Об очерках Дюма о путешествии в Россию 3 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 4 из 56Следующая ⇒

На следующий день Миллелотти ― так звали артиста ― прибыл в назначенный час; но вместо того, чтобы брать урок, графиня велела ему играть польку за полькой. Живой музыкальный репертуар; Миллелотти играл до пяти часов вечера.

В пять часов объявили, что стол для графа накрыт. За стол усадили и Миллелотти. После обеда отправились прогуляться в коляске на виллу «Памфилия». Вернулись в полночь, устроились у фортепьяно. Граф, превосходный музыкант, оригинальный композитор, наиграл три ― четыре своих романса для Миллелотти, который их сразу освоил. Граф спел романсы и нашел, что никогда у него не было такого хорошего аккомпаниатора.

Ужинали в два часа ночи. Миллелотти хотел уйти, но его оставили ужинать. Оглушенный, восторженный и покоренный, Миллелотти оставил «Минерву» в пять часов утра. У него вырвали обещание прийти вновь на следующий день ― к двум часам. Он был далек от того, чтобы этим манкировать.

И снова началась жизнь, какой она была накануне. То же продолжалось и завтра, и послезавтра. Миллелотти был неутомим: играл польки, мазурки, кадрили, schottisches (англ.) – шотландские танцы, тарантеллы, мелодии, этюды; это была вечная музыка; это был луч гармонии в сплетении с лучами солнца, которое уже проникало в дом.

Настал день отъезда. Это было большим страданием для знаменитейшего; так в доме назвали Миллелотти. Поспешим сказать, что это огорчение разделяли все. Он стал чем-то необходимым с его длинными волосами под листву плакучей ивы, носом как клюв сокола, кроткими и грустными глазами, небольшой испанского вида шапочкой и манто а-ля Крисп. Что делали бы, когда больше не слышали бы чарующей мелодии, ставшей постоянным аккомпанементом жизни? Не было бы больше тела, которое остыло бы, осталось бы сердце: слезы стояли в глазах.

― Но, к делу! ― сказала вдруг графиня. ― Почему знаменитейший должен покидать нас так скоро? Кто мешает ему ехать с нами в Неаполь?

― К делу! ― сказал граф. ― Кто не дает вам отправиться с нами в Неаполь?

― В Неаполь! ― повторил знаменитейший со вздохом. ― Увы! Поехать в Неаполь ― стремление всей моей жизни.

― Тогда отправляйтесь в Неаполь, ― повторила графиня.

― Поехали в Неаполь, ― хором воззвал весь дом.

― Ma la madre?.. (итал.) ― А моя мать?.. ― заикнулся знаменитейший.

― Ба! La madre! Идите проститься с ней. Дандре проводит вас, и с этой стороны ничем больше вы не будете связаны.

Знаменитейший скакнул к фортепьяно и, как жизнерадостная птица, заставляющая внимать ее самому нежному пению, исполнил самую бешеную тарантеллу. Затем он взял свою испанскую шапочку, свое короткое манто а-ля Крисп и удалился из «Минервы». На Дандре была возложена вселенская обязанность следовать за ним. А ни у кого нет ног Дандре, когда речь заходит о том, чтобы совершить благое деяние. Он присоединился к знаменитейшему и обогнал бы его, если бы знал, где живет добрая женщина. Простились с ней, конечно, таким образом, чтобы она ничего не потеряла за время краткого отсутствия сына, и на следующий день уехали в Неаполь.

В Неаполе оставались месяц; месяц – в Сорренто. Это была весна, это был сезон цитрусов, это был рай земной. Знаменитейший помешался от радости: фортепьяно переводило на язык музыки его радость и заставляло умирать от зависти малиновок и соловьев.

Граф снял чудную маленькую виллу, в тот же момент населенную всем тем миром, всей той жизнью, какая ее окружала. Каждый вечер были праздники, иллюминация, фейерверки, и всегда в глуби этого, исходящей из угла салона, расправляющей крылья, реющей в высях как жаворонок и падающей до радостного Декамерона, рассыпающейся звонким жемчугом, была чарующая мелодия. Время от времени музыкант, который играл, вознаграждался общим или отдельным возгласом «Браво, знаменитейший!», впрочем, равно предназначенным как ему, так и другим.

Настал момент оставить Сорренто. Граф взял для себя одного ― когда я говорю «для себя одного», то имею в виду и его семью, ― пароход, что должен был доставить его прямо во Флоренцию и попутно завезти маэстро в Чивитавеккью.

Море было великолепным: на борту находилось довольно хорошее фортепьяно. Знаменитейший, как лебедь, который приготовился умереть, пустился в ревю своих самых печальных мелодий. Время от времени поднимались на палубу, чтобы приветствовать прекрасные звезды неаполитанского неба, которым предстояло сказать слова прощания, как и музыке знаменитейшего, ибо Флоренция уже не Неаполь. Между тем, на палубу музыка возносилась более нежной и подобно дымке рассеивалась вокруг судна. В волнах за кормой оставляли светящийся след, в воздухе ― след музыкальный. Словно разговор сирен о корабле, покидающем побережье Неаполя, чтобы отправиться на поиски Счастливых островов.

Прибыли в Чивитавеккью: это значило вернуться к реальности. Там снова на глаза навернулись слезы: жали друг другу руки, обнимались. Миллелотти доходил до трапа и возвращался к графу; заносил ногу в лодку и возвращался поцеловать руку графине.

― Но, наконец, ― сказал граф, ― почему бы вам ни ехать до Флоренции?

― Ах, Флоренция, ― сказал Миллелотти, ― никогда я не увижу Флоренцию!

― Едемте с нами, и вы ее увидите, ― оказал граф.

― Ma la madre? ― заикнулся Миллелотти.

― La madre? Вы дадите Дандре ее адрес, и Дандре ей напишет, или, скорей всего, вы сами напишите ей, прибыв, во Флоренцию.

― Ах, Флоренция! Флоренция!

― Пойдемте, едем во Флоренцию, ― повторил хор.

И один снял шапочку со знаменитейшего, другой стянул с него манто, все повели его к фортепьяно, усадили его на стул. Тогда одни пальцы протянулись к клавишам; и больше не было сумасшедшей тарантеллы, радостной польки, не было больше шумной мазурки, что искрится под руками знаменитейшего. Было последнее творение Вебера: грустное прощание… del figlio a la madre (итал.) ― сына с матерью.

Нужно ли говорить, что во Флоренции они больше не расставались, потому что не расстались в Риме, в Чивитавеккье, и не расставались больше в Париже, потому что не расстались во Флоренции?

Сегодня знаменитейший входит в состав семьи: Дандре поручено переписываться с la madre, и все будет хорошо до зимы. Только как вот в своей испанской шапчонке, куцем криспе^[30] на французский лад будет выбираться знаменитейший из зимы в Санкт-Петербурге, из 20-градусного холода, на это стоило бы взглянуть.

Ладно! Знаменитейшему мы отдали столько строк и столько бумаги ― вот, что ничего из этого не остается нам для Хоума. Но что вы хотите, дорогие читатели? Таково одно из редчайших явлений ― сердце, таково одно из самых прекрасных явлений ― искусство! Волшебство само по себе приходит только потом. Самый великий волшебник ― артист; самый великий некромант это ― добрый человек.

До свидания в сердце, до свидания в искусстве! Придите, дама магия.

* * *

После рассказа для вас о знаменитейшем маэстро, мы причалим вплотную сейчас к другой знаменитости: вызывателю духов, волшебнику, магу Хоуму.

Если вы не видели Хоума, то, по меньшей мере, слыхали о нем. Для тех, кто его не видел, я сейчас попытаюсь сложить его физический портрет; одному богу, который создает исключительных существ и который знает, зачем их создает, позволено творить его портрет духовный.

Хоум ― молодой человек или, скорее, ребенок 23 ― 24 лет, среднего роста, скудный телом, слабый и нервный как женщина. Мне приходилось видеть его падающим в обморок дважды за вечер, потому что я подвергался гипнотическому воздействию, сидя перед ним. Если бы я захотел загипнотизировать его, то усыпил бы одним взглядом.

У него белый, чуть розоватый, цвет лица и несколько веснушек. Волосы приятного теплого тона, уже не льняные, но еще не рыжие; глаза светло-голубые, брови выражены неявно, нос маленький и вздернут; усы того же цвета, что и волосы, прячут симпатичный рот с немного тонкими и немного бледными губами, которые не полностью приоткрывают красивые зубы. Его руки белые, женственные, очень беспокойные, нагружены перстнями. Держится элегантно, и хотя перенял наш костюм, почти всегда носит шотландскую шляпу с серебряной пряжкой в виде руки, вооруженной короткой шпагой и окруженной следующим девизом: Vincere aut mori (лат.) ― Победить или умереть!

Теперь о том, каким образом Хоум возвращался в Неаполь с графом? Почему переезжал из Неаполя во Флоренцию, из Флоренции в Париж с графом? Как оказался в отеле «Трех Императоров» на площади Лyвра с графом? Все это вы узнаете из чтения следующего рассказа.

Хоум ― Даниель Дуглас Хоум ― родился в деревне Каррер [Currer] близ Эдин6урга 20 марта 1833 года. Его мать, как водится в некоторых шотландских семьях, о которых нам рассказывает Вальтер Скотт, обладала даром второго зрения. Будучи в положении, она удостоилась видения и увидела сына, которым была беременна, сидящим за столом с императором, императрицей, королем и великой герцогиней. Видение стало реальностью 23 года спустя в Фонтенбло.

Семья была бедной и жила на обломки богатства, с остатков мануфактуры; но материнская любовь заменяет все. Ребенок был болезненным; никто не верил, что он может выжить; одна мать с улыбкой, в которой нельзя было усомниться, уверяла, что ему жить.

В бедном доме не было ни кормилицы, ни няни; но всегда спокойная в отношении достатка, как и за здоровье своего сына, мать уверяла еще, что его кроватка качается сама собой, и что она видела ночью двух ангелов, поправляющих его подушку. (Не нужно забывать, что я ничего не утверждаю: я рассказываю и вовсе не прошу, чтобы мне верили; мой девиз ― девиз месье Баранта в «Герцогах Бургундских» «Ad narrandum, non ad probandum» (лат.) ― «Не всегда истина то, что достойно рассказа»).

У сына в три года проявился тот же дар двойного видения, каким обладала мать; он увидел умирающую маленькую кузину на расстоянии 30 лье и назвал лиц, которые окружали ее постель.

― Ты не называешь ее отца? ― спросили его.

― Не называю, потому что не вижу его, ― ответил он.

― Посмотри хорошенько и, может быть, его заметишь.

Ребенок поискал его с минуту.

― Он в море, ― сказал он ― и вернется, когда Мери остынет.

Маленькая кузина, в самом деле, умирала, и отец появился, когда его дочь была мертва.

Годовалым его увезли из родной деревни, и он жил у своих тети и дяди в Портобелло ― маленьком морском порту возле Эдинбурга. В семь лет он уехал в Глазго. Когда мы говорим он уехал, легко догадаться, что это ― лишь речевой оборот. Собственная воля ребенка ничего не значила в этих передвижениях. Он жил в Глазго до 10-летнего возраста. Это был мечтательный и любящий одиночество ребенок. До 10 лет ни разу не выказал желания оказаться в обществе других детей, ни с кем не был в товарищах, не тянулся к играм своего возраста.

Из Шотландии поехал в Америку; из Глазго ― в низины Норвича [Norwich], штат Коннектикут. Там встретил подростка двумя годами моложе. Тому было 14 лет, и звали его Эдвин. Тесный контакт образовался между ними. Эта спайка носила странный характер. Мальчики выходили вместе и молча шли к лесу: в лесу расходились читать и встречались затем, чтобы поделиться друг с другом своими мыслями и высказать что-то вроде резюме по прочитанной книге.

Однажды Эдвин вернулся к Даниелю бледным и возбужденным.

― Ах! ― сказал он ему. ― Я только что прочитал нечто странное.

Это была история двух друзей, связанных, как и они, глубокой нежностью, которые дали клятву, написанную своей кровью, что первый из них, кто умрет, придет проститься с другим. Один из них умер и выполнил обещанное.

― Хочешь ли ты, чтобы мы сделали то, что сделали они, и чтобы мы попытали того же счастья, что и они? ― спросил Эдвин.

― Очень хочу, ― ответил Даниель.

Подростки зашли в церковь и поклялись, что первый из них двоих, кому придется умереть, явится к другому. Затем, чтобы во всем следовать примеру своих предшественников, каждый из них уколол себе вену иголкой и взял несколько капель крови, которые они смешали, и этой смешанной кровью написали загробное обязательство.

Семейные обстоятельства разлучили двух друзей. Хоум и его тетя отправились жить в Трою, штат Ньюпорт, за 300 миль от Норвича. Эдвин остался в Норвиче.

Прошел год. Однажды Хоум вернулся к себе поздно вечером и, войдя, не нашел уже ни огня, ни света; в опаске быть отчитанным своей тетей, он бесшумно проскользнул к своей спальне и свернулся калачиком в простынях. Едва он попал в постель, как открыл уже слипнувшиеся глаза, потому что услышал в квартире неведомый нарастающий гул. Яркий, несомненно, лунный свет проникал в спальню косым лучом. В этом не было ничего необычного, и молодой человек этому не удивился; но ему показалось диковинным, что на полу у его кровати плавал пар, который все больше сгущался. Мало-помалу из этого облака, что касалось пола и поднялось на высоту четырех ― пяти футов, выделился человеческий облик в виде бюста на пьедестале. У него было сходство с Эдвином; только молодой человек был крайне бледен: казался живым мрамором. Вскоре его глаза ожили и остановились на Хоуме, глаза которого, в свою очередь, не могли оторваться от видения; губы шевельнулись, и, хотя они не проронили ни звука, Хоум услышал, как эхо внутри себя, следующие слова:

― Даниель, ты узнаешь меня?

― Да, ― кивнул Даниель.

― Я выполняю обещание, данное нами друг другу. До свидания наверху!

И из облака протянулась рука, чтобы указать на небо.

Затем понемногу видение потеряло свои черты, бюст обратился в облако, облако ― в пар, и все исчезло.

На следующий день Хоум сказал своей тете:

― Эдвин умер.

― Кто тебе это сказал? ― спросила она.

― Он сам; явился ночью проститься со мной. Тетка, вся дрожа, с головы до пят, сказала ему, что он спятил, и приказала ему умолкнуть. Но назавтра узнала о смерти Эдвина.

Он являлся своему другу три дня, час в час, со времени, когда испустил последний вздох.

Они вернулись в Норвич в 1848 году; позднее, в 1849-м, приехала мать Даниеля, жить вместе с ним. Через некоторое время мать вынуждена была его оставить, чтобы съездить в Хартфорт. Хартфорт находился в 50 милях от Норвича. И вот как-то ночью повторилось явление света и пара; но на этот раз Хоуму явилась его мать. Он сделал усилие, чтобы заговорить и спросить ее:

― Мама, ты умерла?

И тогда в себе он услышал тот же самый голос, который сказал:

― Нет, нет еще; но сегодня в полдень я умру.

Потом все исчезло, и молодой человек уснул. Только утром видение оставалось настолько явственным, что он показался перед теткой в слезах.

― Да что с тобой? ― спросила ― она. ― Почему ты плачешь?

― Потому что моя мама умрет сегодня в полдень.

― Кто тебе это оказал?

― Она сама.

― Когда? Этой ночью.

― Да замолчишь ли ты? Накаркаешь! ― бросила тетка.

Молодой человек замолчал, но через день он узнал о смерти матери; она умерла ровно в полдень.

Все это лишь прелюдия к отношениям, которые Хоум должен был завязать с духами.

Некоторое время спустя после смерти матери, около 10 часов вечера, уже лежа в постели, он услышал тройной стук внизу, у своей кровати, потом еще три удара и еще три. Он никак не отозвался, но голос ему сказал:

― Это ― духи.

Он не сомкнул глаз всю ночь. Утром лежал бледный и утомленный; через несколько недель началось кровохарканье. Тетка звала его выпить чаю, но вместо того, чтобы пить чай, он сидел, грустно поддерживая голову обеими руками.

― Что с тобой? ― спрашивала тетка.

Он не осмеливался ей про это сказать; помнил, какое нехорошее воздействие оказали на добрую женщину два признания ей такого рода, которые он сделал.

Вдруг он слышит стук по столу, распрямляется и слушает. Его тетя слышала то же, что и он, и не было сил хранить молчание дальше.

― Что это такое? ― спросила она.

― Это ― духи, ― робко ответил молодой человек.

― Но и вы тоже, в вас вселился дьявол? ― спросила тетя.

Это вы тоже имело право быть высказанным.

Незадолго до этого две девушки по фамилии Фокс наделали много шуму в провинции, будучи во власти стучащих духов. Только их духи удовлетворялись стуком в них самих и никогда, подобно духам Xоумa, не поднимали столы, не передвигали мебель, не играли самостоятельно на фортепьяно, не делали руки горячими или холодными.

― Увы! ― ответил подросток на вопрос: «Вы тоже, в вас вселился дьявол?» ― Я про это ничего не знаю, но вот что со мной случилось минувшей ночью.

И он рассказал о том, о чем до сих пор молчал. Как только рассказ был окончен, тетка взяла перо и бумагу и послала за тремя священниками: баптистом, методистом и пресвитерианцем. Те прибыли вместе в три часа после полудня.

― В вас, что ли, вселился дьявол? ― спросил баптист.

Подросток ответил:

― Не знаю.

― Что вы предприняли, чтобы изгнать дьявола?

― Ничего, ― ответил совсем перепуганный подросток.

Тогда, видя, что он дрожит, к нему подошел пресвитер.

― Во всяком случае, успокойтесь, дитя мое, ― добро сказал он; ― если даже в вас дьявол, то не вы же его пригласили.

― Во всяком случае, ― сказал баптист, ― помолимся, чтобы его изгнать.

И трое священников обратились к молитве, но во время молитвы, после каждой фразы из нее, духи стучали, словно в насмешку над священниками. После молитвы, убедившись, что духи попались упорные, баптист решил обратиться к ним с вопросами. Уже имея опыт такого общения с духами девиц Фокс, он знал, как провести опрос. Вот что было предпринято, чтобы расспросить духов.

Если вы никогда не снимали с них следственных показаний, дорогие читатели, то научитесь, как это делать. Скажите потом, что мои книги не поучительны.

Если допрашиваемый дух отвечает одним ударом, то это означает нет. Если он отвечает тремя ударами, то это означает да. Если он отвечает пятью ударами, то это значит, что он просит азбуку. Когда просит азбуку, то это значит, что он хочет говорить. После этого собеседник духа задает вопрос и одну за другой называет буквы алфавита.

Он доходит до буквы, нужной духу для набора фразы, и раздается стук. Записывают на бумаге указанную букву. Так, буква за буквой, составляется фраза. Это ― ответ на заданный вопрос. Вопрос за вопросом, ответ за ответом, и получается полный допрос. Когда дух в хорошем настроении, ему предлагают карандаш, и он соглашается расписаться.

Вернемся к вопросам отца Мозеса; баптистского священника звали Мозес.

― Здесь ли душа моего отца? ― спросил он.

Послышался удар; то есть нет, как мы уже сказали, если следовать демоническому словарю.

― А душа моего брата? ― продолжал священник.

― Нет, ― повторил дух, стукнув еще раз.

Затем дух произвел пять ударов, прося азбуку и показывая таким образом, что, в свою очередь, намерен кое―что сказать. Заклинатель называл буквы по алфавиту и через пять минут работы получил следующий ответ:

― Как ты осмеливаешься спрашивать, есть ли тут души двух живых людей? Душ твоего отца и твоего брата здесь нет, потому что они живы, но души твоей матери и твоей сестры здесь.

И в самом деле, сестра и мать пастора умерли.

Заклинатель задумал смутить духа, спросив его:

― Как их звали?

Дух назвал обеих по именам, данным при крещении, и по фамилии. Священнику этого было довольно; он ретировался, уведя двух своих собратьев и заявив, что немощен, против подобных странностей.

Вы представляете себе, какой шум в городе вызвал этот сеанс. Священники, за исключением пресвитерианца, повсюду говорили, что в юного шотландца вселился бес, а для американцев видеть дьявола в обличье шотландца было захватывающим спектаклем. Просили показать молодого одержимого, предлагали заплатить за то, чтобы его увидеть; выстраивались в очередь перед дверью. Если бы тетка Хоума сумела воспользоваться случаем, то она разбогатела бы. Но нет; она была женщиной болезненной, нервной, беспокойной; она заупрямилась, заперла дверь и осталась бедной.

С появлением или, скорей, манифестацией духов молодому человеку стало лучше, кровохарканье прекратилось. Это улучшение было отнесено на счет демона. Тетка предпочла бы видеть, что болезнь продолжается; для нее племянник умер, ушел к дьяволу с его духами. Ясно, что в доме не было больше ни минуты покоя: воцарилась нескончаемая сарабанда ― пляска стульев с креслами, кроватей со столами, совков с каминными щипцами, жаровен с кастрюлями. Дьявол вселился не только в несчастного Хоума, но еще во всю мебель и утварь. Однажды утром тетка объявила, что не в силах больше этого выдержать и в тот вечер выставила Хоума за дверь. Чтобы сыграть шутку с духами, она сделала это на ночь глядя, когда дождь лил как из ведра.

Изгнанный теткой из дому, подросток попросил гостеприимства у соседа по имени Эли. Тот пожалел и впустил его; его и его кортеж. Первую ночь духи, которые, несомненно, боялись быть снова выставленными за дверь, вели себя довольно спокойно. Но со следующего дня не смогли удержаться, и кавардак возобновился. Мистер Эли решил удалить своего гостя в деревню. Подросток был совершенно пассивен; зависимый от других, он и не мог никак проявить собственной воли. Позволил поступить с собой, как было угодно, и уехал в деревню.

Там он провел месяц в окружении духов, живя в фамильярном, никем не нарушаемом общении с ними. Однако это положение farnient (итал.) ― ничегонеделания тяготило подростка или, вернее, молодого человека, ибо среди всего этого он достиг своего совершеннолетия. Он хотел чем-нибудь заняться, постараться помогать другим, развить в себе известную ловкость. Он понимал, что положение, в каком находится, не для него.

Эли, покровитель, направил его к мистеру Грину, своему другу в штате Нью-Джерси. Там он провел пару месяцев: пляска столов от него отвязалась, но оставалось состояние сомнамбулизма. И он решил переменить атмосферу, попросил у мистера Грина рекомендательные письма; тот вручил ему письмо к мистеру Карингтону, в Нью-Йорке.

В Нью-Йорке он познакомился с профессором-шведенборгистом. Нужно ли мне, дорогие читатели, рассказывать вам, что сам Шведенборг ― из Германии или, вернее, жил в Германии и умер в 1772 году ― глава знаменитой секты, мало того, религиозной секты, которая имеет отделения в Лондоне и в Америке? Профессор Бушер ― так звали шведенборгиста ― возымел желание сделать из Хоума священнослужителя своей религии. Хоум попытался, но вскоре отступил за отсутствием призвания.

Тем временем он получает письма от одного знаменитого нью-йоркского врача; этот врач предлагает ему лечь к нему на лечение. Хоум соглашается.

В своем качестве врача, новый хозяин Хоума был неверующим. Духи не захотели, чтобы их горячо любимое дитя оставалось у скептика, и увлекли его в Бостон. Там Хоум начал давать сеансы. Поскольку он решил, что в него вселился дьявол, это была самая скромная выгода, какую он мог извлечь из вселения дьявола. С этого времени заявила себя огромная популярность, которая следовала за ним повсюду. Чтобы его увидеть, съезжались изо всех уголков Америки, и бог знает, сколько у нее таких уголков на площади 277 тысяч квадратных лье. Скоро молодой человек понял, что больше не нуждается ни в чьей поддержке, и что его рекомендация заложена в нем самом. Но в разгар успеха возобновилось кровохарканье. Хоум консультировался у лучших медиков Европы, и они порекомендовали ему поездку в Италию. Покинуть Америку было слишком ответственным решением, чтобы Хоум осмелился его принять, не посоветовавшись с духами. Привлеченные к консультации, духи были одного мнения с врачами. Ну, и ничто больше не удерживало Хоума в Бостоне. Он простился с Соединенными Штатами, пересек Атлантику, коснулся Англии и в апреле 1855 года прибыл во Францию. Там он провел лето.

Сеансы очень утомили его, страдающего еще от того, каков он; он не обмолвился ни словом о своем могуществе и довольствовался изучением французского языка. Это было игрой, если иметь ввиду помощь духов-полиглотов; через пять месяцев Хоум говорил по-французски так, как говорит сегодня, то есть очень хорошо.

В сентябре он уехал во Флоренцию. Едва прибыл в город рода Медичи, как ему нанесла визит миссис Триллоп, известная туристка. Она пыталась его увидеть, когда он был проездом в Лондоне; но слишком страдающий Хоум от этого уклонился. Во Флоренции он чувствовал себя лучше и не видел никакой помехи принять миссис Триллоп.

Однажды, когда миссис Триллоп вошла к Хоуму, или, скорее, однажды, когда Хоум вошел к миссис Триллоп, у него не нашлось способа, чтобы защититься. Потребовались сеансы. Хоум, как никогда, достиг самого большого могущества, духи не оставляли его ни на минуту: один-два всегда были под рукой, куда бы он ни направлялся. Никогда султан в Константинополе, никогда шах в Исфагане, никогда раджа в Лахоре или Кашмире не удостаивались служения своих рабов с большей расторопностью и преданностью.

Хоум вершил нечто удивительное у мадам Орсини, дочери Григория Орлова, ― постоянно, и у очаровательной мадемуазель Венцель, чего я, к глубокому сожалению, не видел. Я знал обеих: в то время у них были самые милые дома во Флоренции; обеих уж нет.

Мадам***, женщина прекрасного воспитания, добрый гений французов, пошла по их стопам и заняла их место, не принуждая забыть о них и без того, чтобы они забыли о ней. У нее духи творили чудеса. Это доказывает, что духи любят сердечных людей. Они поднимали столы, устраивали для стульев и кресел стиплчез ― скачки с препятствиями, играли на фортепьяно двумя руками без корпуса и, наконец, вещь самая экстраординарная, заставили дух отца написать своей дочери следующие пять слов:

«Моя дорогая Антуанетт… Григорий Орлов».

И это почерком, настолько похожим на почерк покойного, что один его друг, которому показали запись, не колеблясь, признал знакомую руку.

Но во Флоренции опасно слишком предаваться чудесам; свидетель тому Савонарола, кто был заживо сожжен за то, что позволил себе чересчур увлечься подобными занятиями. Хоуму дали понять, что святая инквизиция начала им интересоваться, и он уехал в Неаполь с графом Александром Браницким.

Граф не боялся духов; не сомневаюсь, что он вообще не боялся ничего на свете. Он только что бесстрашно отправился в Африку убедиться, не испугается ли львов. У меня будет случай рассказать о его матери, мадам Браницкой, в связи с Потемкиным ― ее дядей. Его мать жива еще, слава богу, и от нее самой я слышал рассказ о смерти на краю рва фаворита Екатерины Великой, накрытого голубой шинелью.

Итак, Хоум уехал в Неаполь с графом Александром Браницким. Но, уезжая, не избежал наказания; сначала банкир, к которому у него было кредитное письмо, отказал ему в деньгах. Потом восстал народ, что давно не рвал на куски и не видел растерзанного на части колдуна, этот добрый флорентийский народ, и это от него ускользало. Три дня народ осаждал виллу Коломбаю, где жил Хоум. И нужен был, по меньшей мере, граф Браницкий, чтобы вынудить снять осаду. Возможно, если хорошенько рассудить, это было не заслугой графа Браницкого, а работой духов. Когда человека ставят в безвыходное положение, нужно его выручать; не трудно быть умным, когда позволяют провести себя, как дурака.

Правда, духи почти покинули Хоума. Через шесть недель после его приезда в Неаполь,10 февраля 1856 года, они объявили ему, что вынуждены, к великому сожалению, удалиться. Куда они делись? Об этом они не сказали ни слова: это было их тайной; предупредили только, что вернутся к нему 10 февраля 1857 года. Хоум использовал их временное отсутствие, чтобы отправиться в Рим и стать католиком. Он не был, как следует, осведомлен о вере своих компаньонов и был не прочь с ними вместе испить немного святой воды. Очевидно, если бы его духи были злыми ― клевретами, посланными сатаной, то они не сохранили бы власти над католиком, какую обрели над протестантом. Однако же его заставляло верить, что духи ― добрые, то обстоятельство, что всякий раз, когда он советовался с ними по религиозным вопросам, они отвечали: «Молитвы, молитвы, молитвы!» В итоге однажды в Риме он пообщался с верховным изгонителем духов ― с папой. Хоум испросил аудиенции у Пия IX.

Пий IX слыхал толки о шотландском чародее; принял его по первой же просьбе, лишь поставил ему условие: прибыть в Ватикан в сопровождении священника. Хоум явился не только в сопровождении священника, но доктора богословия ― преподобного Тальбо.

Как-то в присутствии его святейшества преподобный Тальбо рассказал о власти Хоума над столами, стульями, фортепьяно, над мебелью вообще. К несчастью, Хоум потерял свое могущество и не сумел предоставить возможности святому отцу судить о реальности этих чудес. Святой отец дал ему поцеловать распятие, сказав:

― Вот наш святой престол; станьте как можно ближе к нему, и вы спасены.

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США