Об очерках Дюма о путешествии в Россию 2 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 56Следующая ⇒

Среди вершения этих первых актов настал момент отдать последние почести императрице. И Павел задумал это сделать в отношении двоих.

На протяжении 34 лет никто, разве лишь совсем шепотом, не произносил имени ― Петр III. Павел I отправился в монастырь св. Александра Невского^[23], где был погребен отец, спустился в склепы и велел одному старому монаху показать неизвестную ему отцовскую могилу, распорядился, чтобы ее открыли, опустился на колени перед останками, стянул с руки скелета перчатку и поцеловал руку три раза; затем, после долгой и благоговейной молитвы у гроба, велел поднять его в храм, приказал служить у этого гроба те же службы, что служили у тела Екатерины во дворце, и ― последний урок возвращения к житейским делам ― он повелел надеть траур по убитому самим его убийцам, по крайней мере, тем из них, кто еще был жив. Но прежде Павел распорядился короновать своего отца в гробу ― ведь Петр III так и не был коронован ― и перевезти его во дворец, чтобы поставить рядом с телом Екатерины; а оттуда останки двух суверенов, столь ужасно разлученных при жизни и так странно соединенных после смерти, были привезены в крепость, помещены рядом на помосте, к которому в течение недели народ, движимый религиозным чувством, и придворные, гонимые собственной низостью, ― все приходили приложиться к руке императрицы и гробу императора. Но у погребального подножья Павел I забыл, казалось, о благоразумии, которым отличались его первые акты. Изолированный от общества, тоскующий в своем гатчинском дворце, не получивший такого воспитания, какое способно окрылять возвышенными идеями, и, возможно, не зная, чем заняться, он забавлялся множеством военных побрякушек, собственноручно начищал пуговицы своей униформы и натирал до блеска пряжки своих ремней. Там он надумал кучу изменений в военном наряде и поспешил их реализовать. Сначала он изменил цвет русской кокарды, которая, будучи белой, представляла собой мишень для вражеских ружей; она стала черной с желтым окаймлением; изменил форму султана головного убора, высоту сапог, количество пуговиц на гетрах; учредил ежедневный военный смотр во дворе того же дворца в три часа после полудня, окрещенный им как вахтпарад, который стал не только его самым важным царским делом, но еще и точкой отсчета для всех государственных дел. На этом параде он отдавал приказы, оглашал отчеты (сообщения) и свои указы, заставлял офицеров ему представляться; для этих парадов он изобрел кожаные панталоны, которые, летом и зимой, солдаты могли их надеть, только размочив, и которые, высыхая, очерчивали телесные формы как трико; на этих парадах, наконец, видели его между великими князьями Александром и Константином ― великий князь Николай был еще слишком мал ― изо дня в день, как бы ни было холодно, бравирующего и в 20-градусный мороз без шубы, с непокрытой головой, плешивого, с замерзшим носом, постукивающего нога о ногу, чтобы согреться, с заложенной за спину одной рукой, отмахивающего тростью попеременно вверх-вниз другой рукой и выкрикивающего при этом: «Raz, dwa! Raz, dwa! ― Une, deux! Une, deux!»

Как-то на таком вахтпараде один полк показал плохую выучку, Павел приказал повторить маневр; а когда злополучный маневр был выполнен с тем же успехом, что и первый раз:

― Рысью! ― крикнул Павел. ― И в Сибирь!

И полк, что умел лишь слепо повиноваться, с полковником во главе покинул плац этого дворца и направился в Сибирь, куда и попал бы, если бы не был остановлен в пути, если бы курьер не догнал его в 24 верстах от Санкт-Петербурга и не доставил контрприказ.

Но роскошные реформы Павла не ограничивались солдатами, которых он одевал и раздевал как марионеток; часто они распространялись и на горожан.

Французская революция была для Павла черным быком; а ведь французская революция ввела моду на круглые шляпы, и ему этот вид головного убора внушал ужас; поэтому в одно прекрасное утро появилось его распоряжение. Запрещалось показываться на улицах Санкт-Петербурга в круглых шляпах. Захваченные врасплох буржуа имперской столицы либо не имели под рукой треуголок, либо, из-за предпочтения круглых шляп, не поменяли головной убор так быстро, как того хотел император; тогда император, который любил проворное исполнение его распоряжений, в начале каждой улицы разместил посты казаков и полицейских с приказом срывать шляпы со строптивцев.

Сам он во время этой операции, к счастью, нацеленной против шляп, а не против голов, объезжал улицы Санкт-Петербурга в санях, чтобы видеть, как выполняются его приказы.

После одного такого объезда он возвращался во дворец, когда заметил англичанина, который или находил, что шляпа очень ему к лицу, или решил, что указ о шляпах ― покушение на свободу личности, и, отстаивая привилегии своей нации, не захотел расстаться с собственной и носил, по меньшей мере, так казалось, круглую шляпу.

Император останавливается и велит офицеру немедленно снять головной убор с нахального островитянина, позволяющего себе бравировать шляпой аж на Адмиралтейской площади. Офицер срывается в галоп, стрелой летит в сторону виновного и находит его в подобающем виде ― с треуголкой на голове. Разочарованный всадник поворачивает назад и возвращается доложить об этом императору. Император берется за лорнет, наводит его на англичанина. На том круглая шляпа. Офицер отправляется под арест и приказ ― сорвать с головы бунтовщика круглую шляпу ― получает адъютант. Адъютант демонстрирует такое рвение, как если бы речь шла о взятии редута, но через пять минут возвращается и утверждает, что на англичанине надета треуголка. Адъютант тоже отправляется под арест, как и офицер до него. И вот генерал берется выполнить поручение, которое только что оказалось фатальным для двух его предшественников; император делает знак, что согласен. Генерал бросает коня в галоп, ни на миг не отрывая глаз от того, к кому он послан. Но то ли взор, устремленный в одну точку, то ли сам он становится жертвой миража, но ему кажется, что, по мере того, как он приближается, злополучный головной убор меняет свою круглую форму на треугольную. В самом деле, когда генерал оказывается рядом с англичанином, на голове того красуется треуголка. Но на этот раз генерал желает выяснить все до конца; он хватает англичанина и препровождает его к саням императора. И тогда все разъясняется.

Англичанин, чтобы примирить свою национальную гордость с требуемой от него данью уважения к суверену земель, по которым он путешествует, заказал себе французскую шляпу, которая под воздействием внутренней пружины стремительно меняет запрещенную и принимает легальную форму. Император нашел идею оригинальной, простил офицера и адъютанта и, к большому удовлетворению англичанина, разрешил тому снова надеть головной убор.

За распоряжением о шляпах последовало распоряжение об экипажах.

Однажды утром император издал указ, запрещающий запрягать лошадей по-русски, то есть так, когда форейтор садится на лошадь справа, а слева от него ― еще одна. Две недели были даны владельцам колясок, ландо и дрожек, чтобы обзавестись немецкой упряжью. Через две недели полиция получила приказ рубить постромки экипажей, не соответствующих нововведению. Впрочем, реформа не задержалась на уровне лошадей и экипажей, она поднялась до кучера. Извозчики получили приказ одеваться на немецкий манер, стричь бороду и, к их великому стыду, пришивать к вороту своей одежды хвост, что всегда оставался на месте, хотя голова поворачивалась вправо и влево.

Один офицер, который не успел приспособиться к новому предписанию, предпочел пешком отправиться на вахтпарад, чем прогневать императора видом запрещенного экипажа. Закутавшись в шинель, он шел за солдатом, несшим его шпагу. Павел повстречал офицера и солдата, сделал офицера солдатом, а солдата офицером.

При Екатерине порядок, восходящий к самым древним временам, повелевал, чтобы всякий, кто встречает на пути императора или царевича, спешивался бы, если ехал верхом, выходил бы из экипажа, если ехал в экипаже, и, какой бы ни была погода ― раскалена ли зноем или покрыта льдом мостовая, идет дождь или снег, мужчина падал бы на колени, женщина делала бы реверанс. Екатерина это правило отменила. Павел его восстановил. Следствием этой новой меры стали два довольно серьезных события.

Один высший офицер, кучер которого не узнал экипаж императора, посреди улицы был арестован, обезоружен и на две недели отправлен под арест. По истечении этого срока, когда ему хотели вернуть шпагу, генерал отказался ее принять, заявляя, что его шпага ― почетное оружие, врученное ему великой Екатериной, и никто не имел права его отнимать. Император осмотрел шпагу, убедился, что и в самом деле она была золотой и усыпанной диамантами. Тогда он пригласил генерала, лично вручил ему шпагу, заверивши, что не держал на него никакого зла, но, тем не менее, приказал ему в 24 часа отбыть в армию. Все закончилось благополучно, но так получалось не всегда.

Один из самых отважных армейских бригадиров ― мёсьё де Ликавов, находясь за городом, заболел, и его жена, не желая никому перепоручать поиск лекарства в Санкт-Петербурге, с рецептом медиков на руках сама отправилась в город, ничего не зная об указе, объявленном в их отсутствие. Несчастью было угодно, чтобы она встретила императора, который совершал прогулку верхом на коне, и, по неведению, продолжила путь, не воздав ему ожидаемых почестей. Император послал офицера вдогонку за экипажем. Кучер и трое пеших слуг были отданы в солдаты, а графиня была препровождена в тюрьму. Граф умер от потрясения, узнав эту новость, а графиня сошла с ума, узнав о смерти мужа.

Во дворце был объявлен не менее суровый этикет. Каждый придворный, допущенный к целованию руки, должен был звучно чмокнуть ее губами и заставить зазвенеть пол под своим коленом.

Князь Георгий Галицын [Голицын], кто вел род от старых литовских князей, и чья фамилия известна со времен Михаила Ивановича Булгакова, получившего прозвище де Галицын (от gantelet, galitza ― латная рукавица), считающий своим дом, из которого вышел сын герцога Гольштейнского и принцессы Анхальт-Цербстской, не придав своему поцелую достаточно высокого, а полу под коленом ― достаточно сильного звучания, был отправлен под арест на месяц.

Среди всевозможных фантазий царя была одна такая, которая вновь выводит нас на графа Кушелева-Безбородко: приказать бездетному Безбородко выдать замуж племянницу за графа Кушелева, бывшего вместе с ним в гатчинском изгнании. Свадьба состоялась. Потом, когда Безбородко умер бездетным, и когда умерли его брат и бездетный сын брата, сын графа Кушелева и мать князя Безбородко соединили судьбы родов Безбородко и Кушелевых. Так началась большая судьба графа Григория Кушелева, окна которого до 6 часов утра бросали чересчур много света на площадь Пале-Руаяль.

* * *

Поясним теперь, как граф Кушелев и его семья оказались в Париже, в отеле «Трех Императоров».

Восемь месяцев назад граф Кушелев решил, что предпримет туристскую поездку по Польше, Австрии, Италии и Франции, тогда как его младший брат совершит турне по Греции, Малой Азии, Сирии и Египту.

Граф Кушелев сделал то, что на своем месте сделал Монте-Кристо: направил двухмиллионные векселя на имя Ротшильдов Вены, Неаполя и Парижа. Затем выехал.

Повез с собой только 12 персон.

Нечто, почти бесформенное, но более чего угодно похожее на муфту, таскалось за этими 12-ю персонами, и, в частности, за графиней. Это была редкостная по своей длинной шерсти собачка кингс-чарли.

Заставим продефилировать перед нашими читателями главных, а также второстепенных персонажей, познакомиться с которыми нас позвали.

Сначала, после графа и графини, по рангу родства, идут девушка 18 лет и 6-летний мальчик.

Девушка, скорее грациозная, нежели красивая, с безукоризненной фигурой и очаровательной улыбкой, приятного характера ― сестра графини.

Она помолвлена: это на ее свадьбу я приглашен. И я могу говорить об этом только с той сдержанностью и деликатностью, с какой говорить мне о померанцевом венке на ее голове в день, когда она пойдет к алтарю: зовут ее Александрин.

Мальчик ― чудо приятности и воспитанности. Никогда на него не натыкаются, никогда он не путается под ногами, никогда он не хватает вас за волосы, никогда не запустит игрушкой вам в голову, никогда не сунет вам палку в глаз, никогда не оглушит вас своим барабаном, никогда не утомит вас своими вопросами; он в том же салоне, что и вы: но где? никто этого не знает; он играет позади какого-нибудь кресла или под каким-нибудь столом, под каким-нибудь пиано.

Он за тем же столом, что и вы, но его никогда не слышно. Тотчас, как поест, встает из-за стола, исчезает, и его опять нигде не видно.

Я желаю того же всем, у кого бываю; более в своих интересах, чем во благо этих людей.

И вместе с тем он хорошенький! круглый как мяч, румяный, хоть зажигай от него, как брюньон [гибрид персика и сливы].

Во время разъездов не знают, с кем он: с мадемуазель Элен или с горничными. Его отыскивают смеющимся как бутон цветка, который только что раскрылся. Его зовут Александр и ласково Саша.

После родни, идет семья в том смысле, какой издревле придают этому термину. Во главе семьи шествует Дандре. Это ― директор каравана, le… Бог мой! Я забыл арабское слово… Дандре, судя по имени, французского происхождения, слегка позолоченного русским; он ― молодой человек 25 ― 26 лет, бросивший молодую жену и ребенка, чтобы последовать за графом Кушелевым. Он держит кассу, на нем лежат заботы о тратах, он следит за расходами и оплачивает счета. Во время путешествия постоянно, на всякий случай, имеет 100 тысяч франков на свое имя: никто не знает, что может случиться. Кроме этого, ему поручено направлять действия курьера, который хлопочет насчет лошадей, когда прибывают на почтовую станцию, заботится о местах в вагонах, если едут по железной дороге, изыскивает каюты, если едут пароходом. При трудных переездах Дандре занимается всем только сам: едет вперед, остальные приезжают следом за ним, и все в порядке.

Если на дороге воры, как это обычно случается в Италии, да и в других краях, то он договаривается и с ворами. Если попадается захудалая корчма, то он превращает ее в приличную. Если нет никакой, то он ее создает. Садятся в экипаж, вагон или на пакетбот ― находят там роскошный обед и вино для всех.

Граф говорит ему:

― Я видел отличное жемчужное колье (или: прекрасную бриллиантовую реку) у Лемоннье [Lemonnier]; возьмите 80 тысяч франков, мой дорогой Дандре, и доставьте удовольствие пойти купить мне это.

Графиня говорит ему:

― Мой дорогой Дандре, мне рассказали об одной бедной матери троих детей, ожидающей четвертого; у нее нет хлеба для первых трех и нет белья для следующего; возьмите пять тысяч франков и сделайте одолжение ― отнесите ей деньги.

Дандре, как это заметно, человек необходимый. Вместе с тем, это малый с изящным тонким остроумием, прирожденный рассказчик, живой и пылкий, и неутомимый путешественник. Он побывал в Персии и Турции, воевал на Кавказе; девять раз ездил из Санкт-Петербурга в Тифлис как канцлер казначейства при графе Воронцове. Граф Кушелев нашел его в Канцелярии Совета Министров и, будучи влиятельным, отбил его и у канцелярии, и у министров.

Во время путешествия, да и вне оного, Дандре мог бы положить в свой карман 100 тысяч франков одними только комиссионными, которые ему предлагали купцы и поставщики. Но Дандре смеется им в лицо, без сомнения, для того, чтобы показать им зубы, что очень хороши. Фат!

После Дандре идет доктор Кудрявцев. Доктор Кудрявцев ― человек 28-30 лет, чистокровный русский, не говорящий и не слыхавший ни слова по-французски; без единой претензии к своим больным на то, чтобы их лечить, и еще, я не уверен до конца, есть ли они у него. Граф нашел его во время одного из своих наездов из Москвы в Звенигород ― в город, который звенит. Он родился в Кораллове^[24], во владениях графини, и был простодушно оставлен там, где родился. Это ― медик-практик, простой человек, золотое сердце.

Доктор Кудрявцев, хотя далеко не кокет, не расстается с двумя вещами, каковые стали приложением к его персоне, и это длится уже какое-то время. Первая ― плед, который ему отдала графиня, и который он живописно обернул вокруг своего торса. Вторая ― трость с набалдашником из флакона графа, которой он развязно рубит воздух. Как получилась трость с набалдашником из флакона, спросите вы, дорогие читатели. Я вам сейчас это объясню, и вы увидите, что то, что вначале представляется чрезмерно сложным, на деле оказывается довольно простым.

Граф, очень нервный, всегда держал при себе флакон эфира. Однажды он разбил свой флакон. Кудрявцев подобрал осколки, как если бы поднимал раненого. Раненый был мертв. Тогда Kyдpявцeв сообразил, что старый флакон может пригодиться для новой трости. Он отделил от стекла золоченое покрытие, которое держалось с одной стороны с помощью пружины, а с другой ― с помощью шарнира; купил трость толщины горлышка флакона; насадил на трость оплетку, и получился набалдашник трости, черной эмали и украшенный узорами из пересекающихся линий. Этот набалдашник ― верх кокетства: открывается как флакон. Доктор поместил туда смоченный духами ватный тампон, и у него получились и трость, которая ему служила для франтовства, и курительница благовоний, от которой он вдыхал с наслаждением.

Доктор Кудрявцев был в Риме во время карнавала. Сначала он сохранял вид серьезного человека, каким был, очень презирал Дандре, выбирающего себе самые фантастические костюмы, но вскоре, увлеченный его примером, он смешался с толпой со своим пледом, тростью и приделанным носом; затем, всегда обернутый в плед и вооруженный тростью, рискнул обрядиться под пьеро (воробья); позже, не оставляя названных выше атрибутов, напялил на себя карнавальный костюм pulcinello (итал.) ― цыпленочка. Наконец, переходящий из животного в растительное царство, он был, благодаря непременному пледу и трости, крайне забавным кочаном капусты, морковкой, луковицей. Чтобы заставить его покраснеть до ушей, нужно было только напомнить ему об этих часах безумия, когда он растерял свои достоинство и ученость. Доктор Кудрявцев больше всего нуждался в том, чтобы об этом не смели и думать. Это он, кто возится с шишками, что набивает себе Саша, с мигренями графини, порезами мадемуазель Элен, мадемуазель Аннетт и горничных.

В то время не находится больных, кроме меня. Меня беспокоит фурункул размером с голубиное яйцо, посмевший ловко устроиться на моей правой скуле. Доктор, проявляя заботу, требует, чтобы я не трогал его во избежание заполучить шрам как у герцога де Гиза. Бог его слышит! В какой-то момент я боюсь, не пришлось бы отрубить мне голову, спасая остальное тело.

После доктора Кудрявцева идет преподаватель Бельчанский (или Рельчанский). Старый гувернер графа, которого он воспитывал; после, закончив с воспитанием графа, он остался в его доме. Это тип коллекционера. Из всего, что презирают, от чего отказываются и что ломают, он собирает коллекции. В Санкт-Петербурге, в зимнем доме графа, у него квартира на первом этаже. Эта квартира ― настоящая лавка старьевщика, где он собрал, не скажу ― все, но всего понемногу: инкрустированные сундучки с испорченными запорами; столы на трех ножках, к которым добавил четвертую; битую глиняную посуду Фаянса и Бернара де Палисси; поцарапанные, погнутые и обновленные эмали; картины, с которых сошел лак, подправленные и заново покрытые лаком; ткань ― испачканную, подвергнутую чистке и присоединенную к портьерам и покрывалам; на все это славный профессор расходует только терпение, сильный клей и неаполитанское мыло.

Однажды, когда профессор Бельчанский привезет всю коллекцию в Париж и передаст ее в торговый отель на аукцион, он заработает на этом 20 тысяч франков.

Смотр мужчин окончен, перейдем к женщинам.

Глава и теоретик ― мадемуазель Элен, давняя знакомая графини, подруга ее матери, почти мать девочке. Это ― любящее сердце, улыбчивое лицо, дух опеки и предупредительности. Это она распоряжается чаем. Она знает, кто любит его с лимоном или со сливками, кто предпочитает меньше, кто больше сахару. У нее найдется посуда для всякого гостя, по его комплекции и способностям; она поставила для меня ― большого любителя чая прибор, куда входило три чашки. Отрадно, что мадемуазель Элен не только счастлива, но и вид у нее счастливый.

После мадемуазель Элен, идет мадемуазель Аннетт.

Мадемуазель Аннетт взята на воспитание графиней. Моложе графини на 5-6 лет, она с 12 годков в ее доме. Это тип русской девушки: спокойная, кругленькая, свежая, безучастная и сама привязанность; маленькие глаза, маленький нос, маленький рот, толстые щеки и в целом приятная внешность. Она играет на пиано, хорошо говорит по-французски, танцует с удовольствием, но без увлечения. Скоро выйдет замуж за молодого художника Чумакова^[25]. Граф дает за ней 200 тысяч ливров приданного. Это она, согласно весу и мере, готовит чай, которым щедро угощает мадемуазель Элен.

Наконец, настала очередь ― в самом деле, нам нужно говорить в прошедшем времени; поскольку речь ведем лишь о персонах, прибывших с графом из Петербурга, ― наконец, настала очередь двух комнатных слуг ― Симона и Миссама, двух горничных ― Аннушки и Луизы, и, помимо них, двух писателей, которых я прежде никогда не видел и спросить имена которых мне не пришло в голову; сверх всего ― любимицы графини, собаки Душки, то есть Petite Ame (фр.) ― Маленькой Души.

Душка, как мы установили, существо женского рода из аристократического племени кингс-чарли. Ее привезли из Петербурга беременной, не будучи достаточно осведомлены о законности ее толстоты; одни приписывали этот результат псу из борзых, другие ― спаниелю. Рожала она в Вене; только там было установлено отцовство щенков: она принадлежала спаниелю. Потомство было безобразным. Чтобы не разбивать материнское сердце Дyшки, ей оставили ее четырех собак; только тогда, когда они достигли возраста самообслуживания, трех из них отдали друзьям графини, которые сделали мину, что находят их очаровательными, и лишь графиня ― за порог Вены, по всей вероятности, свернули им шею или приказали отнести их к Дунаю, чтобы твердо знать, что они больше не вернутся.

Мадемуазель Луиз, вторая горничная, укрывала четвертого щенка. Скажем только, что это был самый красивый или, скорее, наименее уродливый из четырех. По словам мадемуазель Луиз, он, должно быть, однажды станет моделью; de Dreux^[26] и Joseph Stevens^[27] придут просить на коленях позволить им сделать с него портрет: нечто вроде Аполлона или Антиноя среди собак. Те, кто знал его отца-спаниеля, утверждали, что это ― его фотография, то есть ― миниатюра собаки из «Обоза бедняка» де Виньерона. Кличка его Шарик, Petit Boule (фр.) ― Маленький Шар, Шарик.

Теперь с исторической достоверностью о том, как караван обогатился в дороге тремя новыми персонами из отряда двуногих, двумя ― из отряда четвероногих и черепахой. Трое двуногих принадлежали к роду человеческому; из четвероногих одно ― к собачьей, другое ― к кошачьей породе; черепаха ― к черепашьей.

Применяя контрудар, наши читатели, мы просим тех, кто впал в раздумье, не брать от термина двуногий того, чего не надобно; мы применяем классификацию, принятую естественной историей. Александр, Ганнибал, Цезарь ― полубоги в глазах Квинтия Курция, Тита Ливия и Светония. В глазах Бюффона, Кювье и Жоффруа Сент-Илера они ― двуногие. Тот, кто пишет эти строки ― двуногое; только оно действует больше руками, чем ногами, больше правой, чем левой, больше большим, указательным и средним, чем безымянным пальцем и мизинцем. Но оно не может сказать, как Платон, что оно есть животное на двух ногах и без перьев.

Теперь, когда гарантирована самая высокая восприимчивость, продолжаем, начиная двуногими: по месту и почет. Три новые персоны из рода человеческого: поэт Polovski [Полонский Яков Петрович, 1819―1898], маэстро Миллелотти, чародей Home (англ.) ― Хоум^[28].

А, дорогие читатели, вижу, как при имени Хоум у вас таращатся глаза и открываются уши! Будьте покойны, мы вернемся к нему. Возможно, не скaжем всей правды, но перескажем вам все, что он сам рассказал нам, присев на пороге лейтенантской каюты парохода «Владимир»^[29].

― А когда это будет?

― Немного терпения, и вы все услышите.

* * *

Может быть, вам кажется, что нам довольно далеко до того, чтобы отправиться в путь, и вы запаздываете, чтобы услыхать гудок локомотива; но, как-никак, нам предстоит проделать три тысячи лье ― треть кругосветного путешествия, только-то ― прежде чем снова мы окажемся вместе во Франции; это же вполне естественно, что я вас, как следует, знакомлю с моими компаньонами по путешествию.

Впрочем, сначала я драматург, а потом уже романист, и поэтому должен представить мои персонажи. Мне предстоит проделать с ними 800 лье, дорогу длиною, в три Франции: вдумайтесь в это. Итак, возвращаюсь к нашей теме.

Месье Полонский жил в Риме. Поэта и мечтателя, граф встретил его и в Колизее, и в соборе св. Петра. Они узнали друг в друге соотечественников. За границей соотечественники ― братья. Завязался разговор. У графа есть замысел ― основать в Санкт-Петербурге литературный журнал. Он сказал о своем журнале месье Полонскому и попросил его составить план издания. Месье Полонский принес его. Графа план устраивал и принимался в том случае, если месье Полонский принял бы руководство изданием. С этого дня он стал членом семьи и путешествовал вместе с графом.

Этот человек очарователен тем, что поэт и мечтатель, как Байрон, и рассеянный, как Ла Фонтен. Рассеянность, в частности, проявляется в отношении шляп, перчаток и брюк, что неосторожно соседствуют с другими его вещами, и так как он их себе в ущерб не находит, что происходит почти всегда, то обычно являет собою сына Аполлона.

Перейдем к другому сыну Аполлона.

Поэзия и музыка ― сестры, перейдем к маэстро Миллелотти. Это целая Илиада; ошибаюсь, целая Одиссея ― история маэстро Миллелотти. Вообразим себя Гомером этой захватывающей поэмы.

В Риме граф жил в «Минерве» примерно в таких же условиях, как в отеле «Трех Императоров», то есть с открытой дверью круглые сутки, с освещенным салоном ночь напролет и тратя от двух до трех тысяч франков в день, когда среди докучливых людей и паразитов, какие наваливаются на путешественников его типа, он угадал одного соотечественника. Этот соотечественник был композитором и создал оперу, рядом с которой «Вильгельм Телль» Россини, «Роберт-Дьявол» Мейербера, «Норма» Беллини, «Немая» Обера, «Лючия» Доницетти, «Дон Жуан» Моцарта и «Травиата» Верди мало что значат.

Он не хотел позволить соотечественнику ранга графа Кушелева-Безбородко проехать без того, чтобы не дать ему возможности испытать чувство гордости ― услышать оперу, превосходящую все созданные и будущие итальянские, французские, немецкие оперы. Граф имел неосторожность ответить: «Да, очень хорошо», вдыхая от своего флакона и выдергивая нитки из своего носового платка; занятия машинальные, поскольку для него они вошли в привычку. Раз данное согласие привело к повторению средневековой ситуации с бесноватыми, в тела которых вселились Бегемот или Астарта, неважно кто.

Трое суток длилось общение с Лазаревым ― так звали маэстро-петербуржца ― с пяти часов вечера до пяти часов утра. Все то время, что он не занимал свою руку, чтобы подносить съестное ко рту, жуя, он пел, мурлыкал, насвистывал свою оперу, разные отрывки из которой исполнял пальцами на пиано.

В интервалах между пением и исполнением неизменно говорил о концерте, который хотел бы дать, в котором сыграл бы куски своей оперы.

Маэстро Лазарев страшно раздражал графа, давшего ему в один прекрасный день 300 римских экю на концерт с условием, что тот больше не вернется и оставит его в покое. Маэстро прикарманил 1800 франков и исчез. Граф, было, уверовал, что совсем избавился от него, но как-то вечером, когда этого меньше всего ждали, произошло вторжение певиц и музыкантов в салоны графа. Всем заправлял маэстро Лазарев, держащий дирижерскую палочку в руке, как Аттила бич, которым он был вооружен, чтобы карать людей. За ним поспешал аккомпаниатор. Аккомпаниатор, направляемый маэстро Лазаревым, сел за фортепьяно; согласно грянули басы и скрипки; флейты и гобои дали ля; пианист выдал руладу; мадам Сприкия (сопрано), месье Паталуччо (тенор), месье Сапрегонди (первый бас) высморкались, и начался безобразный кошачий концерт. Это была знаменитая опера, призванная заставить померкнуть солнце Россини, Мейербера, Беллини, Доницетти, Моцарта и Верди. Мы сказали уже о нервной чувствительности графа. Вместо того, чтобы поступить как Иисус, который взял кнут и выгнал торговцев из храма, он попросту отправился спать в комнату, самую удаленную от салона.

Граф вышел, графиня нашла в себе силы остаться и оказывать гостям честь. Она смирилась, велела принести всем прохладительные напитки, возглавила ужин, аплодировала маэстро, благодарила певцов и музыкантов. Среди них она отметила аккомпаниатора, молодого человека 25-26 лет, который, несмотря на явный талант ― может быть, потому что он действительно обладал талантом ― был простым, скромным и выглядел бедным. Добрая, как добрые феи средних лет, не желающие видеть людские страдания, она подошла к нему, расспросила его, узнала, что он был одной-единственной поддержкой бедной матери и что он трудно зарабатывает на жизнь, аккомпанируя певцам в концертах. Она предложила ему приходить давать ей уроки пения: по два экю за урок. Артист согласился. Два экю, столько он получал за две недели. Он спросил, когда смог бы дать первый урок. Графиня, полагающая, что он спешил больше, чем она, показала нетерпение и назвала три часа после полудня следующего дня.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману