Об очерках Дюма о путешествии в Россию 20 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 21 из 56Следующая ⇒

Это был крепкий, красивый 75-летний старик с живыми глазами и несуетливый, прекрасные белые волосы и завидная белая борода которого не портили его энергичного облика. На нем была русская, без малейшего отклонения, одежда: сапоги до колен, штаны черного бархата с широкими складками, сюртук серого сукна, расшитый по-астрахански головной убор [тюбетейка].

Трапеза заканчивалась; оба, хозяин и гость, пили из чашек чай и дымили. Старик, извиняясь перед новым гостем за то, что лишен возможности его принять так, как хотел бы, распорядился поставить на стол остатки обеда. Они, впрочем, были достаточно обильны, чтобы удовлетворить аппетит самого голодного охотника. Наш друг поел довольно быстро, чтобы присоединиться к двум старым приятелям, пьющим уже по пятой-шестой чашке чая и выкуривающим по третьей-четвертой сигаре.

Не стоит говорить о том, что гость старика и мой друг охотник отдали дань обычной вежливости, и помещик знал, что оба его гостя не были чужды друг другу. Разговор шел о текущих делах; высказывались тогда свободно и в то же время, насколько возможно, мягко, что вытекало из последних 33 лет молчания.

Император Николай умер 18 февраля того же года, а император Александр II начал словами и актами, открывающими России будущее, на которое она перестала надеяться. Старик, в отличие от людей его возраста, всегда жалеющих о прошлом, казалось, радовался смене режима и дышал полной грудью; он выглядел человеком, на которого долгое время давил свод темницы, и который только что обрел свободу и вкушает ее с наслаждением.

Разговор в высшей степени заинтересовал охотника; старик, обладающий изумительной памятью, так говорил о самых отдаленных временах, как если бы рассказывал о событиях вчерашнего дня. Он вспоминал Екатерину II, Потемкиных, Орловых, Зубовых ― героев другого века, которых наше поколение воспринимает как призраков отлетевшей эпохи.

Итак, он жил в Санкт-Петербурге, прежде чем вступил во владение этим имением; итак, он видел двор, и общался с большими вельможами, прежде чем удалиться в крестьянскую среду. Такая словоохотливость хозяина больше всего удивила нашего охотника, потому что, как мы сказали, старый дворянин всегда был далек от того, чтобы болтать. Конечно, потребность выговориться становилась тем мучительней, чем дольше он молчал. С изысканной любезностью он отвечал также на бесконечные вопросы молодого человека. Но тот, внутренне скованный некоторой осторожностью, не осмеливался задать вопрос, что интересовал его больше всего:

― Почему человек с вашим положением в свете 18-ти лет покинул Санкт-Петербург, чтобы похоронить себя в провинциальной глуши на 57 лет?

И все-таки, когда старик встал и вышел на минуту, этот вопрос, который охотник не отваживался задать ему, он задал другу своего отца.

― Я знаю об этом ничуть не больше вашего, ― ответил тот, кого он спросил, ― хотя скоро 30 лет, как я знаком с моим таинственным соседом. Только думаю, некоторым образом, что нынче вечером он открылся бы мне полностью, если бы не посторонний: рассказывая, он был в ударе, и я впервые видел его в таком предрасположении.

Старик вернулся. Охотник, после откровенного заявления, которое только что услышал, посчитал нескромным продолжать оставаться третьим в беседе двух друзей. Он поднялся и спросил старика, не соизволит ли он указать спальню, отведенную для него. Старик назвал ему соседнюю комнату. Более того, он проводил туда гостя.

Простая перегородка отделяла эту комнату от столовой; и, будто считая, что этого недостаточно, чтобы любопытство, как конь, ударилось в карьер, он, выходя, оставил дверь открытой. Охотник с ужасом убеждался, что не прозвучало бы, и он не услышал бы ни слова, в столовой, когда бы там оставался. Это было испытанием божьим. И однако, надо отдать справедливость охотнику, он делал все, что мог, чтобы заснуть и, следовательно, ничего не слышать; но он долго ворочался с боку на бок на диване, закрывал глаза, натягивал одеяло на голову, а сон, казалось, бежал от него с тем же упорством, с каким он его призывал; или, если сон, казалось, приходил на его призыв, то в этот кульминационный момент, когда мысли путаются, когда сквозь закрытые веки видишь пляшущих вокруг тебя духов с крыльями бабочек, мышь принималась грызть доску, паук ― ткать свою паутину, собака ― стучать хвостом по полу, и он полностью открывал глаза, и, против воли, обращался в сторону полуоткрытой двери, потому что через оставленный проем в спальню входил свет, и летели все звуки. Он подумал тогда, что его долг обратить внимание хозяина дома, что он вообще-то рядом и не спит. Он кашлял, отхаркивался, чихал. С каждым его шумовым эффектом разговор, действительно, прерывался, но возобновлялся тут же, как только охотник затихал. Он имел неосторожность не проявлять себя в течение пяти минут и попытаться отвлечь себя размышлениями о вещах, которые обыкновенно нарушают мысленное равновесие; но чаши весов оставались неподвижными, и равновесие в его мозгу стало, напротив, таким, что все стихло в его памяти и сердце, в нем и вокруг него, и он услышал первые слова истории, узнать которую ему так хотелось, а, услышав первые слова, он уже не имел силы отвернуть своего слуха от последних.

Вот эта история. Рассказывает ее старик; дадим же ему высказаться.

«Мне было 18 лет, и последние два года я служил прапорщиком Павловского полка. Полк размещался в большом казарменном здании, что и ныне стоит по другую сторону Марсова поля, против Летнего сада.

Император Павел I царствовал уже три года и жил в Красном дворце, строительство которого только что завершилось.

Как-то ночью, когда, не знаю, из-за какой проказы, в отлучке, о которой я просил, чтобы составить партию в карты с несколькими моими товарищами, мне было отказано, и, когда я оставался в спальне почти один из офицеров моего ранга, меня разбудил шепот, и чье-то дыхание касалось моего лица, потому что шептали мне на ухо:

― Дмитрий Александрович, проснитесь и следуйте за мной.

Я открыл глаза; передо мною был человек, который повторил мне, разбуженному, приглашение, сделанное мне, когда я еще пребывал во сне.

― Следовать за вами? ― переспросил я. ― И куда же?

― Я не могу вам этого сказать. Однако знайте, что это ― по поручению императора.

Я задрожал. По поручению императора! Что может ему понадобиться от меня, бедного прапорщика, пусть сына из хорошей семьи, но во все времена слишком далекой от трона, чтобы мое имя было расслышано императором? Я припомнил мрачную русскую поговорку, что появилась в эпоху Ивана Грозного: «Рядом с царем ― рядом со смертью». Между тем, раздумывать было некогда. Вскочил с кровати и оделся. Потом я внимательно вгляделся в человека, который только что меня разбудил. Хотя он весь был укутан в шубу, мне подумалось, что узнаю в нем бывшего раба из турок ― брадобрея вначале и фаворита императора теперь. Впрочем, этот молчаливый экзамен длился недолго. Продолжать его, возможно, было небезопасно.

― Я готов, ― сказал я через пять минут, держа перед собой, на всякий случай, шпагу.

Мое беспокойство усилилось, когда увидел, что мой провожатый вместо того, чтобы направиться к выходу из казармы, начал спускаться по винтовой лесенке в залы огромного здания. Он сам светил нам потайным фонарем. После многих поворотов и загибающихся переходов, я оказался перед дверью, совершенно мне неизвестной. За все время, пока шли, мы никого не встретили; говаривали, что здание пустое. Я уверовал, что отчетливо вижу шевеление одной-двух теней, но эти неуловимые, между прочим, тени исчезли или, скорее, растворились в темноте.

Дверь, в которую мы уткнулись, была железной; мой провожатый как-то особенно стукнул в нее, и она сама отворилась, но, очевидно, не без участия человека, который ожидал нас за ней. И точно, когда нас впустили, несмотря на мрак, я заметил кого-то, кто закрыл ее и последовал за нами. Переход, куда мы попали, по виду был подземным, шириной 7-8 футов, вырытым в грунте, влага которого просачивалась сквозь кирпичную кладку и покрывала боковые стенки.

Через пять сотен шагов подземный ход перекрывала решетка. Мой провожатый достал ключ из кармана, отпер решетку и запер ее за нами. Мы продолжали идти. Тогда я начал припоминать легенду о подземной галерее, связывающей Красный дворец с казармой гренадеров Павловского полка. Подумалось, что мы идем этой галереей и, поскольку мы шли от казармы, то должны прийти во дворец.

Пришли к двери, такой же, как в том конце. Мой провожатый так же стукнул в нее, как в ту, первую, и она так же открылась, то есть при участии человека, который за ней ожидал условного стука. Мы оказались перед лестницей и поднялись по ее ступеням; она вела к передней апартаментов невысокого разряда, но по атмосфере которых можно было понять, что мы вошли в дом, согретый заботой. И вскоре этот дом обретает пропорции дворца. После этого, все мои сомнения рассеялись: меня вели к императору, императору, который послал за мной, за ничтожным и запрятанным в последние ряды гвардии. Я отлично помнил того молодого прапорщика, которого он встретил на улице, посадил позади себя в экипаже, и который меньше, чем за четверть часа, был возведен последовательно в звание лейтенанта, капитана, майора, полковника и генерала. Но я не мог надеяться, что он послал за мной, с той же самой целью.

Что бы там ни было, мы подошли к последней двери, перед которой взад-вперед расхаживал часовой. Мой провожатый положил руку мне на плечо, говоря:

― Держитесь молодцом, вы сейчас предстанете перед императором!

Он шепнул слово часовому. Тот посторонился. Провожатый открыл дверь, насколько мне показалось, не ключом от замка, а неким секретным способом.

Человек маленького роста, одетый по-прусски ― в сапогах до половины бедра, верхней одежде до шпор и гигантской треуголке, хотя и в своей спальне, ― и в парадную форму, хотя была полночь, повернулся к открытой двери. В нем я узнал императора. Это было нетрудно: он нам устраивал смотры все дни подряд. Я вспомнил, что накануне во время смотра его взгляд задержался на мне; он велел выйти из строя моему капитану, совсем тихо задал ему несколько вопросов, глядя на меня, затем заговорил с офицером свиты таким тоном, каким отдают исчерпывающие и окончательные приказы. Все это снова усилило чувство моей тревоги.

― Sire, ― сказал мой провожатый, склоняясь, ― вот молодой прапорщик, с кем вы изъявили желание говорить.

Император подошел ко мне и, так как был совсем мал ростом, приподнялся на носки, чтобы меня разглядеть. Несомненно, он узнал во мне того, к кому у него было дело, ибо одобрительно кивнул головой и, крутнувшись, как по команде «Кругом!», сказал:

― Идите!

Мой провожатый поклонился, вышел и оставил меня одного с императором. Заявляю вам, что мне это так же понравилось, как если бы я оказался в железной клетке наедине со львом. Сначала, вроде бы император не обращал на меня никакого внимания; ходил туда и обратно крупным шагом, останавливаясь у окна, остекленного одинарно, открывая, чтобы подышать, и закрывая после этого раму, возвращаясь к столу, на котором лежала табакерка, и беря из нее щепоть табаку. Речь идет об окне его спальни, где потом его убили, которое, говорят, остается закрытым со времени его смерти.

У меня была возможность окинуть взглядом обстановку, всю мебель, каждое кресло, каждый стул. Возле одного из окон стояло поворотное бюро. На нем лежал развернутый лист бумаги.

Наконец, император как бы заметил мое присутствие и подошел ко мне. Его лицо казалось искаженным яростью; однако его подергивал лишь нервный тик. Он остановился передо мной.

― Прах, ― сказал он мне, ― пыль; ты знаешь, что ты только пыль, не так ли, и что я есть все?

Не знаю, где я взял силы ему ответить:

― Судья судеб людских, вы избраны богом.

― Гм! ― вырвалось у него.

И повернувшись ко мне спиной, он снова прогулялся по спальне, опять открыл окно, взял еще табаку и тогда уж вернулся.

― Ты знаешь, что, когда я приказываю, мне должны повиноваться без прекословий, без замечаний, без комментариев?

― Как повиновались бы богу; да, sire, я это знаю.

Он пристально посмотрел на меня. Его глаза выражали такую экспрессию, что я не мог вынести взгляда. Я отвернулся. Его самолюбию, казалось, польстила та сила воздействия, какую он на мне испытал. Этот прием внушал не уважение, а отвращение к нему. Он прошел к своему бюро, взял бумагу, перечитал, сложил и сунул ее в конверт; конверт опечатал, приложив к сургучу не имперскую печать, а перстень, что носил на пальце. После этого снова вернулся ко мне.

― Помни, что для исполнения моих приказов я выбрал тебя среди других, ― сказал он, ― потому что посчитал, что тобою они могут быть отлично исполнены.

― Я буду видеть лишь таким исполнение воли, какого от меня ожидает мой император, ― ответил я.

― Хорошо, хорошо! Помни, что ты только пыль, и что я есть все, я!

― Жду ваших приказов, ваше величество.

― Возьми это письмо, отнеси его коменданту крепости, сопровождай его всюду, куда бы ни было угодно ему повести тебя, присутствуй при том, что свершится, и приди мне сказать: «Я видел».

С поклоном я принял конверт.

― «Я видел», слышишь? «Я видел».

― Да.

― Иди.

И он сам открыл мне дверь, через которую я входил; мой провожатый меня ждал. Император закрыл дверь за мной движением на себя, повторяя:

― Пыль, пыль, пыль!

Я ошеломленно стоял у его порога.

― Идите сюда! ― позвал мой провожатый.

И мы отправились, но уже другой дорогой. Вела она наружу из дворца. Во дворе наготове стояли сани; мы сели в них вдвоем, мой провожатый и я.

Дворцовые ворота против моста через Фонтанку отворились, и тройка коней, запряженных в сани, пошла крупной рысью. Мы проехали всю площадь и попали на берег Невы. Наши кони махнули на лед, и мы, держась колокольни собора Петра и Павла, как маяка, пересекли реку. Ночь стояла темная, тяжкое дыхание ветра обдавало заунывным и жутким.

Едва на линии берега я почувствовал, что сани коснулись твердой земли, как мы оказались у ворот крепости. Солдат принял пароль и пропустил нас. Мы въехали в крепость; сани остановились у двери коменданта. Вторично был назван пароль, и нас пропустили к коменданту, как впускали в крепость.

Комендант спал; подняли его всемогущим словом:

― По приказу императора!

Он очнулся ото сна, пряча за улыбкой свою тревогу. У такого человека, как Павел, немногим, в смысле безопасности, отличались тюремщики от узников, палачи от жертв. В глазах коменданта застыл вопрос, обращенный к нам; мой провожатый жестом указал ему на меня: у меня, мол, дело к коменданту. Тогда он взглянул на меня с большим вниманием; однако медлил обратиться ко мне. Конечно, его удивляла моя молодость. Чтобы вернуть ему доброе расположение духа, ни слова не говоря, я подал ему приказ императора. Он поднес конверт ближе к свече, осмотрел печать, узнал оттиск личного перстня императора ― знак для секретных приказов; поклонился, почти неуловимо, бегло перекрестился и вскрыл конверт. Прочитал приказ и глянул на меня, перечитал его и обратился ко мне со словами:

― Вы должны видеть?

― Я должен видеть, ― ответил я.

― Что вы должны видеть?

― Вы знаете, что.

― Но вы, вы-то знаете, что?

― Нет.

Он на минуту задумался.

― Вы приехали в санях? ― спросил он.

― Да.

― Сколько человек могут вместить ваши сани?

― Троих.

― Месье едет с нами? ― спросил он, показав на моего провожатого.

Я запнулся, не зная, что сказать.

― Нет, ― ответил тот, ― я жду.

― Где?

― Здесь.

― Чего вы ждете?

― Того, что должно свершиться.

― Хорошо; приготовьте вторые сани, подберите четверых солдат, и пусть один берет вагу, второй ― молот, двое других ― топоры.

Человек, к которому обратился комендант, тотчас вышел.

― Идемте, ― пригласил комендант, ― и увидите.

Он выходил первым, чтобы показывать мне дорогу, я последовал за ним, тюремный надзиратель ― за нами. Прошли к тюрьме. Комендант пальцем указал дверь. Надзиратель открыл ее, вошел первым, зажег фонарь и посветил нам. Мы спустились на десять ступенек вниз, увидели первый ряд камер, но даже не замедлили шага возле них; еще десять ступеней, и снова не задержались; затем ― пять ступенек, и только там мы остановились. Двери были пронумерованы: комендант остановился перед дверью под номером «11». Он подал безмолвный знак; говорят же, что, находясь среди могил, как мертвые в них, теряешь способность говорить.

Снаружи стоял 20-градусный мороз; в глубинах, куда мы угодили, к холоду примешивалась промозглая сырость; мозг моих костей заледенел; однако я вытер пот со лба.

Дверь открылась; спустились вниз на шесть крутых и осклизлых ступеней и оказались в карцере площадью восемь квадратных футов. В свете фонаря, показалось, что вижу, как на полу карцера зашевелилось что-то в облике человека.

Комендант остался стоять на последней ступени: пол камеры скрывали сырые испарения. Послышался приглушенный непонятный шорох. Я посмотрел вокруг себя и увидел в стене амбразуру длиною с фут и шириною в четыре пальца. Ветер проник через это отверстие, и между амбразурой и открытой дверью установился сквозняк. Я понял, что это был за шорох и откуда он исходил; доносились шумы невской воды, что билась в стены крепости, камера устроена ниже уровня реки.

― Встаньте и оденьтесь, ― сказал комендант.

Мне стало любопытно узнать, к кому относится этот приказ.

― Посвети, ― сказал я надзирателю.

Он направил фонарь на пол карцера. И тогда я увидел, как с пола встает изможденный и бледный, беловолосый и белобородый старик. Несомненно, его бросили в карцер в той одежде, в которой он был при аресте, но со временем она разлохматилась, распалась, и на нем осталась только шуба из лохмотьев. Сквозь них просвечивало голое, костлявое, дрожащее тело. Возможно, его тело облегали роскошные одеяния; может быть, ленты высших орденов скрещивались на этой исхудавшей груди. Сегодня это был живой скелет, утративший звание, достоинство ― вплоть до имени, который звался номером «11».

Он встал и завернулся в шубу из тряпья, не издав ни единого стона; его тело было согбенным, замученным тюрьмой, сыростью, временем, мраком и голодом, может быть; взор же был гордый, почти грозный.

― Хорошо, ― сказал комендант, ― выходите.

Он вышел первым. Узник бросил последний взгляд на свою камеру, на каменное сиденье, на свою кружку с водой, на свою гнилую солому. Вздохнул. Однако невозможно было предположить, что с чем-нибудь из этого он расставался с сожалением. Он последовал за комендантом и прошел мимо меня. Никогда не забуду его взгляда, который мимоходом метнул он в меня, и упрека его глаз.

― Такой молодой, ― казалось, сказал мне этот взгляд, ― и уже на службе тирании!

Я отвел глаза; его взгляд проникал в мое сердце как кинжал. Я сжался, чтобы он случаем, не коснулся меня. Он шагнул за дверь камеры. Какое время спустя, после того, как сюда вошел? Может быть, этого и сам он не знал. На дне этого колодца он должен был давно забросить счет дням и ночам. Я вышел за ним, надзиратель ― за нами и обстоятельно снова запер камеру. Возможно, ее освобождают только потому, что понадобился новый заключенный.

У двери коменданта мы увидели двое саней. Узника посадили в те, которые нас доставили сюда; сели и мы, комендант ― рядом, а я ― против него. В других санях сидели четыре солдата. Куда мы едем? Я этого не знал. Что собираемся делать? Тоже не знал. Но, если вспомнить, меня это не касалось. Я должен был увидеть, вот и все. Хотя, ошибаюсь. Мне предстояло еще кое-что сделать; мне предстояло сказать: «Я видел».

Мы поехали. Я сидел так, что колени старика были между моими, и я чувствовал их дрожь. Комендант завернулся в меха. Я был в застегнутом наглухо военном сюртуке, и холод добирался до нас. Старик был голым или почти голым, но комендант не предложил ему ничем укутаться. У меня мелькнула мысль снять с себя и отдать сюртук узнику; комендант догадался о моем намерении.

― Не стоит трудиться, ― сказал он.

Я оставил сюртук на себе.

Мы поехали прежней дорогой, и вот она, Нева. С середины реки повернули в сторону Кронштадта. С Балтики дул сильный ветер; ледяная крупа секла лицо; разыгрывалась одна из тех жутких метелей, какие метут только по-над Финским заливом. Даже привыкнув к темноте, мы ничего не видели дальше десяти шагов. Когда мы миновали косу, началась настоящая метель. Вы, мой друг, не можете себе представить той круговерти льда и ветра в краю болотистых низин, где дерево не может противиться ее силе. Мы двигались против ветра, так густо насыщенного клочьями снега, что, казалось, он готов был обратиться в монолит и раздавить нас в белых тисках. Наши лошади фыркали, ржали, упрямились тащить сани дальше. Только сильными ударами кнута кучер принуждал их продолжать путь. Они постоянно сбивались с дороги и норовили увлечь нас то к одному, то к другому берегу реки. Так что требовалась беспримерная борьба, чтобы держаться середины. Я знал, что иногда, в разгаре дня, незамерзающие полыньи проглатывали сани, коней, людей. Мы могли оказаться в одной из них.

Какая ночь, друг мой, какая ночь! И этот старик, колени которого все сильнее тряслись между моими!

Наконец, мы остановились. Должно быть, примерно в лье от Санкт-Петербурга. Комендант шагнул на заснеженный лед и подошел ко вторым саням. Четверо солдат уже их оставили, держа в руках инструмент, какой велено было прихватить с собой.

― Делайте прорубь, ― сказал им комендант.

Я не смог побороть себя и вскрикнул от ужаса. Начал понимать, что к чему.

― А, значит, императрица вспомнила обо мне? ― прошептал старик так, словно рассмеялся скелет, ― Я думал, что она забыла обо мне.

О какой императрице говорил он? Три императрицы, одна за другой, побывали на троне: Анна, Елизавета, Екатерина. Очевидно, он полагал, что живет еще в правление какой-то из них и даже не знает имени того, кто его убивает. Каким же сильным был мрак этой ночи рядом с мраком его одиночки!

Четверо солдат занимались прорубью. Они били молотами, подрубали лед топорами и поднимали его куски, поддевая вагами.

Вдруг, они отскочили назад: лед был пробит, хлынула вода.

― Вылезайте, ― сказал комендант старику, возвращаясь к нему.

Приказ был ненужным, старик и без того уже выбрался из саней. Стоя на коленях на льду, он молился. Комендант совсем тихо отдал приказ четверым солдатам и присел возле меня: я не вылезал из саней. Через минуту старик поднялся.

― Я готов, ― сказал он.

Четверо солдат бросились на него. Я отвел глаза в сторону; но если не буду смотреть, то допущу здесь натяжку. Я услышал всплеск падения тела в пучину. Против воли обернулся в сторону проруби. Старик исчез. Позабыв, что не мне отдавать приказы, заорал кучеру:

― Пошел! Пошел!

― Стой! ― крикнул комендант.

Сани, что покатили, было, остановились.

― Tout n’est pas fini ― Не все кончено, ― сказал мне комендант по-французски.

― А что еще нужно от нас? ― спросил я его.

― Подождать, ― ответил он.

Ждали мы полчаса.

― Лед схватился, ваше превосходительство, ― сказал один из солдат.

― Крепко? ― спросил комендант.

Он стукнул по зеркалу проруби: вода успела обратиться в лед.

― Поехали, ― сказал комендант.

Лошади опять рванули галопом. Можно сказать, что за нами гнался демон метелей. Возвращение в крепость заняло у нас менее десяти минут. Там я снова обрел моего провожатого.

― В Красный дворец, ― сказал он кучеру.

Через пять минут дверь к императору снова открылась, чтобы впустить меня. Он был на ногах и в том же наряде, в каком я увидел его первый раз. Остановился передо мной.

― Все в порядке? ― спросил он.

― Я видел, ― ответил я.

― Ты видел, видел, видел?

― Взгляните на меня, sire, ― сказал я, ― и у вас не будет сомнений.

Напротив меня было зеркало. Видел себя в нем; только я был такой бледный, только черты моего лица были так искажены, что сам я еле себя узнавал. Император взглянул на меня и, не говоря ни слова, направился к бюро, чтобы на том же месте, где лежал первый, взять второй документ.

― Я даю тебе, ― сказал он, ― землю между Троицей и Переславлем с пятью сотнями крестьян. Уезжай этой же ночью и никогда не возвращайся в Санкт-Петербург. Я уехал и больше никогда не видел Санкт-Петербурга, и впервые живая душа услышала от меня то, что я вам рассказал».

* * *

Такова одна из тысяч легенд крепости.

Хочу поведать вам другую ― покороче, но не менее страшную.

* * *

В нашем этюде о Петре I мы упомянули о рождении двух его дочерей, Анны и Елизаветы.

Анна вышла замуж за принца Гольштейн-Готторпского и имела от него сына, который впоследствии стал Петром III.

Что касается Елизаветы, второй дочери Петра, то, как и ее сестра Анна, она была незаконнорожденной вдвойне, поскольку Екатерина I дала ей жизнь, когда ее отец состоял в браке с Евдокией Лопухиной, а мать ― с бравым гвардейцем, который лишь показался и пропал, но хоть и исчез, был жив. Ее тетка, Анна Ивановна, дочь идиота Ивана, вначале сидевшего на троне вместе с царем Петром и умершего в 1696 году, ее тетка Анна Ивановна, говорим, по праву назначать наследников престола, присвоенному себе императорами и императрицами России, оставила ее без трона, чтобы посадить на него своего внучатого племянника ― малыша Ивана Антоновича, внука своей сестры, бывшей замужем за герцогом Мекленбургским. В этом браке родилась Анна Мекленбургская, которая, выйдя потом замуж за герцога Антона Ульриха де Брунсвика, родила младенца-царя Ивана Антоновича ровно за три месяца до смерти императрицы, словно для того, чтобы та могла спокойно умереть.

Причина предпочтения, отданного дочерью Ивана внуку, а не дочери Петра, кроется в том, что царевна Елизавета 31 год правила бы самостоятельно, тогда как трехмесячный младенец Иван всю власть позволил сосредоточить в руках регента. Бедное дитя царствовало восемь месяцев и заплатило за это правление 22-мя годами тюрьмы и кровавой кончиной.

Его регента звали Бирон.

Бирон был внуком конюха Якова III, герцога Курляндского. У главы семьи было два сына; один из них находился на польской службе, второй оставался в Курляндии. Второй в ранге оруженосца был при сыне хозяина, когда того сразила пуля во время осады Буды. По возвращении, в награду за преданность он получил звание главного ловчего.

Старший, Жан-Эрнст, принял много милостей от Безликшева, министра двора герцогства Курляндского, стал любовником герцогини и тогда же дал продолжение роду Биронов из Франции.

Когда герцогиня Курляндская стала императрицей России, Бирон сделался герцогом Курляндским. Бирон был глубоко ненавистен русским, сначала как курляндец ― русские инстинктивно питали отвращение к иностранцу, после как фаворит императрицы. И сам он глубоко ненавидел русских; он ни за что не хотел знать их язык, чтобы не читать их прошений, требований, заступничеств и ходатайств о помиловании, адресуемых императрице ее подданными. Этот фаворит был мрачным и кровожадным деспотом и много преуспел в своей жестокости. С его приходом ― никаких процессов, ни намека даже на юридические формы.

Если человек ему не нравился, он переодевал четырех полицейских агентов, те набрасывались на указанного, запирали его в крытый экипаж, что отправлялся в Сибирь и возвращался пустым. Что становилось с этим человеком? Его родные не смели об этом даже спросить. Никогда его больше не видели, никогда больше не слышали о нем.

Говорят, за десять лет пребывания у власти этого грозного фаворита, количество сгинувших в ссылках, убитых и казненных составило 25 тысяч человек. Он придумал ― штука редкая, после Фалариса, Нерона и Луи XI ― новую казнь. Используя страшные морозы, от 25 до 30 градусов, что правят в России, он заставлял лить воду на голову жертвы до тех пор, пока живое тело, постепенно остывая, не превращалось в ледяную статую.

Вельможа по имени Vonitzin приобщился к еврейской религии; он велел заживо сжечь его вместе с тем, кто его обратил в новую веру.

Таким образом, при жизни императрицы Анны ее любовь спасала Бирона от ненависти русских. Но вот она умерла и унесла любовь с собой в могилу; только национальное озлобление поджидало его на пути, как змея в траве. Бирон поддался самоослеплению, не знал об этой ненависти. Безумец воображал себя почитаемым в народе. Надменно обращался с матерью императора, внучкой Ивана, и однажды пришел ей сказать:

― Подумайте хорошенько, мадам, что я могу вас выслать, вас и вашего мужа, в Германию и что есть на свете герцог Гольштейнский, которого я могу вызвать в Россию. И если меня к этому вынудят, то я так и поступлю.

Познавательные статьи:



Техника нижней прямой подачи мяча

Комплекс физических упражнений для развития мышц плечевого пояса

Стандарт Порядок надевания противочумного костюма

Общеразвивающие упражнения без предметов