Тонкое тело души: защитный покров внутренней жизни

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 15 из 57Следующая ⇒

4. Вездесущность

П

осле десяти лет настойчивых усилий женщина, нако­нец, закончила работу над книгой. Однако ей никак не удавалось написать пятистраничную аннотацию для своего агента; каждая попытка превращалась в гнетущую муку. Если друзья спрашивали ее о книге, она стыдилась и терялась, оттого что не могла внятно и кратко передать, о чем, собственно, ее труд; порой она словно немела. Ее беспокоило, что она теряет память.

Я был знаком с ее работой и говорил с ней о важности глав­ной темы этой книги в надежде, что это поможет ей скачком восстановить способность мыслить. Она ответила: «Да, но не это главное. Главное — то, что в моей неспособности говорить о книге — то же, что я чувствую, пытаясь говорить сейчас с вами — я не могу ни мыслить, ни произнести ничего, и я часто чувствую себя так».

Ее ответ помог мне перейти на другой уровень работы; мои старания помочь на самом деле представляли собой компуль-сивный поиск знакомого решения, некоего освобождения от моего собственного дискомфорта в разговоре. Благодаря этому наблюдению я смог несколько дистанцироваться и начал видеть, что моя анализируемая находится в столь глубоком слиянии с собственной книгой, что утратила способность размышлять о написанном. Оно превратилось для нее в размытое пятно, все ее попытки растворялись в нем, а любой психический контейнер, который ей удавалось создать, оказывался фрагментированным. Она даже не могла вспомнить, что только что рассказала мне о своей неспособности мыслить и говорить.

S - 8869                                                    65

Когда я, наконец, смог почувствовать тягу слияния с анали­зируемой (проявившуюся в моем навязчивом поспешном же­лании порассуждать о содержании книги), и одновременное отсутствие связи с ней (заметное по ее реакции на мои слова), я осознал присутствие комплекса слияния — оживающего как между нами, так и между ней и книгой. Комплекс, воспринима­емый в пространстве между нами здесь и сейчас, теперь можно было назвать, и это освободило ее от агонии. Через несколько дней она достигла нового равновесия, в котором ее книга стала «объектом», поддающимся обдумыванию. И без всяких затруд­нений она смогла рассказывать, о чем книга.

Комплекс слияния — определяющий фактор во многих по­добных унизительных сложностях— может маскировать эту свою функцию. В данном случае мы с писательницей начали борьбу с ее комплексом слияния задолго до этого эпизода, так что относительно малых стараний оказалось достаточно для ус­тановления факта его существования.

Несколько лет спустя после опыта, описанного мною в гла­ве третьей, анализируемая, которую я назвал Элен, подбирала себе художника-декоратора— ей нужно было обставить дом. Она встретилась с художницей-декоратором, и та сказала ей, что у нее есть поставщик, который особенно хорош в подборе и наклейке обоев. Элен заплатила декоратору за консультацию, но решила больше не пользоваться ее услугами, поскольку, как она сформулировала, «что-то между нами было не так». Одна­ко затем Элен оказалась в ужасном и болезненном состоянии внутреннего конфликта. Может ли она позвонить поставщику обоев, порекомендованному декоратором, если решила не поль­зоваться услугами последней? Этично ли это? После нескольких сессий, проведенных в агонии перед лицом решения, которое выглядело очевидным — ведь она оплатила консультацию, в чем же проблема? — Элен, наконец, смогла ясно понять, что же она испытывала:

«Мне очень тревожно, глубоко, в самой сердцевине. Я слов­но бы приклеена к декоратору, словно я полностью вверила себя ей и несу ответственность за то, чтобы пользоваться ее услугами, несмотря на то, что заплатила ей, и что даль­нейших договоренностей между нами нет. Самой позво-

нить поставщику — это слишком, словно я упаду в глубо­кую дыру или растворюсь, если не привлеку и декоратора к делу. В конце концов, это она дала мне рекомендацию».

Взбешенный абсурдом ситуации, я все-таки смог свести к минимуму несколько собственных вспышек, в которых призы­вал ее быть реалистичной, когда сообразил, что это была акти­визация ее комплекса слияния. «Это он», — почувствовала она немедленно; что-то щелкнуло внутри нее, словно «кусочки ре­буса встали на место». Художница-декоратор стала для нее ма­мой, которую она не могла переносить, но от которой не могла отделиться.

Комплекс слияния не исчезает. Скорее, он может лишиться энергии и впасть в спячку, чтобы затем, позже, опять появить­ся. В этом случае способность увидеть его и назвать становится действием, позволяющим произойти сепарации.

* * *

Комплекс слияния заложен в основу самых разнообразных си­туаций. К примеру, он всегда оказывается главным фактором при зависимостях. Обычно зависимость и бывает неким спо­собом слиться с объектом, будь то наркотик или определенный способ поведения, как при зависимостях от азартных игр или сексуальной зависимости, а равно— и дистанцированием от реального объекта желаний, обычно это фантазии об успокаи­вающем материнском теле. Зависимое поведение — это способ на время почувствовать некую передышку от агонии «невоз­можных» противоположностей, при которых ты не можешь ни оставаться с желанием слиться с утешительным объектом, ни отделиться от него. Один человек, пытающийся бросить курить, говорил: «Мне отвратительно курение, но я не могу бросить». Зависимый пребывает в агонии понимания. Его не утешить.

Работа комплекса слияния заметна в следующих размышле­ниях мужчины, выходящего из зависимости от курения и алко­голя:

«Я иду к жене за дозой: мне нужно что-то успокаивающее; чуточку любви — вполне сгодится, но мне надо и больше­го — экстаза, какого-то порыва. Но даже и без этого, хотя

5*                                                          67

бы просто любовь — и можно на время удовлетвориться. И я смогу отступить, до следующего раза. Но если я не по­лучу своего, то неистовствую, и словно в мозгу у меня про­жектор, я все высматриваю, высматриваю в себе, все тело болит, и от этой боли я пытаюсь избавиться, как могу, ис­пользуя свой разум. Где же она? Я не вижу ничего, кроме опасности, это непроходимая чаща, а я продолжаю смот­реть, пока что-то не откроется, быть может, что-то, исхо­дящее от нее. Тогда — еще один разок, и я снова спасен, на время. Самое худшее — это когда я чувствую далекий, неудовлетворенный поиск — в уме — и одновременно от­чаянный зов, идущий из моего тела, которое пытается и почувствовать ее, и закрыться от отвержения и разоча­рования. Меня качает от разума к телу, иногда довольно быстро, но разорванность, которую я чувствую, слишком болезненна, и мне приходиться убегать, раскалываться — или ненавидя ее, или бросаясь что-то делать без нее».

Навязчивый и дисфункциональный паттерн, известный как созависимость— термин, ставший широко известным в нашей культуре благодаря двенадцатишаговым программам и сопутс­твующим группам (таким, например, как Ал-Анон, группы для друзей и родственников зависимых людей) — может рассматри­ваться как чистый пример работы комплекса слияния. Зависи­мый и санкционирующий зависимость человек разделяют общее насыщенное поле слияния, не испытывая взаимной связи или при очень скудной связи. Ибо даже если поведение созависимого может быть исполнено любовью или наполнено злостью и глубо­кими переживаниями, вызванными предательством, все равно в этом очень мало реальной, сознательной связи между зависимым и созависимым партнерами. Если бы она была, то стало бы понят­но, что зависимость была запущена в действие вследствие огром­ного сопротивления расставанию со сферой слияния комплекса.

Крайний страх отделения, создаваемый комплексом слияния, питает дисфункциональное, созависимое поведение, маскируя его иллюзиями самоотверженной любви. Именно поэтому для того, чтобы пробить созависимое состояние, широко принято обучать противоядию— «жесткой любви». Значимость групповой под­держки в таких поведенческих изменениях становится мерилом интенсивности сепарационной тревоги, сопровождающей всякий

выход из состояния слияния. Эта тревога — так же значима, как и психотическая тревога, питающая безумие зависимости.

В случаях, когда оживлен комплекс слияния, сепарация от человека или вида деятельности, и, собственно, любое изме­нение — необходимость заплатить по новому счету, вскрытие письма от некоего авторитета, сообщение о том, как вы себя чувствуете, возможность испытать сексуальное желание, в ко­тором есть толика личного отношения, а не просто компульсив-ное, безличное качество, заполнение анкеты на возврат налогов, которое позволит сэкономить тысячи столь необходимых дол­ларов — все это ощущается как сильно провоцирующие тревогу факторы. Малейшее отклонение от чрезвычайно узкой «внут­ренней территории», ощущаемой как теплая и безопасная, мо­жет напугать, наполнить эго паникой оттого, что все внезапно стало так дезорганизовано, или даже ужасом угрозы полного исчезновения⁵⁶.

Стало быть, комплекс слияния часто является причиной хронических свойств, таких, как отсутствие концентрации или постоянные отсрочки и задержки. Хроническая неспособность приходить вовремя на встречи или заканчивать встречи вов­ремя может указывать на серьезные проблемы с мобилизацией энергии и на непомерные страхи сепарации, присутствующие всегда, когда оживает комплекс слияния. Люди часто расска­зывают о физической напряженности, ощущаемой всякий раз, когда приближается момент сепарации, о чувстве унижения от того, что ты не способен действовать, а лишь смотришь, как ти­кают, исчезая, минуты, в то время как ты опаздываешь и про­пускаешь еще одну встречу.

Поскольку одновременно испытывается и слияние с объ­ектами, и отсутствие связи с ними — то есть нет концентра­ции на отдельном существовании, — то комплекс слияния мо­жет стать источником хронической потери вещей. Объекты не ощущаются как положенные куда-то, поскольку отдельных мест не существует. Бумаги, ключи, одежда и деньги, похоже, просто растворяются. Под влиянием комплекса слияния под­сознательно человек испытывает угрозу впасть в ничто, и на мгновение по-настоящему верит, что объект не только по­терян временно, но что он никогда не будет найден. Никакая рациональность не помогает, и подобная полная вера в утрату

объекта кажется странной и сбивающей с толку любого, кто пытается помочь.

Другой характерный пример повсеместности комплекса сли­яния и тех зачастую неразрешимых трудностей с сепарацией, которую он создает, — это случай тех, кто задерживается в вы­сшей школе; это люди, учеба которых занимает долгие-долгие годы, намного превышающие нормальный срок, и приходящие в состояние ВТНД — «все, только не диссертация». Окончание работы над диссертацией кажется невозможным, и депрессия, тревожность, компульсивность и диссоциация часто становятся защитами от стыда и унижения, сопровождающими спад энер­гии вследствие комплекса слияния.

Комплекс слияния может препятствовать всякому усилию, направленному на окончание творческого проекта. К примеру, математика, пытающегося добиться штатной должности, ос­тавляют на факультете благодаря репутации блестящего ума. Однако он не в состоянии дописать статью и довести ее до пуб­ликации. Он одновременно занят несколькими статьями сразу. Он находит параллели между разными статьями. Он задается вопросом — похоже, они складываются в книгу. При подготов­ке рукописи для отправки в журнал он «каким-то образом» сти­рает ее из памяти компьютера. Сепарация, означающая способ­ность иметь что-то похожее на самость, отличную от той, что слита с бессознательной жизнью и ее обширным потенциалом, непомерна для этого человека.

Вся эта драма часто отыгрывается на внутреннем уровне. То есть человек может чувствовать себя связанным своими бессо­знательными чувствами и фантазиями и не быть в состоянии отделиться от них. Такие состояния часто безысходны, как тяга к притупляющим, обезжизнивающим или хаотическим состоя­ниям инкорпорированных⁵⁷ депрессивных аспектов матери — к мощным психическим пережиткам реального детского опыта. Поскольку отделиться от этого состояния кажется невозможным, человек попадает в ловушку пассивной защиты и замыкается в утешительных фантазиях, или же наоборот: постоянно кидается в бездумные действия, приводящие лишь к еще большему стыду.  Человек с сильным комплексом слияния редко когда со­знательно или волевым актом оставляет свою ограниченную «территорию»; он (или она) испытывает внезапную потерю

энергии при каждой попытке инициировать изменение. Один мужчина, часто томящийся в подобном состоянии, как-то ска­зал мне:

«Как только я начну делать что-то, я могу делать это веч­но. Делание — больше не проблема; начало — вот что не­возможно, и я умудряюсь «забыть» о том, что мне нужно сделать за день, например, перезвонить кому-то, и так до той поры, когда мне нужно уже выезжать на встречу с вами, и вот я уже чувствую себя полной размазней. А иногда я слишком стесняюсь, чтобы прийти».

Вокруг нереализованных потенциальных возможностей накапливается столько стыда, что многие люди в сходной си­туации болезненно немеют. Образы могущественных людей, ведущих себя в лучшем смысле этого слова наступательно, — встающих на защиту глубочайших ценностей не только на сло­вах, но и на деле, — заполняют внутренний мир мечтаний и фантазий. Человек может снова и снова в потаенных уголках своих фантазий практиковаться в том, «что лучше сделать» в той или иной ситуации, однако в реальности, когда необходи­мо действовать, этот человек оказывается едва способным про­изнести, что же он намеревался совершить, или же страдает от неловкого молчания, снова предавая свой внутренний зов. Эти переживания могут стать столь болезненными и постоянными, что порождает очень ограниченную жизнь, организованную вокруг защиты себя от едкого стыда. Компромиссы же всег­да кончаются неудачей; и временами самоубийство манит как единственный выход из агонии.

Мужчина, слова которого я привел, чувствует себя исклю­ченным из мира сексуальности и агрессии. Подобные качества остаются вне его, недостижимыми. «Я хочу быть сексуальным с женой», — настаивает он. Когда он вдали от нее, он ее хочет, и она возбуждает его в фантазиях во время мастурбаций. Однако, когда он с ней, он говорит: «Я ухожу, меня нет там, и я это не­навижу». Это состояние часто слишком болезненно, чтобы его можно было принять, и он убегает в мир пассивной фантазии, «улетая» от внутреннего гнета, который он бы иначе непремен­но почувствовал.

И все это со всей болезненностью очевидно для него. Вся его жизнь прошла под знанием того, что у него есть желания, ко­торых он не в состоянии осуществить. И так же нет у него сил быть «в своем теле» и проникнуть в поле между ним и женой, и осмелиться почувствовать то, что он чувствует, и увидеть то, что он видит.

Какое-то время я совершал грубую ошибку, разбирая сны этого анализируемого, поскольку они часто рисовали могущес­твенных мужчин, поднимающихся из подземных палат, и явно ожидающих, чтобы он связался с ними, «интегрировал» их в свое более духовное, интеллектуальное Я. Да и в конце концов, зачем же еще появляться подобным образам? Ведь мы так часто встречаем героя, сражающегося с темными, примитивными си­лами, которые он, в конце концов, преодолевает, а затем пользу­ется преимуществами этих сил. Не существует ли это побужде­ние внутри него и не будет ли терапевтическим умение убедить его овладеть этой силой?

Однако в удушающем объятии комплекса слияния подобные героические импульсы, столь высоко им ценимые, не только не стали подлинной силой, но привели к еще большему унижению. В течение нескольких сессий я понял, что предложение герои­чески преодолеть свои страхи и поговорить с женой только до­бавит ему отчаяния. Возможно, сама мысль об этом транслиро­вала негативность в поле между нами, настолько остры были его страдания и настолько чувствительно поле. Мышление в ге­роических терминах оказалось моей собственной защитой про­тив переживания, как его, так и моей боли.

С одной стороны, когда он не мог поговорить с одним из сво­их служащих, периодически не показывавшимся на работе, он начинал мечтать о человеке, которого он представлял мужест­венным и способным постоять за себя. Все еще находясь в рам­ках героических размышлений, я посоветовал ему задуматься о том, что выполнение работы было довольно значимой и много чего стоящей целью. Стараясь приглушить явный призыв к ге­роике, я переделал его в предположение о том, что предлагаемая конфронтация не была чем-то, направленным против другого человека, но, скорее, чем-то для него самого. Со злостью он от­ветил мне: «Именно это я и повторяю себе снова и снова. И все же я не могу это сделать, и мне лишь становится стыдно за са-

мого себя». В этот момент я смог признать, что его способность злиться на меня давала мне проблеск надежды, что он сможет овладеть собственной агрессией. По крайней мере, хоть этого я добился своим неверным подходом.

Некоторые обычные типы сновидений, имеющие отношение к падению или к тому, что движения сильно заторможены, ор­ганизованы комплексом слияния — например, таков изначаль­ный сон анализируемого о том, что он идет по горе задом напе­ред, пытаясь успеть на автобус, но едва может шагать. Комплекс слияния сновидящего отражается не только в снах о падениях, характерных при отсутствии ощутимого контейнера, но и в тех случаях, когда падает какой-то иной персонаж сновидения, а не сновидящее эго, как это было в случае сна женщины, кото­рой снилось, что она прогуливается с мужем, и внезапно муж ее проваливается сквозь тротуар. Этот сон отражал активность комплекса слияния тем, что сновидящая оказалась в опасности внезапно потерять любые объектные отношения. Комплекс мо­жет разниться по силе; так, другому человеку снилось, что его партнерша упала в дыру, тогда как он сам провалился лишь по горло.

Комплекс слияния может создавать странные образы сно­видений, рисующие неожиданные и унизительные способы ут­раты полезной энергии через комплекс слияния, когда человек пытается привнести свои ощущения или творческие усилия в реальность пространства-времени. Так, анализируемый, пы­тавшийся написать статью, увидел во сне, как телесные соки вытекали из кончиков его пальцев. Многочисленные хроничес­кие и на первый взгляд неизлечимые физические жалобы час­то являются соматизацией тревог, характерных для комплекса слияния. К примеру, несколько мужчин, с которыми я работал, рассказывали о внезапной и необъяснимой преждевременной эякуляции, которая, казалось, совершалась без присущей оргаз­му интенсивности и провоцировалась самым мягким касанием или легким сексуальным интересом.

Аспект слияния этого комплекса может быть представлен в снах и фантазиях глубоким сексуальным влечением. Человек может счесть подобные желания смущающими, поскольку со­знательно он или она не фиксирует вовсе никаких сексуальных чувств к приснившемуся.

Например, женщине приснилось, что она и ее мать находят­ся в двух комнатах, разделенных дверью, и что ее мать просит ее прийти и лечь к ней в кровать, на что женщина отвечает: «Если я это сделаю, то, ты знаешь, мы займемся сексом». И во сне она испытывала сексуальные чувства к собственной матери. В ре­альности это все было загадкой, поскольку эта женщина дале­ко не избегала подобных мыслей или чувств, но они не имели никакого смысла в отношении сновидения о матери. Был ли это просто пример мощного вытеснения, выкованный годами от­чужденности от матери?

Сначала я подумал, что именно в этом дело, как это бывает и в других случаях. Однако гораздо более точным оказалось осоз­нание того, что поле между женщиной и ее внутренним мате­ринским образом было сильно активировано. Таким образом, здесь присутствовало сильное слияние, но одновременно — дистанцирование и отсутствие общения. Поэтому моя анали­зируемая никак не могла ассоциировать сознательные чувства с физически эротическими чувствами к матери; подобной ассо­циации не существовало. И скорее, не с вытеснением ей пред­стояло встретиться, а с обескураживающим взаимодействием полностью несовместимых противоположностей комплекса слияния.

В другой раз анализируемая поняла, что ее чувство идентич­ности сильно связано с другой женщиной, потому что та давала возможность «отзеркаливания», эмпатического отражения ее существа, находящегося на очень глубоком уровне, и в осталь­ном отсутствующего в отношениях ее жизни. Однако наряду с «творческими периодами», которые она испытывала, находясь рядом с этой женщиной, между ними бывали и ссоры, и ее пот­ребность отдалиться на некоторое расстояние. Все это прида­вало отношениям неровную и странную форму. Когда обнару­жилось присутствие комплекса слияния, анализируемая смогла понять, что сексуальные желания ее подруги, к которым анали­зируемая не испытывала никакого интереса, создавали мощное слияние, с которыми она мирилась из-за отзеркаливания, кото­рое получала.

Особенным при обнаружении комплекса слияния в по­добных взаимодействиях является то, что восприятие одно­временности несовместимых противоположностей слияния и

дистанцирования — а не отыгрывание их во времени, в серии «плохих» и «хороших» интервалов— создает контейнер для рефлексии взаимодействия. Как обычно бывает при комплексе слияния, анализируемая не обнаружила эту одновременность сама; скорее, вследствие качества информации, несомой полем, именно я ощутил обескураживающую оппозицию слияния-дистанцированности. Это показалось анализируемой верным и позволило ей осознать тот предельный стресс, в котором она пребывала в результате желаний ее подруги к слиянию. До того она лишь периодически способна бывала несколько ослабить узы дружбы, чтобы можно было дышать, и никогда не способна была испытывать собственных чувств, пока они не доходили до взрыва.

Когда мы встретились в следующий раз, она вспомнила, о чем мы говорили, но в течение недели не ощущала комплекса слияния между собой и подругой. Она не могла ощутить одно­временности противоположных чувств слияния и дистанциро­ванности, даже несмотря на то, что не сомневалась в том, что именно такова основа подлинно верного описания их взаимо­действия.

Затем я узнал, что в ночь после нашей сессии, на которой мы обнаружили наличие комплекса слияния, активируемого ее подругой, анализируемой приснился сон, в котором у ребенка была проблема со зрением и его успешно прооперировали. Моя анализируемая, чрезвычайно чувствительная женщина, призна­лась, что когда она пыталась воспринять противоположности поля слияния, она становилась подобной травмированному ре­бенку. Она утрачивала ощущение взрослости, а поскольку юная часть ее должна была отрицать ее видение (как и многие другие люди, очень рано в жизни она получила от своей матери посла­ние — не видеть вещи такими, как они есть), то мне пришло в голову открыть дорогу неординарному восприятию. Я счел сон одной из стадий исцеления этого «программирования», тогда следующей ступенью стало постепенное обретение способнос­ти воспринимать комплекс слияния и завязать связь со своим внутренним ребенком с позиции взрослого.

* * *

Для того, чтобы создать контейнер, который позволил бы схва­тить самую суть комплекса слияния, оба человека, участвующие в отношениях, должны хотеть этого и понимать, что сводящие с ума конфликты, переживаемые ими, суть качества поля, раз­деляемого обоими — качества, не сводимые к индивидуальным проекциям. И это не просто ключ к облегчению мук, приноси­мых комплексом слияния; сами отношения в целом, если в них есть нечто большее, чем просто экономические договоренности, часто или разваливаются или расцветают — в зависимости от подобного хотения.

Например, Джону (см. главу 1) после разговора с женой, в котором он потерял эмоциональный контроль над собой, при­снился красноречивый сон:

«Военные самолеты буксировали большие металлические контейнеры и собирались приземляться. Они сбросили контейнеры, в которых находились солдаты, а затем са­молеты разбились. Со мной был мужчина, остававшийся полностью безразличным ко всему, как будто бы ничего не происходило, тогда как мне было очень тревожно. Пос­ле крушения высокое здание оказалось охваченным огнем и тоже разрушилось».

Металлические контейнеры можно понять как агрессивный, воинственный «контейнер», который Джон использовал в своих отношениях с женой, как метафору бдительной охраны его пот­ребностей и душевного пространства, что помогало ему чувс­твовать себя контейнированным, когда сильные эмоции грози­ли переполнить его. Джон очень мягок и потрясающе заботлив ко всем формам жизни; едва ли поначалу можно заподозрить его в подобной воинственности. Однако именно контейнер та­кой формы всплыл во сне, и он должен сломаться. Человек, со­провождавший его, может быть фигурой самости или, может быть, ссылкой на меня в переносе.

Чем можно заменить этот воинственный контейнер? Я пред­ложил Джону поинтересоваться тем, каким образом динамика поля между ним и его женой оказывается чем-то таким, от чего страдает и она — в той же степени, что и он; может быть, это

некий совместный паттерн, а не переживание того, что «она сде­лала ему» или «он сделал ей». Другими словами, возможно ли было сместить муки слияния-сепарации к другому центру со­средоточения, к миру «между»?

Джон задумался над такой возможностью и над своим недо­верием к жене:

«Когда я пытаюсь обратить на что-нибудь ее внимание, например, на то, как она хлопает дверью, когда уходит из дома, и беспокоит этим соседа, который вечно жалуется на шум, я ничего не жду в ответ, кроме атак. Я жду, что начнется извержение, и она упорно будет утверждать, что у нее нет пространства, в котором она могла бы просто побыть, так что центральной темой окажется ее пережи­вание, а не дверь и не наш сосед. Я знаю, что вношу свой вклад в этот образ — уже годы как он сложился у меня — и может быть, она отреагирует и по-другому».

Я заметил, что предполагаемое взаимодействие контролиро­валось бессознательной диадой: сепарацией и яростной атакой. Если Джон, расставаясь со своей женой, выражал озабочен­ность, а не прятался, то, как он верил, за этим следовала атака. Но чья это была атака? Мог ли он быть уверен, что начинает ее жена? Другими словами, могли ли они разделять бессознатель­ную диаду, так что сепарация, как сознательное действие, вела к крайней тревожности каждого из них?

Джон понял, что он «взвалил это все на нее», и в терапии он позволил себе отыграть ту сторону своей натуры, что так пуга­ла его жену:

«Я не могу принести ей идею поля как взаимной, треть­ей вещи. Я не могу разговаривать с ней. С ней трудно. Это все обернется против меня. Она становится реактив­ной. Я буду чувствовать себя чудовищно расстроенным. Ей только и нужно, что быть отдельно и чтобы уважали ее взгляды. И для меня все это кончится тем, что я буду чувствовать себя непонятым и злиться».

Как только Джон «взял во владение» эту темную сторону своей природы, он начал видеть возможность существования общей реальности с женой. Кроме того, он признал свои стра­хи, не дававшие ему отбросить воинственные защиты. Если бы он и его жена могли подчиниться мысли о реальности поля как чего-то общего для них и отбросить защиту, выражающуюся в обвинении, тогда они смогли бы сдвинуться по направлению к любви и союзу, а не к различиям и агрессии.

Размышляя о своей жизни и жене, Джон знал, что это была его задача. Он мог видеть, что его волнения по поводу «хруп­кости» жены могли быть раздутыми. Он мог стать более сочувс­твующим по отношению к ней и особенно — по отношению к себе самому. Он мог представить себе становление кем-то для нее, а не против нее. «Я знаю, что должен отфильтровать ядови­тый аспект моего желания власти. Я знаю, я должен увидеть ее защиты как свои».

В действительности, когда Джону хватило мужества на то, чтобы доверять жене, он обнаружил в ней глубину, о которой никогда не знал. Она могла сопереживать его невероятным страданиям и унижению от чувства одновременной «прилеп-ленности» к ней и отсутствия связи, и увидела похожие паттер­ны в ее жизни с отцом. Когда они приходили ко мне на сессии вдвоем, она говорила: «Как только у меня появлялось что-то, отец разрушал это». От поведения ее отца у нее сложилось впе-чатление, что «любой мужчина «погружен в свою мать», но от­нюдь не в меня». Она считала, что: «В моей истории никогда не будет ни любящего мужчины, ни мужчины-товарища».

Жена Джона слилась с ужасной системой верований и не могла отделиться от нее. Но лишь через их общее переживание поля как чего-то, внутри чего они находились оба, но и также наблюдая снаружи за этим как за «объектом», они смогли со­здать контейнер для своего комплекса слияния и позволить любви властвовать над ненавистью, подозрением и жаждой власти.

* * *

Обычно комплекс слияния подобен презираемой алхимической prima materia, мерзкой и никчемной, вездесущей и легко отбра­сываемой прочь, однако сущностно необходимой для создания

той самой высоко ценимой цели алхимического делания: ляписа (lapis), символа самости. Как и prima materia, комплекс слияния можно найти везде— в неизлечимом поведении и ригидных привычках, тайно создающих ненарушимую «безопасную тер­риторию» человека, укрепленную мазохистической покорнос­тью, которая жертвует сутью и потенциальными возможнос­тями, ютясь в темных уголках отношений, застрявших в старой колее и булькающих обидами и презрением; во множестве ха­рактерологических расстройств. Когда комплекс слияния оста­ется незамеченным, эти расстройства часто не трансформиру­ются. Любое чувство смысла и значения остается пойманным в конвейер навязчивости: в нарциссические требования и крайне острую потребность контролировать других людей; в неистовые поиски идеализации; в обреченность, расщепляющую людей на разные, контрастные части, не позволяющие никогда увидеть за ними целое, человека.

Комплекс слияния порхает по всем этим паттернам, и мы легко можем оказаться одураченными, полагая, что поведение, о котором идет речь, и диагностические категории, доминиру­ющие в рационально-перспективном психиатрическом мире, суть основное вещество психотерапии. Однако пока мы не найдем способ «коагулировать» свое легко фрагментирующее-ся восприятие этих оппозиций слияния-дистанцирования, мы навсегда останемся приверженцами интерпретации или связи с рационально постижимыми состояниями ума и вечной веры в мощь эмпатии.

Однако когда комплекс слияния «связан», как сказали бы алхимики, т.е. привлечен и достаточно законтейнирован, что­бы он перестал казаться и исчезать, когда он коагулирован не «внутри» или «снаружи» человека, но в процессе создания того много-параметрового мира, что столь кстати можно про­иллюстрировать бутылкой Кляйна, а столетия назад — алхи­мическим vas hermeticum,⁵⁹ — тогда не только гораздо лучше разрешаются разнообразные ригидные манеры поведения и структуры характера, но и может расцвести самость, само ядро человеческого существа. Подобно животному или че­ловеку, обращенному в камень заговором ведьмы в волшеб­ной сказке, а потом освобожденному от чар, самость может ожить, и может начать разворачиваться процесс индивиду-

ации, раньше не воплощавшийся или приостановленный⁵⁹. Презираемая prima materia комплекса слияния может в таком случае видеться не только как опасное состояние, но как путь к индивидуации.

Глубоко запрятанные и ранимые состояния «отраженных потребностей», наконец-то, начинают проявляться из непро­ницаемых структур, никогда не позволявших подобной «гран­диозности» выйти на солнечный свет⁶⁰. Затаенные чувства не­нависти, зависти, гнева и страха перед деструктивной силой подобных эмоций начинают растворяться, как только человек «осваивает» приносящее страдания понимание того, как его или ее негативность воздействует на других⁶¹; и посреди много­численных других симптомов «раскрывающейся самости» чело­век, наконец, начинает узнавать себя не как абстракцию, но как живую реальность, выталкивающую его из узких границ эго в полноту любви, сострадания и таинства.

В

 качестве защиты от «невозможной» дилеммы слияния-дистанцирования и от хаотичности комплекса слия­ния некоторые анализируемые развивают защитную «кожу» — диссоциацию или шизоидный уход в себя. Когда ломаются эти или любые другие разновидности контейнирующей структуры, будь то вследствие внутренних аффектов или вследствие внешних вмешательств, поле может стать столь турбулентным, что станет чинить препятствия или даже предотвращать от восприятия комплекса слияния. И дейс­твительно, когда защитная «кожа» принимает форму затвердев­шей нарциссической раковины, любое восприятие не только сложно достижимо, но и переживается как интрузивное.

Именно такие сложности восприятия я Испытывал в рабо­те с Наоми (глава первая) до тех пор, пока мы не обнаружили, что полем между нами управляет противоположность слияния-дистанцирования. Наоми создала множественные защитные «кожи», на редкость связные; стало быть, хаотические поля цари­ли во многих наших встречах. Хотя мощные, подобные психоти­ческим, энергии комплекса слияния и доминировали в поле, мы не могли воспринять собственно оппозицию слияния-дистанци­рования как регулярное качество нашего взаимодействия — до тех пор, пока мы не растворили эти защитные «кожи».

Моя работа с Наоми и с другими анализируемыми предлага­ет нам образы «покрова души» или тонкого тела, необходимо­го контейнера внутренней жизни. Понятие контейнирующего одеяния, сотканного из субстанции, не являющейся ни духов­ным, ни физическим телом, но, скорее, качеством между ними, весьма древнее. Оно появилось в греческой стоической мысли и далее было развито в раннем Ренессансе, еще до развития перс­пективного сознания, породившего науку.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте