Об очерках Дюма о путешествии в Россию 4 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 5 из 56Следующая ⇒

Здоровье Хоума поправилось во время путешествия по Италии, и он вернулся во Францию с графом Браницким. Там, на улице Мадам, он жил очень уединенно и видел только польское общество.

К декабрю слава о чудодействах Хоума в Италии распространилась по Франции, его затребовали ко двору. Хоум ответил, что обретет свою силу только 10 февраля 1857 года и, следовательно, до той поры не помышляет о выступлении, поскольку не может уподобиться охотнику, который отправляется прочесывать заведомо пустые кусты.

Через некоторое время он обратился к отцу Равиньяну. Поведал ему свою историю. Отец Равиньян выслушал его со вниманием, затем:

― Вы были одержимы дьяволом, дитя мое; ― сказал он ему, ― но, слава богу, вы теперь католик; не рассказывайте больше об этом.

Хоум покачал головой:

― Я знаю моих духов, ― возразил он, ― это шотландские духи, очень настырные; они мне сказали, что вернутся 10 февраля, и вернутся.

― Предадимся 9-дневному молитвенному обету, ― сказал отец Равиньян.

― Я очень этого хочу, ― ответил Хоум, который, все еще боясь поссориться с духами, был бы не прочь от них избавиться.

Организовали 9-дневный молебен. Последний его день приходился именно на столь страшащее 10 февраля. И хотя 9-дневка заканчивалась, Хоум провел день в молитве.

В 11 часов вечера 10 февраля Хоум ложится спать; в полночь бьют настенные часы. Но еще не затих их 12-й удар, как застучали духи, не в дверь, ― это бы ничего, им не открыли бы и все ― но в обычном для них месте: в подножье кровати. Духи были настолько рады вернуться в свое прежнее обиталище, что бесновались всю ночь. Хоум не сомкнул глаз. С рассветом он послал за отцом Равиньяном, который тут же примчался.

― Все в порядке, дитя мое? ― сходу спросил он.

― Все в порядке, отец, ― ответил Хоум безнадежным голосом. ― Они вернулись.

― Могу ли я их услышать?

Достойный проповедник еще не высказал до конца свое пожелание, как духи, словно они почитали за честь ему услужить, начали тарабанить справа и слева, по паркету и потолку.

Отец Равиньян не мог этому поверить.

― Кто-то сидит в соседней комнате, ― сказал он.

Он пошел посмотреть в комнату справа, потом ― в комнату слева. Комнаты были совершенно пусты. Он обратился к молитве, но стало еще хуже. Всякий раз, когда он поминал бога, духи стучали сильней.

― К несчастью, я должен вернуться к себе, сын мой, сказал отец Равиньян; ― но прежде, чем удалиться, я вас благословлю.

Хоум опустился на колени, отец Равиньян его благословил. Но то ли в удовлетворение духов праведных, то ли во гнев духов адовых, в момент благословения стук удвоился. Осенение крестом, казалось, вывело их из себя. Отец Равиньян вышел. Едва заклинатель-проповедник оказался за дверью, как доложили о месье маркизе де Бельмоне ― камергере императора.

Месье де Бельмон прибыл узнать, вернулись ли духи, как они это обещали. Ему достаточно было лишь довериться слуху, чтобы убедиться в их присутствии. Он слышал их стук везде: по всем столам, стульям, креслам и особенно по кровати. У Хоума не было больше мотивов для отказа отправиться ко двору. Рандеву с ним было назначено во дворце Тюильри. И оно состоялось вечером 13 февраля.

Оставим Хоума у подножья парадной лестницы.

С легкой руки Данжо современного нам двора, пошло гулять то, что произошло на этих незабываемых сеансах, о которых столько и так по-разному судачат, и которые навели императрицу на мысль удочерить юную сестру Хоума. Хоум, человек популярный, герой дня, человек необходимый, человек желанный, был, покамест, самым несносным человеком в мире. На следующий день после выступления в Тюильри, блистательного во всем, что было показано, вновь появился аббат Равиньян.

― Все в порядке, сын мой? ― спросил он Хоума.

― Все в порядке, отче, ― ответствовал Хоум безнадежным голосом, ― я могуществен как никогда!

― Не надо было ездить в Тюильри.

― Разве я мог отказаться?

― Там вами обуяла гордыня.

― Пожалуй, так; признаю. Сомневались, и я захотел доказать.

― Вам нужно запереться и не открывать никому, кем бы он ни был, не слушать и не слышать.

― Невозможно. От этого я сойду с ума.

Отец Равиньян ушел, на все махнув рукой. Он перестал разбираться в том, что происходит, если только не происходило чего-нибудь сверхъестественного. После него прибыл граф де Комар. Это был большой друг графа Браницкого, шурин принца де Бово. Он посоветовал послать за другим священником. Хоум послал за аббатом де Г…

Аббат де Г… поспешил прийти. Молва о знаменитом Хоуме докатилась и до него; он был в восторге от возможности его увидеть. Хоум сказал посетителю о совете, какой сам получил от аббата Равиньяна. Аббат де Г… пожал плечами.

― А почему бы вам не лечь в гроб, не мешкая? ― парировал он.

Между тем, развлечение набирало обороты. Как мы сказали, императрица пожелала заняться воспитанием сестры Хоума. И он решил, несмотря на подверженность морской болезни, сам отправиться за сестрой. Уехал в Америку 21 марта, вернулся оттуда 21 мая. Два месяца, день в день минуло с тех пор, как он покинул Францию. Этот стремительный отъезд, который истолковывали разными причинами, кроме истинной, вдвое усилил парижское любопытство. В салонах только и говорили, что о Хоуме.

Он получил 23 декабря телеграфную депешу с приказанием явиться в Фонтенбло, где находился король Баварии. Там воплотилось в жизнь видение его матери: ее сын ― за одним столом с императором, императрицей, королем и великой герцогиней.

В конце мая он снова утратил могущество: духи простились с ним, сказали, что так нужно для его же здоровья. Но через месяц, в конце июня, когда он собрался в Константинополь, когда были сделаны прощальные визиты, уложены и заперты дорожные чемоданы, когда у леди Гамильтон, принцессы Баденской, он простился с ее высочеством, его духи вернулись и объявили, что он не едет в Константинополь. И в самом деле, на следующий день врачи предписывают ему воды Бадена вместо вод бухты Золотой Рог.

Хоум едет в Баден и дает там шесть сеансов: один для короля Вюртемберга, три для прусского принца Альберта, один для принца из Нассау, один для принцессы Бютерской.

Французский двор находился в Биаррице, и Хоум постоянно получал от него телеграфные приглашения. Но его мощь так же, как и расположение к нему, стали иссякать. Якшание с коронованными особами породило недобрую зависть к нашему магу; о нем пошли странные сплетни, и Хоум почел за благо для своего достоинства ретироваться. Он вернулся в Париж к графу Комаровскому, у которого оставался до января 1858 года. В то самое время он получил известие, что одна старая англичанка, умерев, оставила ему шесть тысяч ливров пожизненной ренты. Только старых англичанок могут осенять такие идеи!

Хоуму были сделаны и предложения двором Гааги. Ближе к 10 января он отправился в Голландию. В этой стране к нему вернулось могущество в небывалых размерах; но он так его расточал, что снова заболел. Тогда духи бросили его, угрожая стать крайне несносными, и на этот раз, наказывая его, не сказали, когда вернутся.

Вскоре Хоум едет в Париж, встречается с врачами, которые предписывают ему, не теряя ни минуты, перебраться в Италию. Он задерживается в Париже только на время ― мало-мальски утрясти текущие дела, и отправляется в Рим. Там, наслышанный о нем, граф Кушелев пожелал, чтобы мага ему представили. Хоум на это согласился. Он потерял способность внушать страх, но сохранил способность нравиться. Через месяц посещений дома состоялась помолвка Хоума и сестры графини Кушелевой. Но праздновать свадьбу решили только в Санкт-Петербурге. С этого дня Хоум вошел в дом и уже рассматривался как шурин. Он был вместе с графом и графиней в Неаполе и Сорренто, во Флоренции и Париже, где я повстречал его, играющего как простой смертный и даже как большой ребенок с Сашей, Синьориной, Мышкой и Черепахой в салоне отеля «Трех Императоров».

Но я замечаю, что называю здесь трех персон, совершенно неизвестных публике. Скажем несколько слов о Синьорине, Мышке и Черепахе; добавим, как сам-то я познакомился с Хоумом и графом Кyшелевым. И, когда вы, дорогие читатели, узнаете все, что вам необходимо знать, немедленно отправимся в путешествие.

* * *

Синьорина, Мышка и Черепаха ― три индивида кошачьей, собачьей и черепашьей рас, о которых, как я сказал, мне осталось вам поведать. Синьорина ― кошка, Мышка ― собака, Черепаха ― черепаха.

Я говорил вам о Синьорине? Возможно, я пишу быстро, хотел бы писать непрерывно, иной раз могу о чем-то забыть и повториться.

Синьорина ― римлянка.

Граф посетил магазины знаменитого мозаиста Галанти с намерением позже что-нибудь приобрести, после того, как осмотрит предметы продажи и взвесит цены на них. И тут вдруг Синьорина подходит к графине, сильно выгибая спинку и мурлыча.

― О! Какая очаровательная кошечка! ― восклицает графиня.

― Она принадлежит вашему сиятельству, ― говорит Галанти.

Графиня спросила, сколько он просит за кошку. Галанти ответил, что Синьорина не продается, она ― подарок. Графиня приняла Синьорину как дар, но граф купил у Галанти мозаики на 40 тысяч франков. Как видите, Синьорина была оплачена, и довольно прилично.

Одно беспокоило графиню: известно, что кошка ― существо конституционное, привязанное не к хозяину, а к дому. Графиня боялась, несмотря на некоторый аванс, выданный ею Синьорине, что Синьорина ни капельки не привяжется к ней и останется верной дому месье Галанти. Вскоре ей пришлось разувериться в этом: Синьорина принадлежала к весьма редкому классу кошек-путешественниц, у нее была склонность к перемене мест. Едва прибыв на квартиру графини, едва покинув свою коробку, она отряхнулась, вылизала свою роскошную горностаевую шерсть, посмотрелась в зеркало и принялась осматривать апартаменты. Оказавшись в спальне, она показала всем своим видом, что испытывает удовлетворение оттого, что находится там, где обычно заканчивала свои путешествия, легко вскочила на кровать, свернулась калачиком и, выставив розовый носик наружу, погрузилась в дрему.

И нигде никогда Синьорина не причиняла неудобств и не вселяла опасений; с отъездом ее помещают в корзину, чему она начинает противиться, но потом покоряется, продолжая, однако, выражать свое неудовольствие; вот так и едет, высовывает голову на станциях, съедает пирожок, жадно пьет воду из стакана и прячет голову под своей крышкой.

В отеле, встряхнувшись, облизавшись, оглядевшись, она совершает традиционный обход квартиры и прыгает на кровать графини, где после приличного ужина, не будучи никогда навязчивой, проводит ночь.

Таким образом, она ехала из Рима в Неаполь, из Неаполя в Сорренто, из Сорренто во Флоренцию и из Флоренции в Париж. Только между Асти и Турином случилось серьезное происшествие.

Много багажа решили отправить вперед. Корзинка Синьорины оказалась вместе с багажом. Хватились, когда садились в вагон. Поезд тронулся; никак не заполучить назад Синьорину. Утешались мыслями, что это удастся сделать в дороге на станции, где уже находился багаж. Но скорый поезд не останавливался на этой самой станции. Проскочили ее без остановки, к великому отчаянию графини, которая тогда только заметила, какое место заняла Синьорина в ее сердце. На следующей станции сделали ставку на телеграф и послали курьера, написали начальнику станции и начальнику телеграфного отделения. Послали 100 франков, чтобы компенсировать причиненное служащим беспокойство, и 50 франков на кормление Синьорины, воззвали, наконец, к дому парижских Ротшильдов взять под контроль ее переезд.

Синьорина приехала через два дня, после приезда графа и его устройства в отеле «Трех Императоров»; она прекрасно перенесла свое одиночество, как кошка, знающая себе цену и знающая, что ею будут заниматься. Она прошлась по салонам богатого банкира, не обольщаясь их роскошью, и, может быть, впервые с радостью вернулась в корзину, когда ей объявили, что она покидает дворец на улице Лаффитт.

Прибыв в отель, Синьорина сделала свой обязательный обход и, как обычно, направилась искать отдохновения на кровати графини от треволнений, соединенных в этот раз со столькими терзаниями нравственного толка.

История двух других животных короче и содержит менее волнующие перипетии.

Мышка ― Petite Sourie (фр.), это ― терьер самой мелкой породы. Черный, без единой белой шерстинки. Во время пребывания графа в Париже, он прикатил из Лондона в качестве подарка от молодого англичанина, мистера Деринга, с которым граф повстречался в Риме. Англичанин тогда возвращался с Голубого Нила, проделав путь в 200 лье вверх по реке от Хартума, после удачной охоты на слона, гиппопотама, страуса, крокодила и газель; как все, кто достигал 8-7 градусов широты, он слышал много разговоров о единороге, но там его не увидел. До путешествия на Голубой Нил он побывал в Лахоре, Дели и Бенаресе.

Что касается Черепахи, кличка которой ― обыкновенный русский перевод слова la tortue (фр.), она была куплена у Шве для пущей забавы Саши. Это существо было и сегодня остается довольно унылым, неразговорчивым, забивающимся в угол, молча гложущим листок салата-латука и кружок морковки ― свою воздержанную пищу.

Теперь, как я познакомился с графом, графиней, незаменимым универсалом Дандре, доктором Кудрявцевым, профессором Рельчанским, знаменитейшим маэстро, мадемуазель Александрин, Сашей, мадемуазель Элен, мадемуазель Аннетт, поэтом Полонским и чародеем Даниелем Хоумом? Это то, о чем мне остается рассказать, дорогие читатели, также как о причинах моего путешествия в Россию, которые весьма рад изложить вам во всей их незатейливости; слыхал, что вам их уже назвали, уверен в этом, ― будто я еду в Санкт-Петербург с намерением сделать пьесу для Французского театра и в надежде удостоиться ордена св. Станислава, то есть наговорили того, что никак не соответствует истине, слово чести! Повествование будет кратким.

В период своего могущества Хоум часто просил, или чтобы его мне представили, или чтобы я поприсутствовал на его сеансах; ни в том, ни в другом я никак не мог пойти ему навстречу не потому, что не испытывал большого соблазна, а по причине моей непрерывной работы; я даже слышать не хотел о знаменитом иллюзионисте, когда один из моих добрых друзей, вернее, два моих добрых приятеля ― граф де Сансийон и Делааж^[31] пришли повидаться со мной и сказали:

― Завтра, кстати, везем вас к Хоуму.

Дорогие читатели, позвольте прерваться, чтобы представить вам месье графа де Сансийона, одного из наших самых изысканных, умных и честных дворян. Ему предстоит совершить путешествие со мной по Волге, Уралу, Каспийскому морю, Кавказу, Крыму и Дунаю; пока он дома. Некоторые дела семейного порядка задержали его в Париже, но он должен присоединиться ко мне, и мы его вскоре ждем.

Что касается Делаажа, то вы его знаете, не так ли? Он автор многих книг в области оккультных наук; его книги вызвали в свете легкий шум.

Итак, Сансийон и Делааж сказали мне: «Завтра берем вас к Хоуму».

― Приходите с ним обедать ко мне, ― ответил я.

Предпочитаю такую меру защиты; как все великие труженики, ничего так не боюсь, как риска выбиться из колеи в течение дня, что, впрочем, не мешает мне выбиваться из нее 50-60 раз в день; выходит, самое рациональное ― регулярно обедать: обильно или скромно, с удовольствием или без, долго или наскоро; обычно за столом мне представляют того, кого мне хотят представить и кого устраивает такая форма приема. Именно с этой целью я позволяю распространяться моей репутации отменного повара.

Сансийон, Делааж и Хоум прибыли-таки ко мне на следующий день в 6.30, и знакомство состоялось за крепким бульоном ― консоме, рецепт которого я вам на днях сообщу. Поскольку я совсем не хотел говорить с Хоумом о его прошлом триумфе в городе и при дворе из боязни, что сознание нынешней беспомощности скажется на его пищеварении, направил разговор на главу о его путешествиях, и он вспоминал о Риме, Неаполе и Флоренции. Он рассказал мне тогда, как познакомился в Риме с графом и графиней Кушелевыми, как был помолвлен с сестрой жены графа; потом он добавил застенчиво, что граф и графиня, прознав, что он едет обедать ко мне, объявили ему свое желание познакомиться со мной.

― Пусть граф и графиня Кушелевы окажут честь отобедать у меня, ― ответил я, верный своим принципам, ― и я познакомлюсь с ними, как познакомился с вами.

― Не будет ли более учтиво для вас пригласить их лично?

― Прекрасно, мне было бы лестно быть представленным в отеле «Трех Императоров» завтра.

― А почему не сегодня вечером?

― Потому что сегодня мы с вами расстанемся, очень надеюсь, не раньше 11 часов или в полночь.

― Это лучшее время для визита к графу и графине, которые ложатся только в 6 часов утра; нам можно появиться у них и в 11 часов, и в полночь; отсюда ― возможность сегодня не расставаться. Я повернулся к Делаажу, который входил в число друзей дома. Он подтвердил, что время подходящее, и визит уместен.

― Этим вечером мы представляем месье де Сансийона, ― добавил Хоум, ― и одним камнем поразим две цели.

Я не стал интересоваться, какой из них меня считали, первой или второй; я принял предложение. В тот же вечер нас представили графу и графине.

Я вышел из отеля «Трех Императоров» в 5 часов утра, раз и навсегда обещая себе больше не посещать места, откуда выходишь в такое время. Я вернулся туда же на следующий день и вышел в 6 часов. Вернулся и на послезавтра и вышел оттуда в 7 часов утра. Конечно, в этом колдовском салоне были Сивори, играющий на скрипке, Ашер, играющий на фортепьяно, и Мери^[32], который рассказывал. Но все это не двигало вперед мои романы. Я не возвращался к ним трое суток.

На третий день за мной прислали экипаж; Хоуму и Сансийону было поручено схватить меня за шиворот и доставить, хочешь ― не хочешь, в отель «Трех Императоров». Я не сомневался в провале этой затеи и решил организовать оборону по типу Трои или Севастополя. Но человек слаб: я вздохнул и последовал за двумя моими жандармами.

Мимоходом отметим факт, способный показать, что Хоум не лишился своего могущества настолько, насколько нравится ему об этом говорить. Мы ехали вниз по Амстердамской улице в пароконной коляске; Сансийон и я сидели на заднем, а Хоум ― на переднем сиденье. Вдруг услышали шум, как если бы за нами двинулась громовая колесница. Я привстал и посмотрел назад. Некий обыватель, чья лошадь ― все возможно ― бешено понесла, вихрем летел по Амстердамской, угрожая таранить нас. Я крикнул нашему кучеру:

― Вправо, вправо!

Беря вправо, он избегал столкновения. Но он не мог понять, в чем дело, и крик мой становился все громче.

― Ничего не бойтесь, ― спокойно ободрил Хоум, ― вы со мной.

Он еще не окончил этой заверительной фразы, как обыватель зацепил наше заднее колесо и развернул нас ― экипаж, лошадей и кучера ― в сторону, диаметрально противоположную направлению нашего движения. Наступил тревожный момент взглянуть с полуоборота направо; затем, убедившись, что Хоум, Сансийон, экипаж, кони, кучер и я целы и невредимы, я повернулся посмотреть, что сталось с обывателем.

Он низвергся на левый тротуар, его лошадь лежала четырьмя подковами вверх, кучер без сознания простерся на мостовой. Мы же легко отделались: ни единой царапины.

Мы прибыли-таки в отель «Трех Императоров». Вечер проходил очень живо, как никогда прежде. С моим появлением граф и графиня встали, подошли ко мне, усадили меня в кресло, сами уселись справа и слева от меня.

― Месье Дюма, ― обратился ко мне граф, ― мы заметили, что для вас утомительно возвращаться к себе в шесть часов утра.

― Должен признать, граф, ― ответил я, ― что это выбивает меня из колеи.

― Ну что ж, ― сказала графиня, ― сегодня мы позволим вам уехать в полночь.

― Очень рад это слышать, графиня: что вы хотите! Поденщина!

― Но с одним условием, ― сказал граф.

― Каким?

Ответить на это взяла на себя труд графиня:

― Таким, что вы едете с нами в Санкт-Петербург.

Я так и подпрыгнул, настолько мне это показалось диким.

― Скачите, скачите, ― сказала графиня, ― другого мы и не ожидали.

― Но это невозможно, графиня.

― Почему невозможно? ― спросил граф.

― Что за вопрос! Вы едете в следующий вторник, то есть через пять дней; и вы хотите, чтобы за пять дней я приготовился к подобному путешествию, каким образом? Тем более, ― добавил я, обращаясь столько же к собеседникам, сколько к самому себе, ― если бы я поехал в Россию, то не ради одного Санкт-Петербурга.

― И вы были бы правы, ― сказал граф. ― Санкт-Петербург ― град Петров, но еще не Россия.

― Нет, ― продолжал я, ― еще я хотел бы отправиться в Москву, Нижний Новгород, Казань, Астрахань, Севастополь и вернуться по Дунаю.

― Все складывается как нельзя лучше, ― подвела итог графиня, ― у меня есть имение под Москвой, в Кораллове; у графа есть земли под Нижним, степи под Казанью, рыбные промыслы на Каспийском море, вилла в Изаче. Все это станет для вас временным пристанищем площадью 200 на 200 лье.

Заявление графини вызвало головокружение у путешественника, который в Париже всегда висел на волоске, притом самом слабом из всех ― женском.

― Графиня, ― ответил я, ― прошу три дня на размышление.

― Даю вам три минуты, ― сказала она. ― Или вы будете дружкой Хоума на свадьбе, или мы отказываем ему в руке моей сестры.

Я поднялся, вышел на балкон, задумался. Взвешивал свое намерение отправиться в Грецию, Малую Азию, Сирию и Египет. Учитывал, что Мазлин испросил пять месяцев на постройку нашего судна. Сознавал, что не может быть ничего более интересного, чем вояж в Россию в сложившихся обстоятельствах. Понимал, наконец, что это было безумием, на которое, чего очень боялся, я решился.

По истечении двух с половиной минут я вернулся к графине.

― Все в порядке? ― спросила она.

― Все в порядке, графиня, ― ответил я. ― Еду с вами.

Граф пожал мне руку. Хоум бросился мне на шею.

* * *

Таким образом, дорогие читатели, я еду в Санкт-Петербург, Москву, Нижний Новгород, Казань и Астрахань, на Кавказ и в Крым, в Одессу и Галац.

Я уже нахожусь в Санкт-Петербурге. Удастся ли завершить путешествие? Человек предполагает, бог располагает!

Теперь начнем рассказ о самом путешествии; все, что ему предшествовало, только пролог. Вначале поведаю вам, как я отправился из Парижа в Санкт-Петербург. Это будет не трудно. Стоит лишь представить вашим глазам, дорогие читатели, мои письма сыну, на что я заручился его согласием. Возможно, среди них вы найдете и некоторые из его ответов, конечно, если они не будут слишком горячими.

В Россию

«Берлин

Отель «Римский»

18 июня, пятница

Месье Александру Дюма-сыну

Одиннадцать с половиной вечера, и я беседую с тобой, находясь в ванной. Ты думаешь, что я в воде: нет, на матрасе; ты думаешь, что я принимаю ванну: нет, просто лежу и неплохо отдыхаю, ей-богу! Лучше, чем заведено в Германии.

Ты видишь, что почти в 250 лье от Парижа привычки уже иные; что же будет со мной в 1000 лье от него? Но, спросишь даже ты, такой невеликий охотник до расспросов, каким являешься, почему это я, отец, в столице Пруссии улегся в ванной, а не лег в кровать. И не проси рассказать про исход дела, пока не узнаешь его сути. Дочитай это письмо до конца и увидишь, что самые простые и естественные причины могут быть чреваты весьма сложными последствиями.

Ты знаешь, что мы уезжали во вторник вечером, после того, как ты прибыл нас проводить в путешествие по железной дороге, и после того, как мы обнялись, прежде чем я поднялся в вагон, одним из тех крепких объятий, какие бывали у нас время от времени, даже когда никто из нас никуда не уезжал, затем, несмотря на предостережения начальника вокзала и новые стенания Делаажа, ты проехал примерно 30 шагов на подножке нашего купе и, спрыгивая на ходу, рисковал свернуть себе шею; только потом, наконец, когда ты увидел, что едешь, рискуя остаться с нами не до Санкт-Петербурга, но, по меньшей мере, до станции Понтуаз, ты решился спрыгнуть. В последний раз я крикнул тебе: «Береги себя и думай обо мне!» Ты услышал меня? Сомневаюсь.

Но бог услышал меня, в этом я уверен. Когда расстаются на день перед дорогой в десять лье, уже полагаются в чем-то на бога, как водится среди любящих его людей, и ― тем более при разлуке на три месяца, перед дорогой в три тысячи лье.

Итак, ты остался там, провожая взглядом бег нашего чудища, называемого скорым поездом, и через несколько секунд потерял нас из виду, поглощенных, как были, зевом каменного свода. Пусть бог забудет меня и думает о тебе, друг мой; ты еще молод, у тебя есть будущее, а я уже стар и являю собой лишь прошлое. Но так же, как я любил тебя в прошлом, той безмерной любовью, которая ведома только сердцу отца, буду любить тебя и в будущем, каким бы оно ни было. Ступай же с богом, мой мальчик! Как говорили наши старые друзья или, вернее, наши старые враги ― испанцы.

С этим вздохом, что соединил в себе сожаление и молитву и вырвался прямо из сердца, вернемся к нашему путешествию, о котором хочу рассказать тебе во всех деталях. И если иногда я заговорю о том, что тебе известно, если повторюсь, ты должен понять, что это предназначено не только тебе, но и тем, кто прочтет мои беседы с тобой…

* * *

Ты оставил нас в вагоне, где были граф, графиня, Дандре и я. Кроме нас, четырех разумных животин, в этом же вагоне ехали животные, подвластные инстинкту, два младших брата, два кандидата в люди, как называет их наш дорогой добряк Мишле, две собачки, откроемся, наконец: Душка ― Petite Ame и Мышка ― Petite Sourie. Шарик ― на коленях Луиз. Синьорина ― в своей корзинке. Черепаха ― в коробке из-под варенья. Ни Шарика, ни Синьорины, ни Черепахи власти не заметили. Все трое проскочили контрабандно. Только Душка и Мышка имели право открыто показаться с билетами на ушах, как студенты в дни премьер в театре «Одеон».

По пожеланию графа и графини, вокзальный служащий от собачьего департамента, после предъявления билетов на Душку и Мышку, не стал чинить никаких препятствий, чтобы впустить их к нам в вагон вместо положенной изоляции в боксе.

Нужно принять к сведению, что мы целиком оплатили вагон, где находимся, а также оба соседних. Сопровождающий меня Муане, который прибыл прямо из Марселя, чтобы отправиться в Санкт-Петербург, едет с доктором, педагогом, магом и маэстро в переднем вагоне относительно нашего. Мадемуазель Элен, мадемуазель Аннетт, Саша, Аннушка и Луиз ― в вагоне за нашим. У них находятся Шарик, Синьорина и Черепаха. Миссам поехал вперед, чтобы организовать нам хороший завтрак в Кельне. Симон и два писателя едут, не знаю, где.

Наступила удушающая: жара. Но Дандре, человек необычайно предусмотрительный, распорядился приготовить три корзины: одну с шампанским и водой со льдом; другую с жареными цыплятами, крутыми яйцами, колбасами и бордоским вином; третью, наконец, с фруктовой коллекцией винограда, персиков, абрикосов и миндаля.

Не спеши жалеть нас, друг мой, прибереги свое сострадание до того времени, когда я буду путешествовать по Волге, когда стану лагерем в донских степях.

На станции Понтуаз ужинали, на станции Грий выпили содовой, в Компьене заснули. Ты знаешь, как сплю я во время езды по железной дороге, и, значит, не удивишься, если не поведаю тебе никаких подробностей, как спят другие. Я был разбужен служащими бельгийской таможни, их словами, произнесенными по-французски, знакомыми тебе:

― Всем пассажирам пройти в таможню; ничего не оставлять в вагоне; как вам известно, все подлежит досмотру.

Это предложение подтвердил мне текст большого плаката в самом здании: «Здесь подвергаются досмотру все вещи без исключения, кроме одежды на пассажирах».

Мое имя, оттиснутое на дорожном сундуке и саке с постелью, произвело свое обычное впечатление: удовольствовались только спросить, не имею ли чего заявить, и, после моего отрицательного ответа, таможенник шлепнул печать на мой багаж, не менее таинственную, чем иероглифы, разгаданные Шамполионом, изволив сказать:

― Пропустите к выходу месье не только с вещами, которые он носит, но также с вещами, которые он несет.

Для этого достаточно просто печати, и я вынужден предположить, что язык таможни так же прекрасен и емок, как турецкий Мольера, позволяющий при малом количестве слов в нем говорить о многом.

Часом позже мы снова были в вагоне и покатили к станции Экс-ла-Шапелль. Все шло хорошо до станции Вервье, то есть до прусской границы.

Там начались наши мытарства или, скорее, мытарства Дандре. Там в дверях возникло явление, чтобы спросить наши билеты. Дандре предъявил четыре наших билета.

― С вами собаки? ― спросил прусский служащий.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности