Цит. в переводе Вячеслава Куприянова, (Рильке Р.М., Избранные стихотво­рения, М.: Эксмо, 2006, с.151)

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 13 из 57Следующая ⇒

ний о последовательно осмотренных аспектах и, следова­тельно, такая «целостность» обладала лишь абстрактным

качеством³¹».                                                                          

.1

Достигнутое подобным образом понимание подобно прозре­нию или откровению о том, что есть там³², во многом сходному с «переживанием художника, живущего восхищением. Похоже, вещи сами испускают в пространство все то, что лучше всего ему подходит — будь то паттерны или констелляции элемен­тов»³³

Мерло-Понти говорит:

«Четыре века спустя после Ренессансных «решений» и три века после Декарта — глубина эта все еще нова и настаи­вает на поиске решения, происходящего не «раз в жизни», а на протяжении всей жизни... Глубина эта есть пережи­вание глобальной «локальности»— все сущее в одном и том же месте в одно и то же время, это локальность, из которой извлекаются высота, широта и глубина; это пере­живание той объемности, которую мы выражаем словом, когда говорим, что вещь есть там»³⁴. В «Зримом и незримом» он пишет об открытии нового изме­рения, которое не есть

«незримое de facto, подобно объекту, укрытому за другим, но и не есть абсолютно незримое, что не имело бы ниче­го общего со зримым. Скорее, это незримое этого мира, то, что населяет этот мир, поддерживает его и воздает ему зримость, его собственные и внутренние возможности, бытие этого бытия»³⁵. Далее он замечает, что «Пауль Клее говорил, что линия боль­ше не подражает видимости; она «воздает зримость»; это намет­ки генезиса вещей, готовых к сотворению»³⁶. «Линия» может со­ответствовать наблюдаемым поведенческим моделям, которые с помощью аперспективного восприятия придают зримость тому, что обычно остается незамеченным. Таким образом, уровням травмы и насилия, скрывающимся за явными воспоминаниями анализируемого в аналитическом процессе, может быть «прида­на зримость».

Посредством поля мы видим уникальным образом, и если вы уже пронизаны энергиями поля, то ваше «видение» очень часто чрезвычайно значимо для анализируемого. И здесь мы имеем дело с постоянной циркуляцией между проникновени­ем (в поле) и пронизанностью (полем). Такая обратимость для Мерло-Понти оказывается «последней истиной, запускающей в действие и побуждающей круговорот Бытия»³⁷.

* * *

Аперспективный подход, похоже, проявляется в коллективном сознании, делаясь в большей степени общедоступным, чем это было, скажем, сто лет назад. Новую форму сознания можно об­наружить в работах целого ряда творческих психотерапевтов³⁸. Кроме того, существует также замечательный и не столь уж ред­ко встречающийся опыт того, как аналитик представляет случай на групповой супервизии, а члены группы «читают поле» и доби­раются до глубин психики как аналитика, так и анализируемого, о некоторых аспектах которых представляющий случай аналитик не догадывался или понимал их недостаточно. Однако эта ин­формация латентно присутствовала в поле, транслируемом ана­литиком в групповой процесс. Даже больше: к следующей сессии анализируемый зачастую изменяется, словно бы сам по себе, как будто бы он (или она) присутствовал во время супервизии.

Однако, обучая неординарным формам восприятия, я часто встречаюсь с тем, что считаю коллективной формой сопротив­ления: люди часто пугаются, боятся поверить тому, что они ви­дят, поскольку ждут от рационалиста насмешек. Таков первый уровень сопротивления. Второй уровень принадлежит аналити­ку, работающему со своим визуальным образом, или телесным ощущением, или внутренним голосом, или состоянием чувств, который мимолетно проскальзывает в сознании и кажется не связанным ни с чем, что аналитик знает об анализируемом. Эти, назовем их потенциальными, ощущения часто нарушают гра­ницы того, чему аналитик был обучен, и поэтому с готовностью отбрасываются.

Во время групповых сессий супервизии я, бывает, останав­ливаю доклад и спрашиваю группу: «Что вы услышали?» Редко кто-нибудь может ответить. Тогда я призываю группу послушать

внимательно и прошу человека, представляющего случай, еще раз повторить то, что он только что сказал. Словно бы люди час­то не имеют доступа к собственному «внутреннему уху», ощу­щающему некую странность в сказанном, или к собственному «носу», чувствующему «запах» не совсем того, что было сказано. Часто им нужна помощь в восстановлении тонких перцептив­ных способностей, действующих на нерациональном уровне.

Во время обсуждений восприятия посредством видения, аф­фекта, слышания или кинестетического ощущения я часто стал­киваюсь с вопросами типа: «Как вы это воспринимаете?», или: «Почему я должен доверять этим образам, как понять, что это не какие-то индивидуальные особенности, не имеющие особо­го смысла?», или: «Предположив, что мои образы имеют значе­ние, я начинаю чувствовать себя нарциссичным». Однако, хотя аналитик может сознательно отвергать и не придавать никакого значения своим мимолетным, неординарным ощущениям, та­кие ощущения часто неотвязно присутствуют внутри и вызы­вают дискомфорт. Более того, аналитик часто воздерживается от упоминания о таких переживаниях на представлении случая, поскольку не хочет выглядеть безумцем или рисковать, подверг­нуться насмешкам или критике за свою «магическую» установку.

Обычно я подхожу к этому так: предлагаю аналитику отме­тить и свое восприятие, и тенденцию к его отрицанию. С одной стороны, он или она может мельком увидеть состояние, которое было в ощущениях. С другой стороны, обнаружить, что созна­ние переместилось к противоположному полюсу рационально­го отрицания. Если подобное понимание противоположностей оказывается успешным, то аналитик стоит на границе (по биб­лейской схеме творения) Второго дня.

Истории, подобные мифам, описывающие должное отношение к противоположностям, могут помочь людям справляться со слож­ными, диаметрально противоположными состояниями ума и тела Один из таких мифов, который я подробно рассматриваю в моей книге «Тайна человеческих отношений» — это миф о страшном морском божестве Сисиютле, рассказанный индейцами квакиутль с северо-западного побережья Тихого океана. Сисиютль — наво­дящий ужас двухголовый морской змей, отравляющий каждого, к кому прикоснется; он вызывает страх у любого, кто его увидит.

По сути, миф говорит: если встретишься с Сисиютлем, твер­до стой, опираясь на землю (т.е. оставайся соединенным со сво­им телом). Используй любые слова силы, какие знаешь, чтобы не убежать (в разум), ибо это может быть опасно. Укуси себя за язык, если это нужно (т.е. не говори раньше времени, пытаясь уйти от тревоги), но оставайся твердым. Потом смотри, как одна из голов поднимется из моря, а затем, когда она исчезнет, подни­мется вторая голова. Если ты стоишь твердо и видишь первую, а затем вторую головы, преодолевая страх, заставляющий тебя бежать и отмежеваться от переживания, тогда, говорит миф, две головы повернутся друг к другу и увидят друг друга. Великая на­града ждет того, кто пережил подобное: он наделяется способ­ностью видеть то, что находится позади его глаз³⁹.

Мы можем применить этот миф к одному аналитику, пред­ставлявшему случай на супервизии. Он рассказал, что пытался быть открытым тому, чтобы видеть вместе с анализируемым, но произошли что-то странное. На мгновение он увидел, что го­лова анализируемого словно бы присоединена к телу лишь тон­кой струной. Эта голова как бы подскакивала туда-сюда, а тело казалось безжизненным. Аналитик заметил, что образ вызыва­ет у него тревогу. Когда он рассказывал это нам через несколько дней после встречи с анализируемым, его тревожность все еще ощущалась всеми членами группы.

Вместо того, чтобы верить этому образу или отрицать его значение, аналитику нужно сначала «посмотреть На одну голо­ву Сисиютля, а потом на другую» — сначала на шокировавший его образ, а затем на свое неверие и рациональное непринятие. Если он уважает обе противоположности, то проносит их перед взглядом собственного бессознательного (наподобие метафоры Мелвилля о ките). Или же, если он, когда образное восприятие невозможно, остается в поле оппозиций и позволяет себе пе­реживать одну из них, а затем другую последовательно — тогда он начинает обнаруживать способность доверять себе и лучше постигать значение своего изначального видения. Словно бы ему было даровано зрение, как в сказании о Сисиютле, —обла­дание собственным видением как формой восприятия, отлич­ной от рациональной модели познания. То прозрение в каждый данный момент, которое развилось в его практике, как толь-

ко он осмелился предоставить ему пространство, приобрело свойство «инаковости», достойное уважения и интереса.

В этом случае видение едва присоединенной к телу головы анализируемого вскрыло мощную форму расщепления разум-тело, которое, в свою очередь, было защитой от психоза. Сво­им видением аналитик в большей степени открылся общему с анализируемым полю и начал воспринимать психотические, т.е. хаотические уровни, казалось бы, лишенные смысла. Именно поэтому аналитик и испытывал столь сильную тревогу.

Позднее выяснилось, что анализируемый страдает сильнейшим комплексом слияния. Он боялся любой сепарации; стало быть, как жаловался аналитик, в случае не наблюдалось никакого «прогрес­са». Для анализируемого сепарация от любого привычного пове­дения, как разрушительного, так и нет, вела к переживанию пси­хотического процесса в ядре комплекса слияния. Только смещаясь к модусам восприятия, превосходящим пределы нормальных, ра­циональных подходов, аналитик смог начать воспринимать и кон­кретно назвать комплекс слияния. Этот акт наименования, сродни магическому обретению власти над демоном, как только узнаешь его имя, осуществленный, однако, путем аперспективного, а не магического, осознавания,⁴⁰ создал в поле такое контейнирование, которое позволило случаю использовать импульс, а анализируемо­му, фактически, — оказаться способным рискнуть изменить что-то в жизни. Ничто из этого, казалось, и не приближалось к стадии реализации, пока аналитик не смог совладать со своим видением, то есть до тех пор, пока он не заслужил его, выстрадав оппозицию ощущения и его отрицания вместе с анализируемым.

В другом примере анализируемый, финансовый аналитик, испытывал стыд, поскольку ему недоставало энергии на то, что­бы соответствовать требованиям своего нового инспектора. Рассказав мне ситуацию подробно, он сказал: «Я лишь обвиняю себя». Мой ум на мгновение померк. Я спрашивал себя, почему же я почувствовал себя обвиняемым? Просто ли это мой комп­лекс, заставляющий меня все время чувствовать направленные в мой адрес обвинения? Может быть, и так, но тут, казалось, было что-то еще. Я вернулся к утверждению «Я лишь обвиняю себя». Я постарался оставаться с этим утверждением и пытался прояс­нить, что же я испытываю, но это ни к чему не привело. Однако затем я разрешил себе меньшую ясность, решив подержать эту

фразу между сознанием и бессознательным, и намеренно позво­лил моему переживанию стать в большей мере скрытым.⁴¹ Я дал себе возможность сосредоточиться на поле между нами.

Терпеливо и осторожно, внимательно прислушиваясь к собс­твенным телесным ощущениям, подмечая любые изгибы своих мыслей и воображения, я почувствовал, что что-то затвердева­ющее появилось из поля, подобно появлению божественного (epiphany). Смутно начали разделяться оппозиции: их противо­речивая природа стала как-то более проявленной, но не прина­длежала ясному осознанию «твоего» и «моего», или «внутрен­ней» и «внешней» жизни.

В таком «намеренно смутном» состоянии я вновь почувство­вал на себе обвинения, но потом это исчезло; вместо того, взгля­нув на анализируемого, я «увидел» пристыженного человека, и утверждение «Я лишь обвиняю себя» встало на место моего чувс­тва. Затем чувство того, что меня упрекают, снова появилось, ис­ключив видение его унижения. Исходя из этого, стало понятно, что его изначальное утверждение «Я лишь обвиняю себя» несло в себе оппозиции. «Я лишь обвиняю себя/Я лишь обвиняю вас», и каждое из них было тотальным и исключало другое. Я пережил ошарашивающий эффект логически невозможного состояния, при котором А и —А были истинными одновременно.

Если я собирался помочь моему анализируемому, то не мог просто отметить этот интуитивный скачок и рассуждать о. про­тиворечии. Скорее, мне приходилось проходить через стадию смятения чувств, зачастую столь болезненную и физически, и духовно.

Обычно при такой встрече нужно отмечать собственные раз­нообразные попытки отрицать то, что происходит нечто стран­ное, поскольку совмещенные противоположности приводят к характерному чувству необычности, создаваемому психотичес­кими областями мозга. К примеру, можно заметить тенденции к диссоциации и нормализации высказываний анализируемого. Затем нужно постараться намеренно освоить (leaning into) поле во всем воплощенном присутствии, поддерживая интерес к са­мому смятению как таковому и к тому качеству противоречи­вости, которое редко удается ощутить, и которого мы стремим- ся избегать. Такая активность со стороны аналитика является важнейшим аспектом восприятия и противоположна рацио-

нально-научному подходу, который настаивал бы на реальнос­ти мира — реальности, отдельной и не зависимой от подобной субъективности: Сам по себе хаотический опыт — это измере­ние, открывающееся требуемому типу восприятия⁴².

После того, как я сознательно перенес боль, сопровождаю­щую это поле слияния, я смог говорить о противоречивых со­стояниях со своим анализируемым. Только тогда мои слова или тон голоса он воспринял как безопасные. Казалось, был создан контейнер, в котором он и я смогли увидеть противоположнос­ти и глубже погрузиться в переживание их. Без предваритель­ной обработки мои слова были бы малозначимыми.

Когда между сознательным и бессознательным человека или между одним человеком и другим ощущается пространство, то именно в этом пространстве и можно воспринять или, по край­ней мере, контейнировать противоположности в данный мо­мент. Их можно ощутить и почувствовать. И если отгонять от себя тенденцию игнорировать или диссоциировать это проти­воречивое состояние, то тогда можно испытать психотичность коммуникации. Восстанавливается способность аналитика ду­мать и объединять, и то же происходит с анализируемым.

Следующий пример поможет подробнее проиллюстрировать тонкую игру, психотических оппозиций в случаях, когда комп­лекс слияния организует поле отношений. Анализируемый, по имени Кевин, рассказал о весьма страстном вечере, проведенном с женщиной. Когда они оказались в постели и занялись любо­вью, она сказала ему: «Мне нравится твоя мужская энергия». Ке­вин сообщил мне, что его это резануло. Подумав о том, что она произнесла, он решил, что, не будучи еще достаточно знакома с его сексуальной стороной, она решила сделать ему комплимент.

Когда Кевин произносил «Мне нравится твоя мужская энер­гия», я почувствовал некую странность этого высказывания. Когда я смотрю на фразу сейчас, написав ее, она кажется мне совершенно нормальной — просто открытое сообщение жен­щины о чувствах. «Необычность» утверждения не передается в записи, словно бы иное измерение не допускается в письменное изложение⁴³. Психотические качества, которые могут выглядеть как противоположности, уничтожающие и друг друга, и способ-

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности