Об очерках Дюма о путешествии в Россию 34 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 35 из 56Следующая ⇒

Алексей Орлов».

Матушка милосердная не только простила преступление, но еще сделала Алексея Орлова графом империи.

В ночь с воскресенья на понедельник, по приказу императрицы, тело Петра III было доставлено в Санкт-Петербург и выставлено на траурном ложе в Александро-Невской лавре. Лицо было черным, шея ― разодранной. Но заботило не то, что догадываются, каким способом был умерщвлен император; вопрос ставился так, чтобы не сомневались в его смерти. Боялись лже-Дмитриев; провидели Пугачева. Потом императора погребли без помпы в том же монастыре.

Мы увидели, как с восшествием на престол, Павел I извлек его из могилы, устроил ему пышную панихиду и заставил Алексея Орлова и Барятинского, единственных оставшихся, в живых из участников этой драмы, идти в траурной процессии. Каждый держал один из углов покрывала, что было наброшено на тело их жертвы.

* * *

Побывав в Ораниенбауме, мы посмотрели свинцовых солдат и деревянные пушки Петра III, комнату, где он подписал отречение от престола, небольшой форт, который он, в страхе, велел демонтировать; подав милостыню старому солдату, обосновавшему свои притязания на мою щедрость тем, что участвовал в кампании 1814 года и брал Париж ― в награду за это он носил в петлице серебряную медаль, поцеловав руку княжне Элен, прелестной маленькой девочке двух лет, которую ее мать, великая княгиня, осужденная этикетом не принять меня, послала ко мне, как бог посылает одного из своих херувимов, когда не желает показаться сам, одним словом, посетив Петергоф и Ораниенбаум ― сцены, где разыгрались два первых акта жуткой драмы, мы решили посмотреть и резиденцию в Ропше, где наступила ее развязка. Для этого потребовалось вернуться в Петергоф. Заодно мы надумали удивить наших добрых друзей, Арно и его жену, ― напроситься к ним на завтрак. Ну, а обретались мы в наших вагонах, и вышли из них только у владения графини Кушелевой ― тетки нашего хозяина; в соседстве с ее имением обосновалась французская колония, состоящая большей частью из парижских драматических актеров, привезенных в Санкт-Петербург.

Мы прошли около двух верст пешком в сопровождении старого режиссера театра Опера Комик, покинувшего здесь железную дорогу в то же время, что и мы; звали его Жосс. Он мне напомнил, что в театре Опера Комик ставил мою поэму Piquillo ― «Пикилло»^[145]. Забавно за 800 лье от Парижа оказаться среди знакомых, но в России такое ― настоящее чудо, и случается оно на каждом шагу. Не так забавно, как грустно другое: из троих, кто содействовал рождению драмы Piquillo, я остался один. Двое других покончили с собой, Монпу ― при помощи кофе, Жеро ― при помощи веревки. Еще не старый, но уже вехой другого времени, я остался стоять среди могил.

Бедный Монпу ― Альфред де Мюссе от музыки ― заключил договор, который должен был выполнить в определенный день; время его подвело, и около месяца он жил на одном кофе; к истечению договорного срока он заболел гастроэнтеритом и умер. Может быть, был единственный композитор, который никогда не заставлял поэта исправлять стихи; его музыка принимала любые формы и следовала всем размерам строки. Он положил на музыку «Слова верующего» месье Ламанне. Бедный Монпу! Он обращался с музыкой как певчая птица.

Я обещал и не написал для него поэму. Трижды в неделю он представал передо мной как призрак Банко и напоминал о моем обещании. За отказ от работы по договору я скопил, при обычной моей экономности, 48 дней тюрьмы и каждый раз при виде Монпу я его заверял:

― Будьте покойны, Монпу; я напишу для вас стихи, когда отправлюсь под арест.

И Монпу запасался терпением, всегда пребывая в надежде, что я попаду в тюрьму. Но однажды эту надежду, мелькнувшую совсем рядом, он увидел в последний раз; герцог Орлеанский решил жениться, и общая амнистия была обязательным приложением к этой женитьбе; она коснулась бы меня и, стало быть, нет тюрьмы ― нет стихов. Монпу перебирал способы, думая, как выпутаться из этого незавидного положения.

Генерал национальной гвардии месье Жакмино много раз, отдавая приказы, пытался меня арестовать, но это ему никогда не удавалось. Как Тиберий^[146] на острове Капри^[147], я имею 12 дворцов; как Дионисий^[148] в Сиракузах, я никогда не сплю двух ночей подряд в одной и той же спальне.

Монпу пошел к месье Жакмино.

― Вы не знаете, ― спросил он, ― что мешает Дюма отсидеть в тюрьме 48 дней?

― Дело в том, ― ответил генерал, ― что его не могут взять.

― Да нет, дело не в этом; просто он не хочет идти в общую камеру; вы понимаете, генерал, что 48 дней это ― срок, обусловленный договором. Чтобы не мешали, он избрал для работы другое время суток; но если бы у него была отдельная камера, где можно спокойно работать, он пошел бы туда, как мышь в мышеловку.

― Дело действительно только в этом?

― Абсолютно, лишь в этом.

― Я предоставлю ему отдельную камеру, хотя все это глупо.

― Почему?

― Потому что нет смысла проситься в тюрьму, когда вот-вот будет объявлена амнистия.

― Что вы хотите! Он не желает ничем быть обязанным правительству.

― Передайте ему, что у него есть отдельная камера.

И другое ему сказали.

В тот же день Монпу мне писал:

«Мне нужно с вами поговорить завтра утром, на рассвете; не беспокойтесь, речь не о нашей поэме. Где я вас найду?»

Ничего не подозревая, я дал ему адрес моего дворца и номер моей комнаты.

На следующий день, в шесть часов утра, я услышал прерывистое звяканье колокольчика. У меня был надежный тайник, я мог к нему прибегнуть, но узнал голос Монпу и, преисполненный доверия, в рубашке ― как был, пошел ему открыть.

Позади Монпу стояли муниципальные стражи.

― Как видите, ― сказал мне Монпу, ― я пришел говорить с вами не о поэме для меня; но вы заявляли мне о желании иметь отдельную камеру в отеле «Бобы»; я добился для вас такой камеры; вас ожидают там с таким нетерпением, что вот эти мессье пришли за вами.

― С радостью; пойдемте Монпу, ― ответил я, ― вы получите свою поэму.

И у Монпу появилась поэма, хотя я оставался в тюрьме 17, вместо положенных 48 дней: была объявлена амнистия. Я не считал себя обязанным делать себе харакири, чтобы, подобно Катону^[149], уйти от прощения Цезаря. Ограничился сопротивлением и был выставлен вон теми же муниципальными стражами, которые меня туда привели. Это были те, кого Конституционный назвал сателлитами тирана.

Вот и все воспоминания, что проснулись во мне при виде Жосса. Все? Я ошибаюсь; цепь воспоминаний бесконечна; только они подобны разбегающимся кругам на воде от брошенного камня, когда последняя рябь уже неуловима и теряется в горизонтах вод.

Себе, Муане и Григоровичу мы предложили пройти эти две версты пешком и скорым шагом, потому что умирали от голода и потому что в надежде на добрый завтрак направлялись постучаться в дружескую дверь. В какую, я сказал ― в дверь прекрасной и милейшей мадам Напталь-Арно, которая, на мой взгляд, с таким талантом сыграла столько ролей. Я должен был обедать у этих добрых друзей в предыдущую субботу. Минула целая неделя. Ради меня были развернуты пышные приготовления. Включая фейерверк из двух солнц и трех римских свечей. Но человек предполагает, а бог располагает. Накануне того дня, когда мне предстояло испытать радость встречи с ними, случилось вот что: пароход увез меня от Летнего Сада на Ладогу, и годовщина моего рождения, отпраздновать которую намечалось в 13 верстах от Петербурга, отмечалась между островами Коневец и Валаам.

Наконец, мы оказались перед столь желанной дверью, толкнули ее без доклада, как и принято у настоящих друзей, и увидели мадам Арно с учебником грамматики в руке, устроившей диктант двум своим дочкам. Третья, двух месяцев от роду, прибывшая из Парижа в Петербург, спокойно спала в своей колыбельке, что висела на шее матери, и была совсем не видна в этом теплом укрытии, в котором перенесла бы зиму с 30-гpадусными морозами. Что касается Арно, то он был на охоте, как раз в день ее открытия.

Наше появление и мать, и дети встретили радостными восклицаниями. Затем из уст хозяйки дома последовал вопрос с некоторым террористическим оттенком:

― Вы, случаем, уже не позавтракали?

― Нет, только собираемся завтракать; но мы умираем от голода, ― ответил я бесцеремонно, чтобы не оставить выбора мадам Арно.

Позвали кухарку, и состоялся большой совет. Это нелегкая задача ― импровизировать завтрак на даче в 13 верстах от Петербурга, чтобы удовлетворить три завидных аппетита, когда все, даже хлеб, нужно просить привезти из столицы. Словом, обнаружилось, что в кладовой есть утка, браконьерски убитая Арно до открытия охотничьего сезона. И более дюжины яиц. Но, предложив нам омлет и сальми [рагу из жареной дичи], чего было недостаточно для трех таких грозных ртов, как наши, она послала за провизией по всем французам колонии, и каждый из них, от имени родины, принял участие в складчине; у нас получился роскошный завтрак.

За столом обсуждали вопрос транспорта, который доставил бы нас в Ропшу. Возможности Кушелевой не отличались разнообразием. Отыскали и заложили один или одну телегу; я не знаю, мужского или женского рода этот экипаж, знаю лишь, что он прочный. Телег или телега, экипаж ожидал нас у дверей. Нам предстояло проделать в нем 60 верст, туда и обратно. Мадам Арно приготовила для нас три одеяла, вместо зонтов, на тот случай, если большая черная туча, что двигалась над нами, вздумает лопнуть. Потом дала дружеский совет потуже затянуть животы с помощью пряжек наших штанов или поясов. До завтрака подобный совет ужаснул бы нас, но, после завтрака, Муане и я ― мы храбро спросили:

― Чего ради затягивать животы?

Мадам Арно объяснила. Совет был продиктован заботой о наших внутренностях, которые могли во время тележной тряски прийти в полный беспорядок; при этом способе передвижения бедные внутренности вне опасности только тогда, если их поддерживать. В России для пассажиров, которые ездят в телегах, делают пояса.

Телега ― в основном торговый экипаж. Представьте себе небольшую низкую тележку корытообразной формы на четырех колесах, насаженных на оси, без рессор, оснащенную двумя поперечными досками для сидения. Запрягите в эту штуковину, являющую собой, должно быть, старинный пыточный инструмент времен Ивана Грозного, трех крепких, приземистых курляндских лошадок, средняя из которых идет рысью, а боковые скачут, касаясь брюхом земли, без покрика тех, кого везут; вообразите, что экипажем правит мужик-финн, глухой к любому языку, даже к русскому, и думает, что кричат «Pachol ― Пошел!», когда ему кричат «Stoi ― Стой!», и вы постигнете идею смерча, вихря, бури, грома, что должна овладеть вами при упоминании о телеге, несущейся из владений Кушелевой в Ропшy по дороге, где не сочли нужным убрать камни и засыпать выбоины.

Не считаясь с нашим живописанием, Муане потребовал, чтобы я сидел позади, потому что замыслил дополнить слова рисунком.

Мы прибыли в Ропшу разбитые, усталые, подавленные; что касается лошадей, то ни один волос на них не был даже влажным. Милостивая судьба распорядилась так, что утром на вокзале в Петергофе мы встретили генерала ― графа Т… Он искал меня и, к великому моему удивлению, первым взял меня на абордаж. Это было старинное знакомство, о котором я позабыл. Он мне напомнил, что лет 25 назад мы обедали вместе с герцогом Фитц-Джеймсом, графом Орсельским и Орасом Верне у прекрасной мадам Россини. С минуты, когда он все хорошенько напомнил, я уже был далек от того, чтобы это забыть. С известной русской любезностью, в чем до настоящего времени мы никогда не испытывали недостатка, генерал предоставил себя в наше распоряжение.

Мы сказали ему, что едем в Ропшу. И он понял, зачем, понял, что мы хотим посмотреть замок.

― У вас есть билет? ― спросил он.

Билета не было. Я вырвал страницу из своего альбома, и несколько строк, подписанных графом, обеспечили нам потом должный прием управляющего замком.

Дорога на Ропшу ровная, как любая дорога Севера России, но довольно лесистая. Небольшая река, которая змеится как Меодра, и которую мы пересекли раз тридцать, изобилует превосходной форелью. Поэтому в Петербурге, когда официант предлагает вам форель, он не преминет заметить: «Форель из Ропши». У князя Барятинского был слуга, не упускающий случая это сказать. Перед привычкой, что у него укоренилась, пропадали 800 ― 900 лье, отделяющие Тифлис от Ропши, и он полагал, что обесчестит хозяина, если форель, подаваемая им у подножия Казбека, не будет объявлена под сакраментальным титулом: Форель из Ропши.

Между местами и событиями, что там совершились, всегда напрашиваются аналогии. Я представлял себе Ропшу старым и мрачным замком времен Владимира Великого или, по крайней мере, ― Бориса Годунова. Ничуть ни бывало, Ропша ― сооружение в стиле прошлого века, окруженное прелестным английским парком, затененное великолепными деревьями; есть большие проточные пруды, где держат сотни форелей для императорских застолий в Петербурге. А у замка разобрали кровлю, и целый полк рабочих покрывал его стены ― ни много ни мало ― персидской бумагой, какой покрыты стены шале де Монморанси. Это здесь, в одной или двух угловых комнатах в ночь с 19 на 20 июля произошла ужасная драма, о которой мы пытались рассказать.

Оранжереи замка в Ропше ― самые богатые в окрестностях Санкт-Петербурга; записка графа Т… произвела магический эффект. Садовники, хотя был риск, что их выведет из себя мое появление, пожелали угостить меня всем, что начало созревать, ― персиками, абрикосами, виноградом, ананасами, вишней; тепличные фрукты получились довольно естественными, и радушные люди предлагали эти плоды с такой настойчивостью и лаской, что невозможно было не рискнуть расстройством пищеварения, чтобы доставить им приятное. Сверх того, я унес букет, вдвое больший моей головы. И был далек от сомнения, что приехал в Ропшу за цветами.

* * *

На вилле Безбородко мы узнали интересную новость. Воспользовавшись моим отсутствием и отсутствием Муане, объявились духи. Хоум вновь обрел все свое могущество.

На петербургскую виллу я вернулся в восемь часов утра. В доме еще никто не поднимался. Бесшумно, на цыпочках, как ребенок в семье, вставший с постели, я прошел в свою комнату или, вернее, спальню.

Едва оказался там, как увидел входящего Миллелотти ― смятенного, бледного и трясущегося. Он бухнулся в кресло.

― Ah, mon ser monsou Doumas (искаженный фр.)! ― Ах, мой хилый [милый] монсу [месье] Дума [Дюма]! ― сказал он. ― Ах, мой хилый монсу Дума! Знали бы вы, что случилось!

― Э, что-то стряслось, маэстро? Во всяком случае, мне не кажется, что произошло нечто приятное для вас.

― Ах, монсу Дума! Моя бедная тетя, умершая девять месяцев назад, этой ночью вселилась в мой стол, и стол побежал за мной; стол целовал меня так, что на теле остались и кровоточат следы зубов.

― Какого черта вы мне это рассказываете? Спятили?

― Нет, я не эст сумасшедший; к Хоуму вернулось могущество.

Я радостно вскрикнул. Наконец-то, увижу кое-что из чудес знаменитого спирита.

А произошло вот что. Перевожу для вас на французский язык рассказ Миллелотти. Поверьте, дорогие читатели, в нем нет ничего моего.

Миллелотти и Хоум разместились на первом этаже, не в моем, а в другом крыле виллы, в двух комнатах, разделенных простой перегородкой с большой двустворчатой дверью посередине. Я всегда подозревал, что Хоум специально выбрал место подальше от меня. Он вслух обвинял меня в том, что его духи разбегаются.

Итак, минувшей ночью, около часа ― ждите дорогие читатели, чего-нибудь предельно жуткого ― когда ни Миллелотти, ни Хоум еще не спали, читая в своих постелях, каждый при зажженной свече, раздались три удара по перегородке между комнатами, потом еще три и еще. Любители чтения оторвали носы от печатных строк.

― Вы зовете меня, Миллелотти? ― спросил Хоум. ― Вам что-нибудь нужно?

― Отнюдь, ― ответил маэстро. ― Разве это не вы стучите?

― Я? Я в кровати, далеко от перегородки, у противоположной стены.

― Тогда кто же? ― спросил Миллелотти, уже побаиваясь.

― Духи, ― ответил Хоум.

― Как, духи! ― вскричал Миллелотти.

― Да, ― подтвердил Хоум. ― Ко мне вернулось могущество.

Он еще не окончил этих слов, как Миллелотти вскочил с постели, распахнул дверь и предстал перед Хоумом, будучи бледный сам как дух смерти.

― Посмотрим, ― сказал он Хоуму. ― Давайте без глупостей.

Хоум был в постели и внешне выглядел очень спокойным.

― Ничего не бойтесь, ― сказал он. ― А если боитесь, идите посидеть на моей кровати.

Миллелотти нашел, что будет лучше последовать совету Хоума. Ему показалось вполне возможным, что духи зауважают его, увидев благоразумно сидящим на постели их вызывателя. Сел он, значит, подле Хоума, а тот приподнялся на подушке, устремил взгляд на перегородку и сказал ласково, но твердо:

― Если действительно вы ― мои фамильные духи, и вернулись ко мне, ударьте три раза через равные промежутки.

Духи исполнили просьбу и ударили, отдельно ― четвертый раз, что воспринималось не вопросительным знаком в конце фразы, а знаком, приглашающим задавать вопросы. Хоум, который понимает язык духов, как месье Жюльан ― китайскую грамоту, не нуждался в размышлениях над тем, что они хотели сказать четвертым ударом.

― Вы явились ради меня или ради моего товарища? ― спросил он.

Духи ответили: ради Миллелотти.

― Как! Ради меня? ― вскричал маэстро, отмахиваясь рукой от духов, как отмахиваются от мух. ― Из-за меня! Какого черта им нужно от меня, вашим духам?

― Не взывайте к имени дьявола, Миллелотти; мои духи ― добрые римские католики, которым подобные восклицания крайне неприятны.

― А скажите, Хоум, ― произнес маэстро, ― не могли бы вы отослать обратно ваших духов?

― Я над ними не властен. Они появляются, когда им вздумается, и исчезают по собственному капризу. Впрочем, вы же слышали: они пришли не ко мне, а к вам.

― Но я, я их не звал! ― возмутился Миллелотти. ― У меня нет с ними никаких дел, я не спирит; пусть они убираются к дьяволу и оставят меня в покое.

Не успел маэстро закончить это неосторожное высказывание, как yдаpы духов в перегородку резонансом отозвались в стульях, креслах, столах; не заплясали только тазы для умывания и горшки с водой в этих тазах.

― Я же просил вас не поминать дьявола в присутствии моих духов, ― спокойно ответил Хоум. ― Как видите, это выводит их из себя.

И, правда, так и было; духи разразились доброй сотней ударов. Затем, положив руку, на маленький молитвенник с изображением креста на обложке:

― Если вы пришли от имени Всевышнего, ― сказал он, ― то успокойтесь и отвечайте на вопросы.

Духи утихомирились.

― Вы уже сказали, ― продолжал Хоум, ― что явились не ради меня, а ради Миллелотти.

― Да, ― стукнули духи.

Миллелотти весь задрожал.

― Миллелотти, ― снова заговорил Хоум, ― среди родных или друзей, которых вы потеряли, есть кто-нибудь, кто вас любил или кого вы любили особенно?

― Да, ― ответил маэстро, ― такой у меня была тетушка.

― Поинтересуйтесь у духов о ней, попросите их, чтобы душа вашей тетушки здесь присутствовала.

― Душа моей тетушки здесь? ― спросил маэстро дрожащим голосом.

― Да, ― стукнули духи.

Миллелотти затрясся сильнее.

― Задайте ей вопрос, ― подсказал Хоум.

― Какой?

― Я не хотел бы вам диктовать. Спросите у души вашей тетушки что-нибудь, о чем только она может знать.

Миллелотти, после некоторого колебания, спросил:

― Сколько времени тело, которому ты принадлежала, мертво?

― Выразитесь точнее.

― Не понимаю.

― Спросите день, месяц, год.

― Сколько месяцев прошло, как умерла моя тетушка?

Духи ударили девять раз. Маэстро почувствовал себя дурно. Ровно девять месяцев, день в день, покоилась бедная женщина в могиле.

― Во что из мебели предпочтительней, на ваш взгляд, вселиться душе вашей тети? ― спросил Хоум.

Миллелотти огляделся и выбрал круглый мраморный столик на одной трехпалой ножке, который стоял в углу.

― В этот одноногий столик, ― сказал он.

Столик пришел в движение.

― Я вижу, что он двигается! ― воскликнул Миллелотти.

― Конечно, только что в него вселилась душа, ― пояснил Хоум. ― Поговорите со столиком.

В знак согласия, стол в ожидании расспросов трижды приподнял один из своих когтей и трижды стукнул по паркету. Бедный Миллелотти был больше мертв, чем жив.

― Чего вы боитесь? ― спросил Хоум. ― Если ваша тетя любила вас так, как вы это подаете, то ее душа не может желать вам ничего плохого.

― Конечно, ― согласился маэстро, ― Моя тетя меня любит; по крайней мере, надеюсь на это.

― Вы сильно любили племянника? ― спросил Хоум у стола.

Стол снова трижды приподнял коготь и трижды стукнул по полу. Миллелотти онемел. Хоум продолжал говорить о нем.

― Если вы утверждаете, что любили племянника, то дайте ему доказательство вашей любви.

Стол скользнул, как по желобу, и подъехал прямо к Миллелотти. Увидев такое, тот закричал и вскочил на ноги. Но стол поехал не для того, чтобы прокатиться, а для того, чтобы поцеловать маэстро. Итак, он оторвался от пола, поднялся на высоту головы Миллелотти и своим мраморным краем, как губой, заледеневшей от могильного холода, коснулся губ молодого человека. Миллелотти навзничь упал на кровать Хоума; он был в обмороке.

Кто отнес его в спальню: духи, Хоум? Но неоспоримый факт, что он очнулся в своей постели: потный лоб и волосы дыбом от ужаса. К счастью, духи отбыли; маэстро не достало бы сил не упасть в обморок вторично. Он подумал, было, что все это приснилось, позвал Хоума, но Хоум подтвердил все, что помнилось; это было наяву; действительно, душа его тети покинула потусторонний мир и прибыла из Рима, чтобы его поцеловать. Тогда он встал и, зная, что я вернулся, прибежал ко мне, бледный, весь дрожа еще после этой ночной сцены.

Мы с Муане поспешили к Хоуму; ведь духи вернулись, и Хоум вновь обрел свое могущество; нам не терпелось совершить путешествие в фантастический мир, в котором Миллелотти провел всю ночь. Не тут-то было! Хоум опять утратил свое могущество: духи покинули и его, и маэстро, покинули все вокруг, в том числе удивительный стол, который оставил угол комнаты и стоял возле кровати, на том самом месте, где оторвался от пола и подарил бедному Миллелотти мраморный поцелуй.

Что во всем этом правда? То, что оба мужчины ― спокойный Хоум и возбужденный Миллелотти ― вместе смотрелись живописно.

Нам оставалось к рассказу Миллелотти, поддержанному созерцанием стола, присоединить обещание немедленно уведомить нас, если духи вернутся. Получить такое обещание было несложно, но с должника берут то, что можно. В свое время, и по месту мы расскажем, в каких обстоятельствах Хоум снова обретет свое могущество.

Ладога

Скоро шесть недель, как мы в Санкт-Петербурге; я широко злоупотребил королевским гостеприимством графа Кушелева; увидел почти все, что стоило увидеть в граде Петра, и решил отправиться на экскурсию в Финляндию. Но Финляндия огромна. По площади она равна двум третям территории Франции, и при населении 350 тысяч на 1 квадратный лье приходится в среднем всего 65 жителей.

Вряд ли стоит говорить, что подгоняемый мыслями об ужасной русской зиме, которая постоянно начинается и никогда не кончается, и опасаясь быть захваченным ее льдами на Волге, я рассчитывал посетить Финляндию лишь частично. Будет ли это Або, старая столица, или Гельсингфорс^[150], новая столица, или Торнио, город, что полагали самым близким к полюсу, пока не узнали, что Кола^[151] в Архангельской губернии на три градуса ближе к нему и находится на 69-й параллели северной широты?

Я знал про Або и Гельсингфорс от моего друга Мармье, знал о менее известном Торнио от англичанина, который вторично отправился туда ― посмотреть полночное солнце; и потом, я очень люблю путешествовать, потому что наделен даром с легкостью видеть все иначе, чем другие, видеть то, чего не видит никто, а это ― опять-таки порука своеобразному восприятию мира. Итак, я решил дело в пользу Ладожского озера, в пользу маршрута через Шлиссельбург^[152], острова Коневец и Валаам, город Serdopol ― Сердополь [Сердоболь]^[153].

Известна история Финляндии и финляндцев или, вернее, финнов; страны, между прочим, как и Восток, затерянной в туманной дали, что размывает ее очертания. Ее историю можно напомнить в двух словах.

Финны, по-латыни Fenni, ― попросту гунны, сбившиеся с пути. Как национальный тип, еще сегодня они до изумления повторяют портрет Аттилы, который был у нас в руках, портрет дикого пастора дикого стада. Изошедшие с великих плато северной Азии в начальные времена Римской империи, они жили на пространстве от Вислы и Карпат до Волги. Но, в свою очередь, теснимые готами, были наполовину покорены, наполовину отброшены в Северную Сарматию и Скандинавию. Теснимые все больше последовательными миграциями варваров из Азии, мало-помалу они были сжаты в этой части Европы, ограниченной с юга Балтикой, с запада ― Ботническим заливом, с севера ― Норвегией и с востока, наконец, ― пустынями, что простираются от озера Пиаро до Белого моря, которая, по их имени, получила название Финляндии. Говоря так, я выражаюсь по-книжному, то есть ошибаюсь. Трудно вывести Финляндию из Fenni или финнов. Зато очень легко усмотреть в Финляндии название, которым немцы первыми окрестили бескрайнее болото, что его обитатели больше по привычке, чем по убеждению принимают за землю. В самом деле, бросьте взгляд на географическую карту, и Финляндия покажется вам гигантской губкой; вода во всех порах, остальное ― грязь.

Теперь скажем, для чего эта губка понадобилась русскому императору, и какие превратности, если незавидной представляется ее территория тем, кто привык ступать по твердой земле, испытала Финляндия, чтобы оказаться в сегодняшнем положении.

Финляндия была совершенно неизвестна древним. К X ― XII векам там замечают неясное мельтешение племен чуди, узнавание их начинается лишь в XII веке с распространением христианства. Тремя сотнями лет позднее шведы и русские оспаривают друг у друга эту провинцию. Выборгский в 1609-м и Столбовский мир в 1617 году отдают ее Карлу IX и Густаву-Адольфу. Петр I забирает часть Карелии по Ништадтскому, Елизавета ― разные земли по Абовскому договору; наконец, Александр присоединил к России остаток Финляндии с восточной частью Ботнического залива по Фредерикшафенскому договору, подписанному в 1809 году.

Заметим попутно ― позже можем забыть, если не упомянуть об этом здесь, ― что в Торнио не только наблюдают солнце в полночь с 2З-го на 24 июня, но еще всякий день в году видят пирамиду, воздвигнутую в память исследований нашего соотечественника Мопертюи, которые он там провел в 17З6-м и 17З7 году, чтобы определить форму Земли. Между прочим, эта пирамида немного походит на ту, что была установлена русскими на месте Большого редута, чтобы увековечить победу, одержанную над нами в Бородино. Мы съездим взглянуть на поле этой битвы, где полегли, чтобы уснуть вечным сном, 53 тысячи человек!

Пардон, забыли еще про один монумент, не менее исторический, но возможно более живописный. Правда, он находится не в Финляндии, а в Швеции. В крае, откуда причудливой памяти Густав III, в свою очередь, двинулся в финляндскую экспедицию, буржуа Стокгольма ― буржуа всюду одинаковы! ― поставили его бронзовую статую. Король, который был довольно счастлив служить нашему собрату Скрибу героем одной из его опер-балетов, воссоздан скульптором в несомненном предвидении, что тот окончит свои дни в бальной зале: колено напряжено и нога в воздухе, как если бы он решился на танцевальное па аван-де. Он дарит своей столице только что завоеванную корону. Памятник, должно быть, еще был в Стокгольме, когда туда торжественно въехал гасконец Бернадотт как наследник Карла XIII, и буржуа, порадевшие для установки статуи Густава III, кричали: «Да здравствует Карл-Жан!» Во всяком случае, статуя там при сем присутствовала, но ничего не выкрикивала. Лишь бронза решительно не меняет своего мнения, пока ее не начинают плавить.

Бросьте еще раз взгляд на карту Финляндии. Только в этот раз остановите его не на суше, а на море. Вы увидите там столько островов, сколько видели озер; таким образом, трудно сказать, не воды ли то, что названо сушей, и не суша ли то, что названо водами, ― от Аландских островов до Або. Все крестьяне этого архипелага ― лодочники и рыбаки. И летом, и зимой сообщение между Швецией и Финляндией ведется через Гризель-Хамм и Або. В этом месте особо прошу задержать взгляд. В течение пяти месяцев в году перевозки довольно регулярны, за исключением времени штормов; в течение пяти месяцев зимы все идет как нельзя лучше, благодаря ледовому покрову; но в месяц осени, когда лед еще, как следует, не схватился, и в месяц весны, когда он тает, дорога становится очень опасной. В сезон открытого моря сервис представлен баркой. Море подо льдом ― санями. Но когда море вскрывается, передвигаются, как только могут. Тогда выходят в море на пирогах с полозьями; вначале скользят по льду 1-3 километра до края, где встречается морская вода; после похода при помощи багров, сани-пирога становятся пирогой-санями под парусом или на веслах. Порой поднимается ветер, и лодка сбивается с курса среди льдин, рискуя о них разбиться. Иногда и густой туман опускается сверху, ложится на волны, окутывает лодку и тайком расставляет опасность вокруг нее. Кроме финнов, то есть ― людей тюленьей породы, все моряки неминуемо растерялись бы среди тумана, сбитые с толку. Но отважные лодочники знают дорогу, которой следуют, и знают в нюансах грозящую им опасность. Им говорит о многом любой, пусть самый незначительный знак. Рассвет, открывающий день, и закат, возвещающий ночь, облако, птица и ветер подсказывают рулевому, чего опасаться и на что рассчитывать. Тогда он или окажется среди подводных камней, или будет сражаться со льдами, или вернется на берег.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману