый образ одинокой императрицы. Он настолько поселился в ней, что она придумала для него свой двор ― скромный, незримый, немой и закончила тем, что прониклась нежной страстью к Екатерине и готовностью всем пожертвовать ради нее, даже своей семьей.

Вот какими были два доверенных лица императрицы, вот какими были два рычага, с помощью которых она готовилась перевернуть весь этот неустойчивый свет, о котором мы рассказали.

Были еще две особы, разобраться с которыми требовалось прежде всего. В первую очередь, это был полковник, командир Измайловского полка, кому Орлов уже дважды составлял компанию, благодаря казне, которой заведовал. Это был, наконец, гувернер великого князя Павла.

Полковник ― Кирилл Разумовский, брат того Разумовского, кто из простого певчего сделался фаворитом и затем любовником императрицы Елизаветы. Орлов пошел прямо к нему и заручился его обещанием выполнить приказы императрицы, когда она этого потребует. Что касается графа Панина, о ком мы уже упоминали, то переговоры оказались более сложными. К счастью, он был влюблен в графиню Дашкову. Но она с ним держалась строго, и не по причине благоразумия ― когда женщина становится заговорщицей, то у нее не должно быть никаких предрассудков ― а потому, что граф Панин, ко времени рождения Дашковой, был любовником ее матери, и она была убеждена, что приходится дочерью графу. Однако же надлежало заполучить Панина, что позволило бы Екатерине сделаться не регентшей, но императрицей. Княгиня Дашкова пожертвовала собой, и авантюра, которая могла бы закончиться как la Mirra d’Alfieri ― Мирра д’Альфьери, закончилась как водевиль Скриба.

Один пьемонтец, крупный философ, обеспечил развязку, слабую в моральном отношении, но зато отвечающую интересам большой политики. Ему предлагали места и почести, но он, материалист, в первую голову, ответил:

― Мне нужны деньги.

Он обычно говаривал:

― Я родился бедным, увидел, что только деньги уважаемы в мире, и решил их заиметь; ради этого я поджег бы город с четырех сторон, и даже дворец; с деньгами я вернулся бы в свою страну и жил бы как другие ― честным человеком.

После того, как событие свершилось, этот крупный философ вернулся в свою страну с деньгами и действительно жил там честно.

В сложившейся ситуации заговорщики решили, что пора действовать. Момент был подходящий: император готовился к отъезду; он отправлялся сражаться с датчанами. Для достижения результатов, нужных Екатерине, было два средства: убийство, низложение. Убийство представлялось средством легким и надежным; но Екатерина ― вполне разумная, впечатлительная, чувственная натура ― испытывала к этому отвращение. Один гвардейский капитан по имени Пассек, по шею увязнувши в заговоре, человек действия, прежде всего, бросился на колени перед императрицей и просил ее согласия, чтобы поразить кинжалом Петра III, и брался совершить это во главе со своими гвардейцами средь бела дня. Императрица это ему формально запретила; но он не помышлял отказываться от замысла и дважды, в сопровождении одного из друзей по имени Barchekakoff ― Баршекаков, поддавался искушению его исполнить во время одной из прогулок, какие Петр III имел обыкновение совершать к уединенному месту тогдашнего Санкт-Петербурга, где стоит домик, что мы посетили, и что плотник имперского масштаба своими руками построил для себя.

С другой стороны, инженеры нового типа во главе с графом Паниным вели рекогносцировку в апартаментах императора, в его спальне, в его кровати и более тайных службах.

Пока же император находился в том самом Петергофе, что мы попытались описать. Императрица, которая, оставаясь в Санкт-Петербурге, могла возбудить к себе подозрения, последовала за ним в резиденцию; только она поселилась в отдельном павильоне, с выходом на канал, соединенный с Финским заливом, и по этому каналу она могла бежать, хоть в Швецию.

Заговор должен был вспыхнуть, когда Петр III первый раз возвращался во дворец в Санкт-Петербурге; но вечно запальчивый, торопливый, нетерпеливый Пассек имел неосторожность говорить о заговоре в присутствии солдата; солдат доложил об этом своему командиру, и Пассек был арестован. Осмотрительность пьемонтца Одара все спасла, когда могли испугаться, что все пропало. Человек столь глубокого ума, как он, держал шпиона в свите каждого заговорщика. Тут же он был поставлен в известность об аресте Пассека. Того арестовали 8 июля 1762 года в девять часов вечера. В девять тридцать Одар уже знал об аресте; без четверти десять об этом была извещена княгиня Дашкова; в десять часов у нее был Панин. Княгиня, ни в чем не знающая сомнений женщина, предложила действовать немедленно. Поднимали гарнизон Санкт-Петербурга и бросали его маршем на Петергоф. Но Панин, более робкий, возражая, привел два довода; первый: поспешный взрыв приведет к неудаче, а удастся поднять Санкт-Петербург, это станет лишь началом гражданской войны ввиду того, что у императора под рукой военный город Кронштадт, и три тысячи его личных войск из Гольштейна, не считая других частей, что движутся, чтобы присоединиться к армии; второй: хотя императрица и отдала заговору все свои силы, совершенно необходимо ее присутствие, чтобы поднять гарнизон, а она отсутствует. Итак, последовал совет подождать и вести себя сообразно событиям следующего дня. И, высказав это, он отправился спать. Была полночь.

Княгиня Дашкова ― ей было 18 лет ― оделась в мужское платье, одна выехала из дому и поспешила туда, где, как она знала, состоится обычная встреча заговорщиков. Там находился Орлов с четырьмя братьями. Она объявила об аресте Пассека и предложила им действовать немедленно. Все с восторгом согласились. Алексей Орлов, простой солдат по кличке Рубец ― из-за шрама посередине лица, физически сильный, человек необычайной решительности и проворства, выехал посланником к императрице с запиской, которую в случае чего должен был проглотить; значились в ней эти вот слова: «Приезжайте! Время торопит!»

Другим же предстояло подготовить взрыв возмущения и, на случай неуспеха, подготовить бегство императрицы.

В пять часов утра Орлов и его друг Бобиков взяли по пистолету, обменялись ими, клянясь друг другу, что даже при самой крайней опасности не применят этого оружия, но припасают, чтобы пристрелить друг друга, если предприятие сорвется.

Графиня Дашкова ничего не предусмотрела для себя и, когда ее спросили, какую смерть она предпочла бы, ответила:

― Мне ни к чему этим занимать себя; это будет дело палача, а не мое.

* * *

Императрица, как мы сказали, находилась в Петергофе. Она обосновалась в отдельном павильоне, поставленном на канале. Этот павильон, как мы заметили, благодаря каналу, имел прямой выход на Балтику. Под окнами шлюпка на якоре ждала лишь сигнала, чтобы выйти в море.

Что касается императора, он был в Ораниенбауме.

Длительное время в ночные визиты к императрице Григорий Орлов брал с собой в сопровождающие брата Алексея. Брал с двоякой целью: Алексей бодрствовал во имя безопасности брата, осваивал императорский парк вдоль и поперек.

Итак, он прибыл к императрице, называя те самые слова пароля, какие называл его брат, чтобы попадать сюда самому, и добрался аж до спальни. Екатерина сразу проснулась и вместо Григория увидела Алексея. От неожиданности она вскрикнула.

― Кто здесь? ― спросила она.

Алексей протянул записку, которую обязан был ей доставить. Она ее приняла, развернула и прочитала те самые слова: «Приезжайте! Время торопит!»

Она подняла глаза, чтобы получить объяснения, но Алексей уже исчез. Императрица оделась, вышла и отважилась сделать несколько шагов по парку. Там, совсем потерянная, она остановилась, было, не зная, куда идти, когда к ней полевым галопом подскакал всадник, этим всадником был Алексей.

― Вот ваша карета, ― сказал он, показывая на заложенный по всем правилам экипаж, который кони тут же подкатили крупной рысью. Императрица побежала к экипажу, таща за руку свою наперсницу Екатерину Ивановну.

Вот уже два дня, по распоряжению княгини Дашковой, карета стояла наготове на соседней ферме. А случись, вместо того, чтобы везти императрицу в Санкт-Петербург, послужить ее бегству, экипаж обеспечивался сменой лошадей и обслугой до самой границы. Восьмеркой степных лошадей, запряженных в карету, правили два мужика-ямщика, не ведающие, кого повезут.

― Но, наконец, куда я еду? ― спросила Екатерина, поднимаясь в экипаж.

― В Санкт-Петербург, ― ответил Алексей, ― где все готово, чтобы вас провозгласить.

Короче, набрасывая эти строки, мы держим перед глазами письмо Екатерины ― Понятовскому. В письме она сама рассказывает о своем побеге. Предоставим ей слово. Письмо любопытное и совсем неизвестное. Мы дополним рассказ тем, что она, между прочим, желала бы опустить.

«В Петергофе я находилась почти одна среди женщин, которые мне служили, по-видимому, всеми забытая. Дни мои были очень неспокойны, потому что я была осведомлена, что затевается за и против меня. В шесть часов утра 28 июня в мою спальню входит Алексей Орлов, будит меня, дает мне записку и просит подняться, так как все готово. Я спрашиваю его о подробностях. А он исчез.

Я не колеблюсь. Как можно скоро, одеваюсь, не делаю туалета. Выхожу, сажусь в карету; следом садится он. Второй офицер скрывался под видом слуги на запятках. Третий встречал меня в нескольких верстах от Санкт-Петербурга.

В пяти верстах от города я встретилась со старшим из Орловых и князем Барятинским-младшим. Тот уступил мне свое место в карете, потому что мои лошади были измучены, и мы поехали высаживаться в расположении казарм Измайловского полка. Там поджидали только 12 человек и барабан, который тут же ударил тревогу. Сбегаются солдаты ― целуют мои ноги, ловят мои руки и платье, величая спасительницей. Двое под руки приводят священника с крестом, и полк приводится к присяге. После этого меня просят подняться в карету. Священник с крестом идет впереди нас. Мы двинулись к Семеновскому полку; тот вышел навстречу к нам с раскатистым «Виват!» Мы отправились к Казанскому собору, где я вышла из кареты. Прибыл и Преображенский полк с тем же громогласным «Виват!» и объяснением:

― Просим простить нас за то, что прибыли последними, но вот четверо, которых мы арестовали, чтобы доказать вам наше усердие, ибо мы желаем того же, чего хотят наши братья.

Потом появилась конная гвардия. Она была вне себя от радости, какой я никогда не видела. Криками они призывали к освобождению своей родины. Эта сцена развертывалась между Гетманским садом и Казанским собором. Конная гвардия держалась в строю, с офицерами во главе. Так как я знала, что мой дядя, князь Георг, кому Петр III доверил этот полк, был полку страшно ненавистен, я послала пеших гвардейцев к дядюшке с просьбой оставаться дома ― из боязни, не случилось бы чего с его особой. Не помогло, полк уже отправил команду его арестовать. Дом разграбили, а его подвергли истязаниям. Я вернулась в Зимний дворец, где собрались Сенат и Синод. Спешно составили манифест и присягу.

Я вышла из дворца и совершила обход войск; было их более 14 тысяч, гвардии и полевых полков. При виде меня раздался всеобщий, несмолкаемый радостный клик бесчисленного народа. Я направилась в старый Зимний дворец, чтобы предпринять необходимые меры и завершить начатое. Там мы посовещались, и было решено, что во главе войск я иду на Петергоф, где Петр III должен был обедать: на всех дорогах были выставлены посты, и время от времени мне приводили языков. Я послала адмирала Табезина [Талызина] в Кронштадт. Является канцлер Воронцов, чтобы высказать мне упреки по поводу моего отъезда из Петергофа. Его отвели в церковь ― принести мне присягу: это было моим ответам. Наконец, прибыли князь Трубецкой и граф Александр Шувалов, также приехавшие из Петергофа, чтобы взять в свои руки полки и убить меня, их тоже отвели принять присягу, причем без всякого насилия.

Разослала всех наших курьеров, приняла все меры предосторожности, и после этого, окало 10 часов вечера, я облачилась в гвардейскую униформу, объявив себя полковникам под непередаваемые возгласы одобрения, и села на коня, лишь немного людей от каждого полка мы оставили для охраны моего сына, который находился в городе.

Таким образом, я выехала во главе войск, и всю ночь мы двигались к Петергофу. Когда вошли в небольшой монастырь, тут же вице-канцлер Галицын доставил мне очень лестное письмо от Петра III; я забыла сказать, что, когда мы выступали из города, три солдата, посланные из Петергофа раздать народу манифест, отдали его мне со словами:

― Возьми; вот то, чем нагрузил нас Петр III; мы это отдаем тебе и очень рады случаю присоединиться к нашим братьям.

А после первого письма Петра III, от него ко мне прибыло второе, доставленное генералом Михаилом Измайловым, который бросился в ноги ко мне и сказал:

― Считаете ли вы меня честным человеком?

― Да, ― ответила я.

― Хорошо, ― сказал он, ― одно удовольствие иметь дело с умными людьми. Император предлагает свою покорность; я вам его привезу, после его совершенно добровольного сложения с себя полномочий: не допущу гражданской войны на моей родине.

Без труда я наделила генерала таким поручением, и он отбыл его выполнять.

Петр III отказался от империи в Ораниенбауме по доброй воле, в окружении 15 сотен гольштейнцев и приехал в Петергоф с Елизаветой Воронцовой, лицом с фамилией Годовец и Михаилом Измайловым, куда для охраны его персоны я выделила пять офицеров и несколько солдат; это произошло 29 июня, в день св. Петра, в полдень. Пока готовились всех покормить, солдаты вообразили, что Петр III увезен фельдмаршалом князем Трубецким, и что тот поставил задачей помирить нас обоих; вот они поручают всем и среди других вхожих ― гетману, Орловым и многим иным передать мне, что уже три часа, как они меня не видели, что они умирают от страха, как бы этот старый плут де Трубецкой не обманул меня, притворно помирив с мужем, и как бы меня не погубили, меня и остальных.

― Но, ― кричали они, ― мы их разорвем на части!

Такие были у них выражения. Я тут же решила поговорить с Трубецким и сказала ему:

― Прошу вас, садитесь в карету, а я пока сделаю обход этих частей.

Я рассказала ему обо всем, что происходило; весь перепуганный, он умчался в город, а меня, меня встретило небывалое ликование, после чего Алексею Орлову с четырьмя отобранными офицерами и отрядом милосердных и благоразумных людей поручила отвезти низложенного императора в место под названием Ропша, что в 20 верстах от Петергофа, очень уединенное, но очень приятное, ― это на время, чтобы приготовить ему надлежащую и почетную комнату в Шлиссельбурге и позаботиться о сменных лошадях для него. Но милосердный бог распорядился иначе. Страх вызвал у Петра III утробное кровотечение, расстройство желудка, которое мучило его три дня и на четвертый прекратилось. В тот день он пил сверх всякой меры; ведь у него было все, чего он ни желал бы, кроме свободы. Между тем, он просил у меня только свою любовницу, свою собаку, своего негра и свою скрипку. Но, из боязни скандала и вспышки брожения в умах, я послала ему лишь три последние вещи. У него возобновилась геморроидальная колика с бредом. В таком состоянии он провел двое суток, в результате чего последовал глубокий обморок, и, несмотря на вмешательство врачей, попросив позвать лютеранского священника, он отдал богу душу. Я боялась, что его отравили офицеры, настолько он был ненавистен. Велела произвести вскрытие; конечно, в теле не нашли ни малейшего следа отравления. Желудок у него был в полном порядке, но кишечник воспален, и его хватил апоплексический удар. Его сердце было крохотным и совсем дряблым».

Вот официальная версия, письменно изложить которую для своего любовника и своей империи ― для Понятовского и России ― взяла на себя труд сама великая Екатерина. Вот то, что позволено было говорить и думать в ее правление и даже до конца царствования императора Николая.

А теперь-то, что случилось. Сопоставим рассказ истории и версию великой коронованной актрисы, сумевшей моментально набросить повязку на глаза XVIII века, которую, лоскут за лоскутом, сорвал с глаз следующий век.

Екатерину, как она об этом говорит, помчала полевым галопом восьмерка лошадей. По дороге она встретила камердинера-француза, кого дарила благосклонностью любого рода, и кто, по всей вероятности, был ее доверенным лицом наряду с Екатериной Ивановной. Он спешил ко времени ее туалета. Он ничего не понял из того, что увидел, и подумал, что императрицу увозят, по приказу Петра III; но она, поведя головой, крикнула ему:

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности