How we could justify it all? And we knew better In our hearts we knew better And we told ourselves it didn't matter And we chose to continue And none of that matters anymore 27 страница

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 27 из 34Следующая ⇒

***

Oh, Death, оh Death, oh Death,
Won't you spare me over another year

Oh, Death, оh Death, oh Death

Я расскажу вам сказку.
Все сказки начинаются с детей.
Все расселись по своим местам?
Всем удобно?
Дети.
Если хотите, можете прилечь, мне это ничуть не помешает.
Можно даже уснуть, и спать, и видеть сны, как хотел тот датский принц из другой сказки. Вернее, не хотел, да ему пришлось, бедняге, как всем приходится.
Вам тоже придется.
Дети.
Сначала случается жизнь, потом случается её конец, нитки вьются-вьются, но их все равно нужно порвать. Особенно, если они вьются слишком долго.
Я не люблю, когда – слишком.
Если собираетесь уснуть, попробуйте теплое молоко с каплей меда. Или Валиум, я не знаю, что вам больше нравится.
Некоторым нравится мучить кошек. Но это вряд ли поможет уснуть, даже напротив, однажды придут чужие крики и будут мешать. Впрочем, что я знаю об этом, эти прижизненные сны смертных лишь то, что вытеснено из подсознания, обрывки надежд, ошметки воспоминаний, осколки психотравм, сгустки запрещенных желаний, клубки змей, свивающих свое гнездо, так что образуется страх, тьма, которая суть все равно человеческий разум, человеческое сердце, концентрат, слабенький бульончик душ.
Человеческое, слишком человеческое.
Плоское.
Камешки, брошенные в реку, круги на воде, ваши дни – круги на воде.
Вам говорят, что кольца на деревьях, но это неправда.
Дети.
Человеческие дети.
Однако, эта история о мальчиках, которые были похожими на человеческих детенышей только внешне – такие же уютные, пухло-розовые, комочкообразные, засунутые в свертки.
Поначалу они смотрели бессмысленно, моргали круглыми глазами, пытаясь увидеть сразу весь мир – от и до, вдоль и поперек, вокруг да около.
Когда они только появились, вошли своей плотью в физическое бытие, один закричал так громко, что услышавшие захотели зажать уши. Это он приветствовал мир и заявлял свои права в нём. Он всегда знал, что у него много прав, и потом, когда научился соизмерять себя с другими, начал урезать свою суть, уменьшать её, лишь иногда позволяя прорваться наружу.
Другой сначала моргнул, как будто яркий свет его напугал, а крикнул уже после, но больше со страху. Ему хотелось туда, где будет уютно, где его будет обнимать всё и со всех сторон. По большому счету, он всегда этого и хотел, только редко получал, и со временем сошел с ума, так бывает не только с людьми. Так он и стал – поврежденный, как сломанная кукла.
Они росли и вытягивались, их конечности становились все уже, а глаза все меньше, лица обтачивались, разум заострялся, и в каждом было то, что влекло другого.
Это была узнаваемая в другом, зеркально отраженная жадность к миру. Один хотел колоть его иголкой, чтобы тот на него реагировал, а другой – обежать вокруг.
Разумеется, такими они и должны были вырасти, чтобы один колол, а другой бежал.
Коэффициент функционирования существа во вселенной определяется не только тем, что горяча его кровь. Кровь может быть и холодной, такие создания тоже встречаются в мироздании. Крови вообще может не быть, только какой-нибудь газ, или пыль, или энергетический поток, или ещё что-нибудь, не совсем вещественное, по представлениям гуманоидов.
Поэтому дело не в крови, а в жадности.
Дети.
Если разум тянется, если сознание пытается попробовать вселенную, слепо тычась в неё органами восприятия, если высовывается язык, если окунать себя в жизнь, вот тогда она есть.
И её можно проглотить, жадность нужна, чтобы был вкус, иначе – пепел к пеплу, прах к праху.
А у этого нет никакого вкуса.
Без жадности жизнь – как дистиллированная вода.
Да, у них была эта жадность, привлекавшая внимание и обострявшая чутье.
Затем погиб ещё один мальчик, третий, не игравший с теми двумя, а один из посторонних для них. Это был глупый и недобрый мальчишка, которому хотелось покрасоваться и показать свою власть, и его настигла расплата.
Убийство.
Вдумайтесь сами, что это значит.
Вам говорят, что это дурной поступок, из-за него не будет вам никаких подарков от старика в красной шубе.
Дети.
Само убийство на берегу реки было банальным, скучным и ничем не примечательным.
Дети иногда совершают убийства, и этому принято ужасаться, говоря о детской жесткости, как будто не жестоки взрослые, до чего забавно, до чего же любят эфемерные создания тыкать пальцем во все то, что – не они сами.
Но тот удар камнем по голове был совершен не от жесткости и даже не из-за любви. Больше всего он был совершен со страху, выплюнулся актом чистой белой паники, замешанной на черном ужасе.
От страха делаются самые разные вещи, это величайшая нематериальная сила, творящая материальное воздействие. Не газ, не пыль, не энергетический поток, не скопление атомов и даже не их отсутствие, не материя и не анти-материя.
Он просто есть, и им можно питаться, если вы слышите сытое чавканье у себя за спиной, когда пытаетесь вернуться домой в темноте, знайте, что за вами идут, подъедая по следу.
Дети.
Кровь, брызнувшая от удара камнем по голове, пролилась в воду, и её подсветили два солнца, два ярких солнца этого бинарного мира, где всего по два.
Простите, уже упоминалось, что было два мальчика?
Их можно было начинать есть сразу, в тот же момент, прямо тогда, когда кровь пролилась в воду, а солнца пролились в кровь, и это было – красиво, это было – изысканно, это было – вкусно.
Но не так красиво, изысканно и вкусно, как стало потом.
Не тогда потом, когда в воздухе запахло горелым мясом сжигаемого тела, и фимиам воскурился, донесшись до чутких ноздрей вечно голодного божества, а ещё позже.
Когда мальчик, мечтавший бегать, закрыл под утро, устав от страшного для него дня, глаза.
Вина его уже выедала, и он был легким от неё, тяжелым для себя, но легким, почти невесомым, подцепить за мягкий белый живот острым крюком и намотать леску…
- Здравствуй.
Голос звучал ласково, нежно, окутывал теплым одеялом, стелился пуховой подушкой, овевал сладким ночным бризом.
Предлагал себя сахарной ватой.
Ха-ха.
Дети.
Им непременно нужен пряничный домик.
Никогда нельзя верить, когда с вами разговаривают из пряничного домика.
И сейчас не верьте.
Мальчик испугался.
Он был умный и знал, что в пряничном домике всегда живут ведьмы.
Но это было неважно. Он испугался и ослаб ещё сильнее, затрясся от страха и стал, как вареная рыбка без костей.
О, может быть, вас смущают гастрономические метафоры? Царапают булавкой по чьим-то нервным окончаниям?
Что ж, извольте, прекрасные дамы, благородные доны и прочие шевалье, сказ продолжится иным слогом, высоким штилем и возносящимся звучанием.
“Страх лег на его лицо тенью бледной луны, и черные цветы, проросшие между двумя его сердцами, отразились в расширившихся зрачках, когда темная богиня простерла над ним свою ледяную руку… ”
Или вот.
“Шелковые нити ужаса опутали все его маленькое существо, и родившаяся от этого испуга симфония поразила бы своей сложной структурой даже самую закаленную душу…”
Ok, все это хитросплетенное дерьмо решительно не по мне, fuck it, sod it, screw it, вы нюхали когда-нибудь улицу Ломбардии во время чумной пандемии в четырнадцатом веке, или видели гору костей, наваленную в котловане Освенцима? Ну, так вот и не требуйте от меня утонченности.
“Смерть, оказывается, груба, да ещё и грязна, и приходит с целым набором отвратительных инструментов” **, так и есть, не стоит вам обольщаться.
Дети.
Мальчик хотел закричать, но не смог, так испугался.
Убийство взрезало его душу, он кровоточил виной, а тут ещё темная богиня простерла… Oh, shit, вот ведь прицепилось. Ну, вы поняли.
Он увидел голубые глаза.
Это был тот самый штрих, который решил многое, ведь такие же глаза были у второго мальчика, и это навело первого на мысль.
- Забери его! – взмолился он. – Пожалуйста, забери его и сделай своим! Возьми его, только избавь меня от вины и страха! Я хочу все забыть, забыть, что было, пусть он, пусть он, пусть он…
Иногда жизнь покупается за жизнь.
Иногда Жизнь покупается за Смерть.
Маленькая перетасовка фигур, вселенная даже не заметит, все законы и правила соблюдены, придраться не к чему, от перестановки мест слагаемых…
Доктор – Мастер, Мастер – Доктор…
Так о чем речь шла?
Ах, да.
И сделалось так, что отдал виноватый невинного, обрекая его на страдания, терзания и вечное одиночество, и оглядела Смерть свои новые владения, распростершиеся в двух душах, и увидела, что это хорошо.
А теперь всем спать.

No wealth, no ruin, no silver, no gold
Nothing satisfies me but your soul

Oh, Death, оh Death,
my name is Death and the end is here... ***

***

Доктор лежал в постели и читал “Барнаби Раджа” Чарльза Диккенса, периодически вспоминая по ходу чтения о своей встрече с писателем. Мягко кружащиеся на несильном ветру снежные хлопья оседали в светлых волосах Роуз, казавшихся потемневшим золотом в слабом свете газовых фонарей викторианского Лондона…
Он вздохнул, печально улыбнувшись.
Казалось, это было невообразимо давно, в той регенерации, в которой и помыслить было нельзя о том, чтобы очутиться в таком положении, как он сейчас. Девятый Доктор, скорее всего, держал бы Мастера в своей ТАРДИС в клетке, или устроил бы так, чтобы тот регрессировал в состояние младенца и начал жизнь заново.
Доктор встряхнул головой, отгоняя эти мысли.
Не имеет значения, что сделал бы Девятый.
Сейчас он с Мастером, который ему нужен. Необходим. Они вместе впервые за столько веков, и даже эта небольшая кровать кажется сейчас слишком пустой для него одного. Он спал один слишком долго, никто не должен так жить, если может этого избежать.
- Никто, - сказал Доктор вслух и вернулся к чтению.
Теперь у него могла быть любая книга, в том числе, в электронном виде, но он предпочитал бумажные страницы, только они были по-настоящему живыми, хранящими тайны придуманных кем-то историй. Перебирать листы, проводить рукой по плотным картонным или гладким кожаным переплетам, разглядывать иллюстрации, вдыхать бумажный запах, особенно удивительный у старых изданий, дышащих пылью и воспоминаниями, – сколько ни с чем не сравнимого удовольствия было в этом! Доктор так любил книги ещё и потому, что чтение тоже было путешествием – в пространстве и времени, по новым мирам и старым легендам, к тайнам человеческой души, до сих пор волновавшим его воображение.
Вот только человеческих душ может скоро вообще не остаться, учитывая захватнические планы Мастера. Поможет ли та защита, которую он сможет организовать для Земли, когда разъяренные цивилизации, с которыми собирается воевать Мастер, захотят атаковать планету, которую тот превратил в свою штаб-квартиру?
- Я не буду отменять Парадокс, - прошептал Доктор свою мантру.
Но последнее время она помогала все меньше.
Бывая на земле, он видел на лицах людей только страх, больных и умирающих от радиации, вызванной постоянно проводимых Мастером ядерными испытаниями, становилось все больше. Он выпросил, буквально вымолил у Мастера, чтобы Токлафаны не убивали ради развлечения, но не мог их контролировать, не зная, действительно ли те полностью послушны воле Мастера и не устраивают охоту на людей там, где за ними нельзя было проследить.
Доктор помогал, кому мог, но этого было недостаточно.
У него по-прежнему был выход из положения – простой и очевидный, четко обозначенный, беспощадный, разящий, как коса Смерти, и всегда, вечно один и тот же: Мастер или вселенная, одна вина или другая.
Левое сердце или правое.
Мастер не признавал никаких компромиссов, он был удивительно разумен в своем безумии, целен в расколе своего разума и настолько напуган с самого детства, что сеял страх в масштабах галактик, на меньшее он был не согласен, меньшее наскучивало ему примерно через секунды полторы.
И самое главное, Мастер всегда был contrā mundum, и ничем другим никогда не будет.
Доктор знал это, поэтому не пытался у него выпрашивать ничего, что кардинально изменило бы ситуацию.
“Что ты будешь у меня клянчить?! – выкрикнул он тогда. - Отменить Парадокс?”
Доктор пообещал, что не будет ничего просить. В том числе потому, что знал, - это бесполезно. Мастер не отступится и не пощадит Землю даже ради него.
Он и себя-то не жалеет, зачем ему жалеть кого-то другого. Даже его любовь разрушительна, что уж говорить о равнодушии к чужим жизням.
Мастер уже построил Новую Галлифрейскую Империю в своем воображении, и живые существа давно стали для него сводкой статистических данных. Он был когда-то другим, но изменился, и это вина Доктора.
Снова вина, или одна, или другая, грудь опять сдавило, Доктор предпочел бы, чтобы это была физическая боль, так хорошо теперь его отвлекавшая, что это превратилось в настоящую зависимость.
С чтением не складывалось, и он отложил книгу.
В этот момент у двери послышались шаги, и кто-то остановился в коридоре.
Доктор скрестил пальцы в надежде, что это не Люси. Он избегал её теперь, не мог заставить себя смотреть в глаза женщине, которая продолжала любить Мастера, и его мутило при мысли, что она может узнать о них.
Дверь открылась, и на пороге появился сам Мастер.
Доктор обрадовался, но удивился:
- Ты что здесь делаешь в такое время? Почему ты не с Люси?
Не отвечая, Мастер прошел в комнату, проследовал до кровати, тяжело плюхнулся на неё и поднес руки к голове. Взгляд у него был таким, как будто он не до конца понимал, где находится.
- В чем дело? – спросил Доктор осторожно. – Что случилось?
Но он догадался и без его ответа.
Он с детства помнил все эти признаки наизусть, мог написать о них эссе, объясняя, что все это означает: покрасневшие, слезящиеся воспаленные глаза, затрудненное сбитое дыхание, то, как Кощей щурился от света, как нервно трет виски, каким потерянным и несчастным выглядит.
- Твоя голова, - констатировал Доктор, нахмурившись.
- Она так и не проходит, - глухо произнес Мастер, - я ждал, и ждал, а она все не проходит, сейчас они грохочут так громко, я едва слышу другие звуки…
Вид у него был жалкий.
- Я могу позаботиться о тебе, - сказал Доктор мягко и протянул к нему руку.
Глаза Мастера на мгновение вспыхнули, когда он взглянул на него, и голос стал злым:
- Сделаешь меня лучше, Доктор?
- Называй это как хочешь, - ответил тот невозмутимо и принялся снимать с него пиджак.
- Я не способен сейчас на секс, - сказал Мастер вяло, но повиновался.
Боль, терзавшая его, должна была быть очень сильной, раз он не вел себя с обычной властностью.
- Никто тебе и не предлагает таких ужасов, - усмехнулся Доктор, расстегивая ему рубашку. – Давай, я помогу тебе.
- Я не пущу тебя в свою голову! – Мастер резко отпрянул, и в его взгляде вдруг взметнулось безумие и ужас. – И не мечтай!
- Только самый поверхностный контакт, - успокаивающе заверил его Доктор, - как раньше, помнишь?
- Я много чего помню про “раньше”, - огрызнулся Мастер, - столько прекрасных воспоминаний, одно другого лучше. Когда-нибудь я напишу по ним книгу советов под названием “Как отомстить самому подлому предателю во вселенной”.
- Давай не будем сейчас об этом? - предложил Доктор, затаскивая его на кровать, чтобы он откинулся в изголовье. – Просто разреши мне тебе помочь.
Но Мастер продолжал сверлить его тяжелым недоверчивым взглядом, и все его тело было напряжено.
Доктор понял, что нужно действовать медленно и аккуратно.
- Я могу тебя поцеловать? – спросил он ласково. – Только поцеловать, ок?
Мастер поморщился, как будто это предложение было ему противно, но потом слегка кивнул. Доктор склонился к нему, обнял за шею и осторожно прикоснулся своими прохладными губами к его лбу, горевшему, как от температуры, почти раскаленному, так что он едва не отдернулся, не ожидая почувствовать такой жар. За этим последовал поцелуй в один висок, в другой и легчайший в губы, и так Доктор повторял до тех пор, пока не почувствовал, что Мастер, наконец, немного расслабился, и его сердца забились чуть чаще, но ровнее.
Продолжая касаться губами его лба, Доктор положил одну руку ему на висок, и Мастер сразу же вздрогнул.
- Тихо, тихо, Кощей, - прошептал Доктор, - успокойся, я лишь хочу, чтобы тебе стало лучше, - с этими словами он коснулся его головы второй рукой, продолжая приговаривать в гипнотическом ритме, - все в порядке, все хорошо, я с тобой, я могу помочь тебе, облегчить твою боль, ты ведь знаешь, что у меня получится, просто разреши мне, закрой глаза, сделай это для меня, пожалуйста, просто закрой глаза, вот так, хорошо, спасибо, Кощей, - и Доктор дотронулся своим лбом до его лба, - а теперь позволь мне войти…
Мастер глубоко вдохнул и впустил его в свой разум.

Полутьма/сумрак
я понимаю/это чтобы отдыхали глаза, больно смотреть на свет сейчас
тихим и пустым, но издалека, из самой глубины,
давно туда не заходил/больше тебя не пущу
шум, стук, размеренное звучание складывается в ритм
ритм - беспокойство/боль

раз-два-три-четыре
раз-два-три-четыре
раз-два-три-четыре
раз-два-три-четыре
раз-два-три-четыре
да/ слышишь его?

слышишь, наконец?!
Ты слышишь?!!!

ДА.

раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре
раздватричетыре
раздватричетыре раздватричетыре
раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре
БОЛЬ
раздватричетыре = боль = раздватричетыре
боль, боль, боль, боль, сделать больно, ломать
– замок
Дальше/ убирайся
замок, о, нет, развалины замка, руины, останки, пыль, песок, серый щебень, что ты сделал с собой, Кощей, мой бедный, глупый
Мастер, что ты сделал с собой, он продолжает разрушаться
что я с тобой сделал, я должен помочь, пусти меня туда

ветер, тайфун, буран гонит прочь/ убирайся!
Просто хочу посмотреть, найдем с тобой вместе, откуда идет шум/УБИРАЙСЯ!!!
ты опасен опасен опасен для меня всегда опасен всегда выигрываешь всегда всегда всегда
раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре раздватричетыре
Кощей, пожалуйста
УБИРАЙСЯилиязапрутебяусебявголовенавсегдадрянь!!!
ТРУС
ПРЕДАТЕЛЬ
НЕНАВИЖУ

Хорошо
Хорошо
Хорошо
как ты скажешь, как ты захочешь, я сделаю только то, что захочешь ты, я сделаю для тебя все
ВСЕ
я ухожу
возьми это/что это?
покой
прохлада
смягчение боли
утешение
мягкость
ласка
это часть меня,
будет с тобой, помнишь, как раньше, ты принимал раньше, прими сейчас, сделай ради меня, Кощей, пожалуйста, это не причинит вреда, я обещаю, прими это,
и все будет хорошо, я обещаю тебе, - прошептал Доктор и открыл глаза.
Мастер все ещё сидел, зажмурившись.
- Тебе лучше? – спросил Доктор с надеждой.
- Да, немного, - ответил Мастер, вздохнув, и прищурился, глядя на него, - кажется, ты ещё не полностью утратил навык. Раньше ты мне действительно всегда помогал.
- И я с радостью буду делать это снова, если ты мне позволишь, - заверил Доктор.
Мастер ещё раз тяжко вздохнул и сполз вниз с подушки, пожаловался:
- Я так устал.
Он снова закрыл глаза, казалось, он сейчас заснет. Хотя вид у него был действительно изможденный, Доктор растолкал его.
- Что? – раздраженно спросил тот. – Чего ты хочешь? Моей вечной благодарности?
- Простое “спасибо” меня вполне устроит, - ответил Доктор, - но я сейчас не о том, что ты невежа. Мастер, я слышал этот шум, или стук, или что это за звук, на самом деле.
- И ты хочешь поговорить об этом прямо сейчас, - зевнул Мастер.
- А ты разве не хочешь? – удивился Доктор.
- Не хочу, - ответил тот, помотав головой, - он теперь тише, почти прошел, благодаря тебе, кстати. А я слишком устал для разговоров.
- Давай ты попробуешь сейчас собраться, и мы это обсудим, - продолжил настаивать Доктор. – Это что-то очень важное, я уверен.
- Да что ты говоришь? – произнес Мастер издевательски. – Значит, сейчас я уже не такой чокнутый, как был всегда?
- Прости?
- С детства я говорил тебе об этом, с детства! – знакомая ярость взметнулась в глазах Мастера, он отпихнул Доктора и вскочил на ноги. – И ты никогда мне не верил! Всегда считал, что я сумасшедший, больной и ненормальный! Весь Галлифрей считал меня таким, а всё чья вина? Ты помнишь, как тогда, в Академии, они таскали меня к медикам, и те разводили руками, не понимая, что у меня может болеть, ведь физически я был в полном порядке? Я чувствовал себя, как подопытная крыса, во время этих исследований! Все шептались у меня за спиной, что я болен, Торвик не давал мне из-за этого прохода, мой собственный Дом хотел от меня отказаться! Но хуже всего то, что ты мне не верил, что ты считал вместе со всеми, что со мной что-то не так!
Несмотря на всю тяжесть и правоту его обвинений Доктор решил не поддаваться привычному чувству вины, о слишком серьёзных вещах сейчас шла речь, чтобы думать о себе.
- Но, Мастер, с тобой действительно что-то не так, - возразил ему Доктор. – Этот шум, или стук – его просто не должно быть. Нам необходимо понять, откуда он взялся, что из себя представляет, и как тебя от него избавить.
Мастер неожиданно расхохотался, ужасным полуистерическим смехом:
- Тебе-то что за дело?! Какая тебе разница, болит у меня голова или нет? Или ты надеешься что-нибудь ещё у меня выпросить для своей обожаемой Земли, если сумеешь мне помочь?
- Ничего я не надеюсь у тебя выпросить, - ответил Доктор спокойно. – Я хочу помочь тебе ради тебя самого, потому что мне действительно, действительно есть до тебя очень, очень большое дело. Подумай сам, стал бы я предлагать тебе в этом разобраться, если бы мне было все равно?
- Ну, не знаю, наверное, нет, - заколебался Мастер, но добавил упрямо, - но сейчас я все равно не хочу об этом говорить, я устал.
- Хорошо, - сдался Доктор, - поговорим завтра. Обещай мне.
- Ты от меня чего-то требуешь? – Мастер высокомерно вскинул голову.
- Да, - ответил Доктор спокойно, - требую того, чтобы мы поговорили, требую того, чтобы ты прекратил бояться пускать меня в свой разум, и требую, чтобы ты мне дал возможность там все спокойно рассмотреть и понять, где находится источник этого шума, который мучает тебя веками. И ты можешь разговаривать со мной самым неприязненным тоном и бросать свои самые яростные взгляды, я все равно продолжу это требовать, потому что я тебя совершенно не боюсь, а боюсь только за тебя.
Мастер возмущенно фыркнул, но Доктор видел, что ему приятно это беспокойство, и заметил в его глазах облегчение. А после там появилось новое выражение, отражавшее внезапно пробудившийся интерес к тому, что Доктор стоял перед ним обнаженным.
- Кажется, я уже достаточно хорошо себя чувствую, - произнес Мастер чуть хрипло.
- Не знаю, к чему конкретно ты ведешь, но рад это слышать, - хитро улыбнулся Доктор и облизал губы кончиком языка. – Может, сыграем тогда в шахматы, если ты ощущаешь прилив сил?
- Неплохая идея, - в тон ему ответил Мастер, расстегивая свою рубашку, - я разобью тебя в пух и прах.
- Очень смелое обещание от того, кто обычно проигрывал мне две партии из трех, - ухмыльнулся Доктор, устраиваясь на кровати в соблазнительной позе.
- Я заставлю тебя сейчас расплатиться за твою дерзость, - пригрозил Мастер. – Ты будешь молить о пощаде.
- Это мы ещё посмотрим, кто кого будет молить!
У Доктора сейчас не было настроения покоряться.
Напротив, вид измученного, ослабленного Мастера, который действительно нуждался в его помощи, вернул его к обычной уверенности в себе, которая даже теперь никуда не исчезла, лишь затаилась, выжидая подходящей возможности. И что-то подсказывало ему, что Мастер не будет вести себя с ним, как господин с ни в чем не прекословящим ему рабом, что, возможно, ему как раз нужно почувствовать в нём внутреннюю силу как обещание, как залог того, что Доктор на самом деле способен ему помочь.
Раздевшись, Мастер опустился рядом с ним на постель и бросил на него испытующий взгляд.
- Ну, попробуй заставить меня умолять, - усмехнулся он.
- Я попробую, - сказал Доктор и поднес палец к его губам, обрисовав их контур, – Вот эта усмешка очень быстро сойдет с твоего лица.
- Ох, как страшно, - Мастер закатил глаза в пародийном ужасе.
- Я превращу Чеширского кота в мартовского, - пообещал Доктор.
И не успел Мастер кинуть ещё одну саркастическую реплику, как Доктор сгреб его обе руки, сжал их в запястьях между собой и поднял у того над головой, создав импровизированные “наручники”, а открытой ладонью свободной руки надавил Мастеру на основание шеи, в районе ключиц, и, прежде чем тот попробовал возмутиться, вжал его в кровать сильным жестким поцелуем, который прервал только тогда, когда Мастер начал всерьёз задыхаться. Доктор во время их игр уже научился контролировать свое дыхание, Мастер пока нет, и поэтому обезоружить его таким способом было легко.
Пока Мастер пытался отдышаться, Доктор резко и быстро перевернул его на живот и буквально обрушился с яростными поцелуями на его шею, посасывая и прикусывая кожу до красноты, а затем довольно глубоко вонзил зубы в одну особенно чувствительную точку, и Мастер вскрикнул первый раз. Доктор тихо рассмеялся и опустился ниже, продолжив целовать его так же сильно, используя не только губы и язык, но и зубы, он целовал его плечи и спину, а, когда после ещё одного довольно сильного укуса Мастер попытался вырваться, схватил его руки ещё раз и удерживал стальным захватом у него за спиной, пока тот не перестал дергаться.
- Вот так, Кощей, хорошо, веди себя смирно, - проворковал Доктор.
- Нахальный сукин сын, - пробурчал Мастер, но покорился.
Дальше Доктор целовал его уже мягче и нежнее, но по-прежнему достаточно сильно, чуть царапая зубами кожу на пояснице и ягодицах, а потом он сделал так, что Мастер открыто застонал от удовольствия, извиваясь на постели, когда язык Доктора коснулся входа в его тело, сначала дразня и едва дотрагиваясь, а потом лаская все сильнее нежную чувствительную кожу. Мольбы Доктор пока не услышал, но, когда просунул руку Мастеру в промежность и принялся тереть там, не прекращая прикосновений языком, комнату огласил целый поток перемешанных со стонами ругательств на галлифрейском, и Доктор в этот момент самодовольно усмехнулся бы, если бы мог.
Он остановился, чтобы отыскать смазку и с нарочитой задумчивостью произнес:
- Что же мне делать с тобой дальше? Я все-таки очень рассчитываю услышать мольбы. Мне почему-то кажется, что сегодня – мой день.
- Самовлюбленный, наглый маленький уб… - и тут охрипший голос Мастера дрогнул, и он охнул от неожиданности, почувствовав скользнувший в его тело влажный палец.
- Ты что-то сказал? – поинтересовался Доктор. – Прости, если я в ближайшее время не смогу поддерживать беседу, боюсь, буду слегка занят. Тут есть один крайне любопытный объект для изучения, хочу поставить опыт и написать книгу под названием “Как быстро ты начнешь упрашивать меня не останавливаться?”
И снова поток ругательств, перемежаемых стонами удовольствия, усиливающимися по мере того, как глубоко проникает палец, дотрагиваясь до простаты, как вместо одного пальца становится два, а потом три, о, да, Кощей, они у меня достаточно длинные, чтобы заставить тебя сейчас задрожать, ты можешь притворяться, но я знаю, что тебе нравится, знаю тебя слишком хорошо, извини, ты мне опять что-то говоришь, а, критикуешь меня по-прежнему, что на этот раз не так, мой дорогой Мастер, чем я ещё провинился, оказывается, я неправильно это делаю, почему же тогда ты так сладко стонешь, почему ты комкаешь простынь, и твоя кожа так блестит от пота, наверное, просто подыгрываешь мне, чтобы я чувствовал себя увереннее, ты так великодушен, что я, пожалуй, сделаю вот так своей неумелой рукой, проверну внутри, изогну и с интересом послушаю, насколько неправильно я это делаю, да-да, Кощей, кричи ещё громче и стони ещё чаще, чтобы я поверил, что тебе не нравится, настолько не нравится, что ты уже двигаешься сам, трешься, хочешь больше, глубже, ещё и ещё, подаешься вперед и назад, вдавливая в кровать свой прекрасный вставший член, который уже доставил мне столько удовольствия, что сегодня я, пожалуй, верну любезность и постараюсь сделать это с лихвой, что, извини, я не расслышал, не будешь так добр повторить, не притворяйся, ты отлично понял, что я имею в виду, вот этот восхитительный стон, сопровождающий “Доктор, ещё, ещё, не останавливайся”, так сколько времени у нас занял этот эксперимент, как сейчас твое чувство Времени, Тайм Лорд?
Доктор перевернул все ещё тихо постанывающего Мастера на спину, поцеловал его в шею и обхватил его член, совершив рукой несколько быстрых движений, но остановился, поняв, что это рискованно, что Мастер слишком возбужден и может кончить от этого.
Тогда он склонился к нему и посмотрел в затуманившиеся от желания горящие глаза.
- Просто попроси меня, - сказал ему Доктор, - просто попроси, если ты хочешь так же сильно, как я…
Мастер не дал ему договорить, впился в него поцелуем, с силой прижав к груди, где колотились барабанным боем сердца, бьющиеся в унисон с ритмом в его измученной голове.
Он прервал поцелуй, молча раздвинул ноги, согнув их в коленях.
“Трахни меня, Тета, сделай меня счастливым, сделай меня целым, только ты можешь…” – Доктор услышал это в мыслях, в их сливающемся сознании.
Этот ответ пронзил его, пронзил их обоих, парализовал в точке Времени, и Доктор закусил губы, чтобы не закричать от острого, сильнейшего наслаждения, сплетающего тело и разум, чтобы не кончить тут же, чтобы сделать для Мастера так, как тот хотел, как было нужно им, соединяющимся сейчас без игр, без фальши, без выдуманных ролей и чужих масок.
“Скажи, что ты хочешь только меня, что только я тебе нужен”.
- Я хочу только тебя, - ответил Доктор, - только тебя, Мастер, мне нужен только ты.
Но чего-то не хватало.
Мастер хотел, чтобы он сделал его счастливым…
Доктор спустился с кровати, подошел к креслу, куда Мастер скинул свою одежду и вытащил ремень из его брюк. Вернувшись в постель и не глядя на Мастера, он поднял его руки вверх, туго обмотал их ремнем и привязал его конец к изголовью кровати.
- Вот так, - сказал Доктор, - теперь ты здесь, со мной, и ты принадлежишь мне.
Зрачки кошачьих глаз расширились, в них взметнулся страх, тело напряглось, и Мастер вдруг дернулся, пытаясь высвободиться.
- Развяжи меня! – вскричал он хрипло. – Отпусти меня немедленно! Немедленно, иначе я…
- Я никуда не убегу, - оборвал его Доктор, зная, чего тот боится, - я не сбегу от тебя больше, я хочу тебя, я хочу быть с тобой.
- Я не верю тебе!!! – теперь Мастер закричал так громко, что его вопль разнесся, наверное, по всему Вэлианту, и задергался так, что ремень, сдерживающий его руки, натянулся до предела, - Я тебе не верю, ёбаная лживая тварь! Мечтаешь от меня избавиться, мечтаешь, чтобы я умер! Отпусти меня, поганый ублюдок, сейчас же отпус…
Доктор заткнул ему рот поцелуем, жестким и собственническим, и целовал, пока Мастер не прекратил дрожать и вырываться.
- Я не отпущу тебя, - произнес Доктор ласково, - я тебя не отпущу, а, если ты будешь сопротивляться и кричать, я тебя ударю. Но ты не будешь сопротивляться. Ты останешься связанным, беспомощным и в моей власти, чтобы хотя бы один раз ты убедился – мне можно доверять. Ты понял меня?
И словно воля к сопротивлению покинула Мастера, а страх и безумие отступили.
- Да, - прошептал он, - понял.
- Хорошо, - Доктор улыбнулся и провел рукой по его голове, взлохмачивая слипшиеся от пота волосы, - хороший Мастер, мой Мастер, сейчас я трахну тебя, спасибо, что позволяешь мне это…
Мастер застонал, услышав это, и вместо животного ужаса и ярости загнанного хищника в его взгляде появилось желание. Доктор глубоко поцеловал его и разместился так, чтобы оказаться между его ног, приподнял его бедра, придвинул к себе сильным рывком и направил свой член к входу в его тело.
Доктор остановился, разглядывая его – кожа во влажной дымке казалась перламутровой, глаза сверкали, переливались разноцветными огнями в радужке, потемневшие, густо-розовые губы припухли, Мастер кусал их, чтобы не стонать слишком сильно, слишком громко, слишком часто, но не преуспел в этом, и Доктор вдруг понял, что именно так Мастер получает гораздо большее наслаждение, чем раньше, чувствует себя достаточно нужным, желанным, необходимым, как всегда и хотел...
- Как ты красив, Кощей, - прошептал Доктор восторженно, и два знакомых лица сложились для него в одно, и сейчас никого больше не было во всей вселенной, только они были реальны.
А потом он дождался своей мольбы.
Она была у Мастера в глазах, Доктор увидел её перед тем, как они оба кончили, почти одновременно. Доктор смотрел ему в лицо, не отрываясь, пытаясь запомнить каждую секунду, запечатлеть его в памяти таким – принадлежащим ему без остатка, смотрел и увидел эту отчаянную, страшную мольбу, чудовищную по силе необходимость услышать и невозможность поверить…
- Тета, - простонал Мастер, и это было похоже на всхлип, - солги мне!
И Доктор понял его сразу, хотел что-то возразить, поспорить с ним, но на это у него не было ни права, ни сил, волны удовольствия уже захлестывали его, и, ощущая, как содрогается тело Мастера под ним, упиваясь жаждой в его глазах, не отнимая своей ладони от его члена, пульсирующего и исторгающего сперму от движений руки, он подался вперед в последний раз и выкрикнул на пике:
- Я люблю тебя!
Отдышавшись, он отвязал Мастера от кровати, размотал ремень и осторожно растер его запястья, долго целовал покрасневшую кожу, натертую ремнем, показывая, как благодарен ему за то, что тот позволил сделать это и доверился ему хотя бы ненадолго.
Они не обменялись больше ни словом, Мастер избегал его взгляда, и Доктор знал, что произошедшее больше не повторится.
Уже стоя одетым в дверях и готовясь уйти, по-прежнему не глядя на него, Мастер промолвил что-то, но так тихо и неразличимо, что Доктор не был уверен в том, что действительно услышал “спасибо”.
Он не решился спрашивать, за что.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности