Об очерках Дюма о путешествии в Россию 35 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 36 из 56Следующая ⇒

Летом письма идут из Стокгольма в Або три дня; зимой ― как получится. Люди, поднимаясь на почтовое судно, зачастую исчезают на неделю и проводят ее между жизнью и смертью. Что вы хотите! Это ― тяжкое ярмо, надетое на край. За свой труд, за это жуткое ремесло человек получает 10 копеек в день ― чуть меньше 8 су. Ну, ладно, предложите отважным финнам другую землю, где солнце сияет, и цитрусы зреют, как поется в песне у Гете, они откажутся, настолько родная земля держит нас мягкими цепями, настолько родина, какой мачехой она ни была бы, для нас ― дорогая мать!

* * *

Надо думать, что такие люди, как эти, край которых мы только что изобразили, и жизнь которых описали, имеют свою мифологию и поэзию. Есть у них даже два вида поэзии.

Поэзия языческая, традиционная, туземная, если можно так выразиться, поэзия энергичная, стихийная, бьющая ключом из скальных недр, лежащая на глади озер и витающая в воздухе, исходящая, как есть, из верований и обычаев.

Другая поэзия ― иноземного происхождения, поэзия завоевания, поэзия цивилизации, украшение, принесенное завоевателями, очарование добрых духов, язык классиков и просветителей, шведская поэзия, наконец. Она не предлагает ничего оригинального, совсем не имеет своих характерных особенностей, преподается во всех академиях Европы.

Мы сейчас попытаемся дать представление о поэзии первородной. Мы отдаем предпочтение первой руне, которая для финнов ― почти то же самое, чем для нас является первая глава книги Бытия. Читатель и без того, чтобы его об этом просить, преодолеет, уверены, уже одоленную трудность, особенно тогда, когда скажем ему, что наш перевод ― в высшей степени, скрупулезно точен.

ПЕРВАЯ РУНА

Вот что говорили отцы моего отца:

Дни бежали один за другим,

Ночи, после ночей, опускались на землю,

Когда восхищенному миру явился Кав-Юкко…^[154]

Эта руна, бесконечная и грандиозная, как вся первичная поэзия, ― только увертюра к большой эпической поэме из 32 pyн^[155], древний или, вернее, античный герой которых ― Vainimoinen [Вяйнемяйнен]. Очевидно, это старинное слово означает почетный титул, так как поэт наделяет им героя еще до рождения, во чреве матери. Поэма, автора или возможных авторов которой из числа странствующих сказителей не знают, начинается, как видим, сотворением мира ― хотя спрашивается, как раскосый лапландец мог существовать до того, как мир был создан? ― и оканчивается рождением ребенка, получившего крещение; языческая эпопея имеет христианскую концовку.

Те, кто хотел бы прочесть целиком изящный и добротный перевод, могут обратиться к «Калевале» Леузон-Ледюка. Те, кто удовлетворен просто разбором эпоса, найдут это в России, Финляндии и Польше моего доброго друга Мармье. Так как полный перевод завел бы нас слишком далеко, ограничимся примером из него и анализом последней руны, на которой лежит отсвет наших священных книг.

Мария, такое же имя матери Христа ― Мария; чудесный ребенок девственницы растет в высоком жилище. Стихия финских премудростей разрешает поэтам никогда ничего не уточнять. Мария ― объект гордости всего окружающего. Пороговый брус гордится участью быть ласкаемым кромкой ее платья. Обе стойки дверного проема вздрагивают всякий раз, когда их приятно касаются развевающиеся кудри ее волос, и ревнивые мостовые жмутся одна к другой, чтобы по ним ступали ее милостивые башмачки.

Но прелестное и целомудренное дитя идет доить своих коров; каждая из них удостаивается ее ласки, и от каждой, за исключением полной одной, она непременно берет молоко.

Но прекрасное дитя, с любовью взращенное как цветок невинности, после доения коров, отправляется в церковь, и тогда в ее сани запрягают жеребца пурпурной масти.

Но Мария отказывается подняться в сани, запряженные жеребцом.

Приводят жеребую кобылицу, кобылицу каурой масти.

Но Мария отказывается подняться в сани, которые повезет жеребая кобылица.

Наконец приводят девственную кобылицу.

И Мария садится в сани, которые повезет девственная кобыла.

Как просматривается и будет видно дальше, эта руна соткана из мешанины языческих и христианских идей; очевидно, ее можно было бы датировать концом XII-го или началом XIII века, то есть временем триумфального шествия христианства по Финляндии.

Возобновим наш анализ.

Но прелестное дитя, которое неизменно с любовью растили как цветок целомудрия, было послано пасти стада. Пасти стада ― всегда дело трудное для девушки: трава таит змею, на дерне сидит ящерица.

Но ни одна змея не шевельнулась в траве, ни одна ящерица не забилась в дерн.

На холме крохотная ягодка покачивается на зеленом стебельке. Маленькая красная ягодка. Ягодка заговаривает с Марией.

― О, Дева, подойди! ― говорит ей она. ― Подойди и сорви меня; подойди, девица с оловянной пряжкой, подойди прежде, чем меня источил бы червь, подойди прежде, чем я узнаю ласку черной змеи.

Мария, прелестное дитя, подается вперед, чтобы сорвать призывающую ее красную ягодку; но она не может достать ее рукой, тянется на цыпочках. И тогда она срывает стебель… Нет, ошибаюсь: она вытаскивает кол из земли ― Мария не смогла бы причинить боль кусту, сорвать цветок, наступить на былинку ― сбивает красную ягодку, которая катится по земле.

Увидев красную ягодку на земле, она говорит:

― Поднимись, ягодка, поднимись на оборки моего платья. И ягодка поднимается на кайму платья Марии.

― Поднимись, ягодка, ― продолжает Мария, ― поднимись до моего пояса.

И ягодка поднимается до пояса Марии.

― Поднимись, ягодка, мне на грудь.

И ягодка поднимается к ней на грудь.

― Поднимись, ягодка, к моим губам.

Ягодка поднимается к ее губам; с ее губ она перекатывается на язык; затем она попадает в горло, а из горла ― в ее лоно.

Мария, прелестное дитя, была оплодотворена ягодкой и в течение девяти с половиной месяцев испытывала страдания и тревоги беременности. На десятом месяце Мариетта ― руна называет ее то Мариеттой, то Марией ― на десятом месяце Мариетта [Марьятта] почувствовала схватки, которые предшествуют и сопровождают рождение ребенка; тогда она задумалась над тем, что с ней будет и у кого попросить банный чан.

Она позвала свою девочку-служанку.

― Пильти, ― сказала ей она, ― беги в Сариолу и спроси банный чан, который успокоит мои боли и поможет в моих трудах при родах.

И маленькая служанка Пильти бежит в Сариолу.

Она заходит в дом Рюотаксена.

Рюотас, по Леузон-Ледюку, ни кто другой, как Ирод. Рюотас, в атласном одеянии, ест и пьет, восседая во главе стола. Рядом с ним жена, исполненная спеси. Она напоминает Иродиаду; только у нас Иродиада ― дочь, а не жена Ирода.

Маленькая Пильти обращается к Рюотаксену.

― Я пришла в Сариолу, ― говорит ему она, ― попросить банный чан, который мог бы смягчить схватки моей госпожи и облегчить ее труды при родах.

И тогда встревает жена Рюотаса:

― Кто такая просит банный чан? Кто такая нуждается в помощи?

Маленькая Пильти отвечает:

― Это моя госпожа Мария.

Но тогда жена Рюотаса, зная, что Мария не замужем, в свою очередь, говорит:

― Наш чан занят; но на высокой вершине горы Кито, в сосновом лесу, стоит дом, где рожают падшие девы, и откуда их плоды выносят в мир ветровые плоты.

Месье Леузон-Ледюк объясняет выражение ветровые плоты довольно невнятно: жена Рюотаса, по мнению переводчика, называет так равной высоты верхушки сосен, тесно прижатые ветром одна к другой, как плоты.

Пильти, вся застыдившись, возвращается тогда к несчастной Мариетте и говорит ей:

― Ни чана нет в деревне, ни бани нет в Сариоле.

И она рассказывает, что произошло между нею, Рюотасом и его женой.

Тогда Мария опускает голову и говорит:

― Нужно же, чтобы я уподобилась продажной девушке, платной рабыне!

И она бросается в сторону дома, построенного среди ветровых плотов. Она входит тогда в горный хлев и, приблизившись к девственной лошади, которая ее отвозила в церковь, говорит:

― Моя добрая лошадка, излей свое дыхание на мое лоно, потому что я страдаю. Раз нет банного чана, в котором мне отказывают, дай мне нежного пара, который облегчит мои муки и поможет в моих трудах при родах.

И добрая лошадка изливает свое дыхание на лоно девственницы, и нежный пар из зева животного становится для Марии теплой баней, священной волной, что нежно обливает ее тело. Тотчас чувствует Мария, как из ее лона истекает обильное тепло, и она производит на свет младенца, которого кладет в ясли, на высушенное летом сено. Затем она берет своего ребеночка на колени и дает ему грудь.

Прекрасный ребенок растет, но его происхождение остается неизвестным. Супругом его матери и матерью он был назван Хенори, то есть Королем неба, Ребенком желанным.

Как видите, до сих пор это, в некотором роде, лже-евангелие, одно из тех весьма наивных, что были осуждены церковью и, выброшенные за пределы религии, укрылись в небылицах; ясли там есть, сено там находится, вола и осла замещает непорочная кобылица. Можно подумать, что речь идет о Христе; но из следующих строк ясно, что Христос уже родился.

И вот ищут того, кто приобщит ребенка к царству Всевышнего; ищут, наконец, кто его окрестит. Находят священника и крестного отца. Священник молвит:

― Кто осмелится теперь предсказать судьбу этого бедного ребенка?

Тогда Вяйнемяйнен, который появляется в каждой руне, подходит и говорит:

― Пусть отнесут ребенка на болото, пусть переломают ему руки и ноги и пусть разобьют его голову молотом.

Но сын Марии, едва ли двух недель отроду, заговаривает и отвечает:

― Старик из дальних краев, Рюнайа из Карьялы^[156], ты произнес безумное решение, ты неправедно истолковал закон.

Конечно, финляндский закон осуждал на смерть внебрачных и незаконнорожденных детей, как еврейский закон осуждал их на гражданскую смерть. Заявляя право на жизнь, ребенок Мариетты защищает в то же время честь своей матери. И, продолжает руна, священник окрестил ребенка, и короновал его как короля леса, и отдал ему на попечение остров сокровищ.

Тогда старый Вяйнемяйнен, краснея от гнева и стыда, спел последнюю песню; затем он сделал себе бронзовую лодочку, барку с железным дном, и в этой барке уплыл далеко в величавые просторы ― до нижних пределов неба. Там его барка остановилась, там закончился ее путь; но он оставил на земле свою арфу и свои великие руны, которым быть вечной радостью Финляндии.

Двух отрывков из них, что мы только что привели, один в стихах и другой в прозе, будет достаточно, чтобы дать представление о поэтическом гении финляндцев ― народа одновременно нежного и сильного, который среди густых туманов Финляндии еще несет на себе отсвет своей первой родины ― Азии.

Теперь от поэзии переходим к литературе; эти две вещи не надо путать.

* * *

Мы поведали об античной поэзии, о финской романтической эпопее и хотим сказать, что, кроме этих великих устных традиций, сфокусированных в песнях Гомера и цикле романов Шарлеманя, есть другая литература.

Только она ― литература завоевателей, то есть шведская. И повторим, что, в самом деле, одно идет от поэзии, другое ― от литературы.

При этом стоит упомянуть: как почти всюду, литература берет верх над поэзией.

Три современных автора, Шоро [Choraus], Францен [Franzen] и Рюнеберг [Runeberg], ― все трое финны, но выпускники шведского университета в Або ― представляют эту литературу. Попытаемся сейчас показать гений этих поэтов; цитирую стихи каждого из них; легко заметить, что меланхолия сохранилась, а оригинальность исчезла.

Первое стихотворение принадлежит Шоро. Он был сыном бедного священника, в 16 лет остался сиротой. Родился в 1774-м в Кристианстаде, умер в 1806 году в Або. Ему было 32 года. Стихотворение озаглавлено «Дума о моей могиле». Оно ― современник «Листопада». Знал ли Шоро французского поэта. Возможно; но, более чем уверен, французский поэт не знал поэта финляндского. Вот это стихотворение. Вы убедитесь, что нет ни одного довода за то, что оно не идет от Гете, Байрона или Ламартина [приведен французский перевод 9 четверостиший]:

Где будет моя могила? В каком уголке земли

Я упокоюсь, забытый, одинокий?..

Что касается Францена, у меня перед глазами нет ничего из его трудов, о которых говорит Мармье в своих этюдах о поэтах Севера. Поэтому сейчас я возьму у него взаймы все ― отрывок в прозе, отрывок в стихах. Читатель об этом не пожалеет.

Наш ученый друг говорит:

«Францен ― поэт породы хрупкой, мечтательной, идиллической, который несет в себе весь мир мыслей и, как цветы, роняет их на своем пути. Во Франции мне не с чем сравнить его стихи, разве только с несколькими самыми несложными из баллад Мийвуа [или Мильвуа]. В Германии можно было бы поместить их рядом со стихами Виотти и Мафенона. В Англии, в некотором отношении, они напоминали бы элегию Бернса. Но Бернс более глубок и разнообразен и, если потребовалось бы еще подобрать им пару в Италии, не нашли бы ничего, кроме идиллии Метастаза».

Чтобы дать представление о гении поэта, Мармье перевел стихотворение Францена под заглавием «Единственный поцелуй».

Вот оно [французский перевод семи четверостиший]:

Ты уезжаешь; у кромки прибоя останавливаюсь и вздыхаю;

Смотрю на тебя еще, завтра я буду один…

Францен, 1772 года рождения, оставил длинную бесконечную поэму о Христофоре Колумбе.

Самый сильный из трех поэтов ― Рюнеберг ― жив, по крайней мере, еще недавно был жив. Родился в 1806 году в городе Борго [Борга, Швеция], за три года до моего посещения Санкт-Петербурга преподавал в гимназии родного города. Поездка в Або, где он учился, была самым большим событием в его жизни.

Мы сказали, что Рюнеберг был самым сильным из троих. Несомненно, это потому, что из троих он в наибольшей степени финляндец; одна из его поэм напоминает древнюю руну; мы сожалеем, что у нас перед глазами ее нет, чтобы всю целиком предложить нашим читателям; вдалеке от какой бы то ни было библиотеки, мы вспоминаем и описываем ее сюжет, вот и все.

Ее название «Могила Пирро».

Был ли известен Рюнебергу эпизод из произведения Торкий дю Шена «Красавица из Перта», когда он выстраивал эту поэму? Знал ли он легенду о старике из Монт-Аперто и шести его сыновьях, когда он ее писал? Я в этом сомневаюсь. Во всяком случае, вот финляндская легенда, придуманная или переложенная на стихи Рюнебергом.

У старика-финляндца шесть сыновей. Они отправляются походом на бандитов, опустошающих страну, попадают в засаду и погибают от руки бандитов, за исключением одного. Отец приходит на место боя за телами своих сыновей. Он думает найти там шесть трупов, а насчитывает только пять. Его первый порыв ― оплакать мертвых, но вдруг слезы останавливаются. Почему пять, а не шесть трупов? Для счета чести не достает одного. Тот, кого не хватало, это тот, на кого, как он верил, он мог больше всего рассчитывать, кого любил больше других, его старший сын Томас. Что сталось с Томасом? Бросил ли он своих братьев? Этот вопрос терзает старика, страдающего больше от сомнения и стыда, когда он думает о Томасе, чем от факта смерти, постигшей пятерых других его сыновей.

Нет, старику не прибавилось горя. Он мог оплакать своих пятерых сыновей и гордиться шестым: того не было с пятью братьями, когда они попали в засаду. Он слишком опоздал, чтобы их спасти или с ними умереть. Но, увидев их окровавленные трупы, он бросился преследовать убийц, перебил их одного за другим и принес отцу голову их предводителя.

Старик, который не умер от горя при виде трупов своих пяти сыновей, умирает от радости, обнимая шестого.

Теперь, вот элегия Рюнеберга в современном понимании, то есть более шведское произведение, чем «Могила Пирро» [приведен французский перевод семи четверостиший]:

О, мое бедное сердце, спи! Сердце того, кто спит забытым.

Спи, и пусть никакая надежда не тревожит твой сон…

Этот необычный народ, который полностью сохранил костюм предков и который время от времени напевающий, как Греция, фрагменты из своей Илиады, должен был угодить императору Александру ― духу меланхоличному и созерцательному. Финляндия, завоеванная им, стала его любимой провинцией. В 1809 году, спустя некоторое время после Тильзитского мира, что призван был, если следовать его букве, обеспечить падение Англии, он посетил Або и отпустил ежегодные 80 тысяч рублей на продолжение трудов Академии, первый камень которой положил тот самый Густав IV, которого Наполеон намеревался отправить царствовать на Малые Дома. Наконец, 21 января 1816 года издал следующий указ:

«В убеждении, что конституция и законы, которые, благодаря их полному соответствию характеру, обычаям и цивилизации финского народа, были основой мира и спокойствия страны, не могут быть изменены или упразднены, с самого начала нашей власти над Финляндией мы одобрили и торжественно утвердили не только конституцию и законы, а также все привилегии граждан, но еще, после предварительного согласования с государственными ассамблеями, учредили специальную администрацию, сформированную из финляндцев и наименованную нашим Государственным советом, от нашего имени администрат гражданских дел страны и в делах уголовных высший судебный орган, независимый от всякой иной власти, кроме власти законов, которой следуем мы сами, в нашем сане суверена учреждаем также нашу администрацию и через настоящую нотификацию объявляем, какой была и пребудет наша политика в отношении наших подданных Финляндии, и мы навеки подтверждаем слово, которое они получили от нас, относительно их отдельной конституции, и нерушимость его при нашем правлении и правлении наших воспоследователей».

Поспешим добавить, что слово императора Александра, данное финляндцам, было свято.

* * *

Итак, как мы уже сказали, настал день отправиться экспедицией в Финляндию.

Еженедельно от Летнего сада отходят два парохода на Шлиссельбург, Коневец, Валаам и Сердоболь. Нужно было сесть на один из них. Граф Кушелев тут же возымел идею отправить нас из Санкт-Петербурга в Сердоболь так же, как доставил нас из Кронштадта в Санкт-Петербург, то есть приказать арендовать пароход, но за подобную услугу с него запросили 15 сотен рублей (6 тысяч франков) и мы настояли, чтобы он не делал этого безумного шага.

Итак, 20 июля в 11 часов утра мы попросту отправились вверх по Неве одним из почтовых судов со скоростью 6-7 узлов в час. Караван состоял из Дандре, Myaне, Миллелотти и меня. Проплывая перед виллой Безбородко, мы увидели всех наших друзей, которые, собравшись на балконе, махали нам на прощанье; дамы ― платками, мужчины ― шляпами. Те, кого подводили глаза, направили на нас театральные бинокли и подзорные трубы. Впрочем, невооруженным глазом можно было только распознать людей; в этом месте, то есть между виллой Безбородко и Смольным, ширина Невы около двух километров. В течение часа примерно, несмотря на поворот реки, мы могли еще видеть белеющую и уменьшающуюся на горизонте роскошную виллу, которую только что покинули, проведя там хорошие дни; затем, наконец, такой уж гигантской была излука, образованная Невой, потеряли из виду виллу Безбородко.

Еще час предместья огромного города, казалось, провожали нас по обоим берегам реки; потом, мало-помалу, линии сломались, улицы оборвались, дома разобщились, и начала являться деревня. Первое, что бросается в глаза, после того, как попадаешь в двойную цепь холмов ― низких, типа горок, это руины замка. Расположенный на левом берегу Невы, замок был построен Екатериной, строения служб еще целы. Он сооружался вместе с другим ― в полукилометре выше по течению, на противоположном берегу. Оба замка разрушены вовсе не временем, а людьми.

После смерти матери и после своего восшествия на престол, Павел I, испытывая по отношению к ней омерзение и стыд за ее образ жизни, разрешил грабеж и разрушение этих замков. Грабителей и разрушителей находят всегда; и на этот раз не промахнулись. Сыновняя или антиматеринская месть была полной. Шведы, у которых с таким трудом русские отвоевали здесь территорию, не устроили бы дела лучше, если бы отняли эту землю у русских.

На правом берегу рядом с замком стоит фабрика шелковых чулков, что основал Потемкин и что, говорят, работала на него одного: он забирал себе все изделия, не надевал шелковых чулков больше одного раза, а излишки пускал на подарки. Фабрика разрушена, как и замок, но выгодно отличается от него легендой. Утверждают, что там бывают привидения. Одно это слово вызвало озноб у Миллелотти. Сегодня императрица и фавориты мертвы, и память о них растащена и разрушена историей, как и эти два замка, что Павел I отдал алчности лакеев!

Я поведал, как умирала Екатерина. И, отлично помню, не сказал, как умирал этот любовник, который, после того, как на долгое время был удален графом Орловым, кончил тем же ― удалился от нее.

Деспотизм Потемкина не проявлялся в ревности; нет, он прекрасно понимал, что для Екатерины замена фаворита была не развратным делом, но разновидностью физической болезни, и он становился врачом, беря на себя труд обеспечивать ее лекарствами против этого недуга. Вершилось это, между прочим, открыто; что делало честь нравам того времени.

Вот что писал 19 марта 1782 года сэр Джеймс Харрис, посол Англии в Санкт-Петербурге:

«Я не смог бы поручиться, что скоро не появится нового фаворита. Это будет креатура князя Потемкина, именно он его подобрал. Остается единственная трудность ― благопристойно отделаться от того, кто занимает эту штатную должность теперь, кто всегда держался и держится так мило, что не заслуживает ни малейшего упрека. Он не ревнив, не изменчив, не заносчив и даже в данный момент, когда он не может не знать о своей скорой опале, безупречен и сохраняет все то же спокойное расположение духа. Такое поведение задержит, но нисколько не помешает публичному водворению его преемника. Решение принято бесповоротно, и князь Потемкин слишком заинтересован в этой замене, чтобы допустить мысль, что она не произойдет; заинтересован, потому что, после этого, ожидает возвращения всего своего влияния, и в течение ближайших шести недель он станет всемогущим».

Вот, к слову, на каких условиях Потемкин уступал место; снова говорит сэр Джеймс Харрис:

«Прежний фаворит не получил еще формальной отставки; высшая степень его любезности создает ему неколебимую защиту. Он не дает ни малейшего повода к тому, чтобы его отослать под благовидным предлогом. Думаю, тем не менее, что его судьба решена. Для него купили дом и приготовили ему великолепные презенты, какие, по обыкновению, вручаются отставным фаворитам. Их стоимость, впрочем, всегда огромна, а так как случай прибегнуть к ним представляется довольно часто, эта статья расхода должна неизбежно сказываться на доходах империи. Со времени моего приезда, на эти цели не тратили меньше миллиона рублей в год, не считая непомерных пансионов князя Орлова и князя Потемкина».

В итоге, тот же самый сэр Джеймс Харрис, посланец коммерческой и, следовательно, первым делом считающей деньги державы, назвал траты Екатерины на эти нужды. Должно допустить, что цифры сэра Джеймса Харриса точны. Итак, цифры, что мы приводим, это его, а не наши цифры. Мы же всегда очень плохо разбирались в цифрах. Начинаем с Потемкина, потому что разговор о нем; следом за ним мы обратимся и к некоторым из его коллег.

«Потемкин, ― говорит сэр Джеймс, ― уже за два года фаворитства получил 37 тысяч крестьян в России и примерно девять миллионов драгоценностями, дворцами, золотой и серебряной столовой посудой, не считая всех возможных орденов, и был провозглашен князем Священной римской империи за три поколения назад».

Итак, сэр Джеймс Харрис писал это, как мы сказали в 1782 году. Милости, которую он считал зыбкой, напротив, предстояло постоянно крепнуть и длиться до самой смерти фаворита, последовавшей в 1791 году, то есть лишь девятью годами позже. Если же Потемкин за два года от начала своего фаворитства уже приобрел 37 тысяч крестьян и девять миллионов франков, то ко времени своей смерти, котируясь совсем низко, он расстарался заполучить кое-что, как то ― 153 тысячи крестьян и 42 миллиона.

А почему нет? Васильчиков, простой гвардейский лейтенант, по подсчету сэра Джеймса Харриса ― этого неутомимого счетовода, за 22 месяца, что продолжался его фавор, благополучно получил 400 тысяч франков серебром, 200 тысяч франков драгоценностями, меблированный дворец стоимостью 100 тысяч рублей, столового золота и серебра на 50 тысяч, семь тысяч крестьян в России, пансион в размере 20 тысяч рублей (то есть ― 80 тысяч франков), орден св. Александра и ключ камергера.

Продолжаем, поскольку начали; помимо прочего, инвентарная опись очень занятна, не так ли?

«Украинец Лавадовский за 18 месяцев пребывания в фаворитах получил шесть тысяч крестьян на Украине, две тысячи в Польше и 800 в России; более 80 тысяч рублей драгоценностями, 150 тысяч серебром и 30 тысяч столовым серебром и золотом. Кроме этого, он был награжден Голубым орденом Польши и стал камергером России.

Серб Сори за год фавора получил землю в Польше стоимостью 500 тысяч рублей, землю в Ливонии стоимостью 100 тысяч рублей; на двести тысяч ― драгоценностей; командную должность в Польше с жалованием три тысячи рублей и, будучи простым гусарским майором, получил звание генерал-майора; кроме того, он получил от Швеции большой орден Шпаги и от Польши ― орден Белого орла.

Русский Корсаков, нижний офицерский чин, за 16 месяцев пребывания в фаворитах получил в дар 150 тысяч рублей, а с отставкой ― четыре тысячи крестьян в Польше, более 100 тысяч рублей на уплату своих долгов, 100 тысяч ― на хозяйственные нужды, две тысячи ежемесячно на путешествия, дом Васильчикова, орден Польши, чин генерал-майора и звания адъютанта и камергера.

Русский Ландиков, конный гвардеец, получил алмазные пуговицы стоимостью 80 тысяч рублей и 30 тысяч рублей для уплаты долгов; он еще пребывает в царской милости.

Наконец, князь Орлов и его семья с 1762-го по 1783 год, то есть в течение 21 года, получили 45 тысяч крестьян и 17 миллионов, как драгоценностями, так и столовым золотом и серебром, дворцами и деньгами».

Сэр Джеймс Харрис не проявил любопытства в такой степени, чтобы подбить для нас итог о тратах Екатерины на любовные дела за 21 год. Но, благодаря только что сделанной нами выписке и учитывая те 12-15 лет, в которые должна была еще править Екатерина, каждый человек, умеющий складывать, сможет доставить себе это удовольствие.

Возвращаемся к Потемкину.

Мы сказали, что эта милость к нему, которую сэр Джеймс Харрис считал почти угасшей, не должна была угасать еще девять лет. В том самом 1783 году он двинул армию в Крым и аннексировал эту провинцию в пользу русской империи. В 1787 году он сам выступил против турок. В 1788 году штурмом взял Очаков; в 1789-м ― Бендеры; наконец, в 1790 году взял Kellanova ― Келланову.

В 1791 году Потемкин возвращается в Санкт-Петербург. В этот раз он действительно замещен Платоном Зубовым, которому предстоит столь активное участие в удавлении Павла I.

Нельзя сказать, что это было все; замещение ничего не значило, если бы за ним сохранилось его влияние; но он нашел императрицу в готовности заключить мир, тогда как он желал продолжать войну. Потемкин тотчас снова уезжает в Крым с намерением противиться этому миру. Но в Яссах узнает, что мир подписан; оттуда он продолжил, было, путь, надеясь еще все переиграть, но после обеда в деревенском трактире чувствует себя настолько серьезно больным, что велит остановить экипаж и расстелить свою шинель на земле, на краю рва. Четвертью часа позже он умирает на руках своей племянницы, которая стала потом графиней Браницкой.

* * *

Мы миновали два разрушенных замка и находились не более чем в 12 верстах от Шлиссельбурга, когда стали примечать на левом берегу сквозь деревья высящуюся колонну в память сражения, которое отдало шведскую крепость Петру I. Один крестьянин из Дубровки испросил милости поставить на свои деньги эту колонну в том самом месте, где находился Петр I во время битвы. В то время крепость называлась не Шлиссельбург, а Нотебург. Это победитель, велев восстановить крепость, дал ей символическое название Шлиссельбург или Ключ-город. В то время Петербург еще не стал реальностью как град Петра. Меншиков получил крепость под свое начало.

Справа и слева от реки появились густеющие огромные леса, что темным поясом охватывают Ладожское озеро. Почти все эти леса подвержены летом одному феномену, объясняемому некоторыми местью крестьян, что много упрощает загадку. Говорят, что крестьяне приносят из дому огонь и жгут их неистово и с быстротой, трактуемой смолистой породой деревьев, составляющих леса. Причина гигантских пожаров, наиболее доступная пониманию, такова: при сильных штормовых ветрах, когда буря гнет ели, они трутся одна о другую, воспламеняются от трения, как куски дерева в руках дикарей Америки, и становятся источником этих непонятных пожаров. Какой бы ни была причина, результат все-таки есть; во время путешествия в Финляндию мы видели лесной пожар только вдали, но, отправляясь из Санкт-Петербурга в Москву, ехали буквально между двумя стенами огня; пламя было так близко и дышало таким жаром, что наши механики вдвое увеличили скорость машин, чтобы мы не успели изжариться, нет, не как св. Лоран ― с одного бока, а сразу с двух сторон.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте