How we could justify it all? And we knew better In our hearts we knew better And we told ourselves it didn't matter And we chose to continue And none of that matters anymore 25 страница

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 25 из 34Следующая ⇒

***

Дом с привидениями.
Такие вещи всегда должны происходить в домах, где есть привидения, в заброшенных замках, где на развалинах призраки гремят цепями, на старых кладбищах, где по ночам слышатся завывания неупокоенных душ
Вот только никаких привидений не существует.
Есть лишь бесконечное разнообразие жизни, принимающей самые причудливые и невообразимые формы, даже персонификации трансцендентных сущностей не такое уж удивительное явление в бескрайней вселенной неисчислимых возможностей.
В этот раз у неё были зеленые глаза.
- Джейд, - сказала она и помахала рукой, - ну, что вы, в самом деле, настолько несообразительны? Зеленый – цвет смерти в этом маленьком мире. Пер-фью-джим. Название городка даже не выговорить, с другой стороны, мне нравится атмосфера, вся эта почти американская готика и замечательно психоделическое зеленое небо. Однажды у меня были нефритовые четки, в каждую бусину была заключена душа странника, я таскала их с собой по разным мирам. Решила, пусть себе странствуют всегда, - она хихикала, как маленькая девочка.
Обезображенное лицо доктора Джона Смита выражало ужас.
- Это правда? – спросил он. – Джейд, это правда?
- Про четки? – раздался ещё один смешок. – Возможно. А, может быть, и нет. Может быть, я рассказываю это для того, дабы устрашились присутствующие здесь странники и считали бы суетные свои дни до своей окончательной встречи со мной, - её юное лицо вдруг стало очень старым и очень неприятным, сквозь плоть проступил очерк черепа, - Вы слишком долго бегаете, мне это не нравится.
- Я спрашивал, правда ли то, что человек, бывший когда-то моим другом, собирался убить меня? - спросил Джон Смит, и в мягкое звучание его голоса вплелась чья-то чужая резкая и требовательная интонация.
- Ну, разумеется, правда, - ответила она. – С чего бы мне лгать? Наслаждаться чужими страданиями? За кого вы меня принимаете? – она фыркнула, как кошка.
Труп задушенной кошки валялся где-то на кухне в этом доме.
Возможно, теперь здесь по ночам будет раздаваться пугающее прохожих мяуканье.
Доктор Джон Смит смотрел с растерянным удивлением.
- Это правда? – повторил он в третий раз.
- Правда, - ответил Доктор. – Десять лет спокойной и достойной человеческой жизни. Таков был наш уговор с ней, - он кивнул на зеленоглазую девушку, изучающую собственные ногти с равнодушным видом.
- А потом? – голос Смита задрожал.
- А потом смерть, - ответил Доктор глухо. – Безболезненная и быстрая.
- О, да-да, смерть, - вмешалась Джейд. – С человеческим сознанием, забыв, кто он такой, он не сможет регенерировать. Набегался, - в этот раз от её смеха зазвенели оконные стекла. – Я заведу себе новые четки, начну новую коллекцию. В этот раз я думаю – черные опалы, мой мальчик, тебе пойдут черные опалы.
- Я не понимаю, - сказал Смит и вдруг начал тереть виски пальцами, - я ничего не понимаю сейчас, да ещё этот шум, опять этот шум…
- Чего же тут непонятного, - покривилась она с раздраженным видом, - твой друг, твой бывший лучший друг купил десять лет жизни для тебя, щедрый дар. Десять лет жизни на зачуханной планетке в какой-то галактической дыре, десять лет жизни в хилом человеческом теле, десять лет жизни со слабым человеческим разумом, десять лет амнезии и отчаянных попыток вспомнить свое прошлое, восстановить собственную личность и понять, чем вызван ничем не мотивированный интерес к разным темным материям. Ах, да, ещё десять лет воздыханий в адрес замужней женщины, - она зевнула, не прикрыв рот ладонью. – Вот такой шикарный подарок, наслаждайся целое десятилетие. Насладился? Теперь собирайся и с вещами на выход. Время вышло, и сейчас твой бывший лучший друг должен тебя убить. Это часть плана освобождения вселенной от главного зла. Я-то считаю, лучше бы Гитлера убил, но что я знаю, в конце концов.
Джон Смит перестал тереть виски и поднял на неё испуганный близорукий взгляд.
- Я заслужил это? – спросил он. – Чем я это заслужил?
- Ничем, - ответила она с удовольствием. – Ты был хорошим человеком Джоном Смитом, лучшим хирургом на этой планете, людей спасал и все такое.
- Тогда почему? – Смит выглядел беззащитным и потерянным.
- Мастер, - сказал Доктор, его голос дрожал, - это все Мастер. Он убивал, он будет убивать снова. Миллионы погибнут… Я должен был, - он сглотнул, - должен был это предотвратить.
- Удивительные вещи готов делать Доктор из любви к людям, - фальшивое восхищение в голосе Джейд заставило того передернуться. – Всеми силами стремится он уничтожить изначальное зло. Не жалея, так сказать, чужого живота, - она устроилась в кресле и сложила руки на груди, с улыбкой посмотрела на обоих мужчин, задержала взгляд на Докторе. – Я полагаю, сейчас будет уместен нож, как ты думаешь? Убей его ножом. Пусть будет много красного. Кровь – всегда правда. И не надо на меня так смотреть, я-то тут причем? Кстати, можешь, и не убивать. Но тогда Мастер вернется и станет мной. Никто же из вас не думал, что я обязательно – девочка? Решай, Доктор. Но прежде, чем решишь, - она поджала ноги и свернулась в кресле клубочком, - я расскажу вам сказку. Дети.

***

Они очутились на Вэлианте в комнате Доктора.
Он так и не отпустил Мастера, продолжал держать его, слушая, как стучат сердца, держать крепко.
Но взглядами они сцепились ещё сильнее, ещё крепче, и сейчас в них вспыхнуло то, чтобы оба скрывали так долго.
- Мы провоняли радиацией, - сказал Мастер хрипло, его низкий голос погнал горячую волну возбуждения по телу Доктора, - надо принять душ.
Доктор наклонился к нему и лизнул его щеку.
- Йод, стронций, цезий, кобальт, америций, бывал у меня завтрак и похуже, - усмехнулся он. – Может, подождем с душем?
- Ты хочешь грязного секса?
- Ну, это же будет секс с тобой, значит, в любом случае грязный.
- Чертов ублюдок, да ты обнаглел за секунду! – взъярился Мастер. – Я сейчас верну тебя в эту сраную радиоактивную дыру, где ты и сдохнешь!
- Не вернешь, - рассмеялся Доктор. – Ты меня слишком сильно хочешь. С того мига, как увидел тогда, в конце вселенной, я не слепой! И хотел все это время, только боялся сказать, боялся признаться… Ну, кто из нас больший трус?!
Мастер замахнулся на него, сжав кулак, и они упали на пол, буквально упали, было непонятно, кто кого потащил и увлек, и катались сначала, как во времена своих дурашливых мальчишеских драк, только сейчас отрывались от губ друг друга лишь для того, чтобы перевести дыхание, и пытались сбросить одежду, в которой запутались, поэтому закончили тем, что стали её рвать. В передышках между поцелуями и попытками избавиться от вещей, разлетавшихся пуговицами, молниями и клочками ткани, Доктор продолжил лизать кожу Мастера, комментируя свои открытия:
- 1,8 на десять в восемнадцатой Беккерелей йода… 0,01 стронция… цезия… 0, 086… нет… 0,085 …
- Ты спятил? – тяжело дыша, спросил Мастер. – Что ты несешь?
- Определяю состав на вкус… Пытаюсь отвлечься… Чтобы не кончить прямо сейчас…
- Может, это поможет?
Мастер впился в его шею зубами и укусил с такой силой, что Доктор вскрикнул.
- Что ты делаешь?!
В глазах Мастера горел мрачный огонь.
- Это все неправильно, - сказал он и сбросил руки Доктора с себя. – Это как будто ты вышел в соседнюю комнату, а потом вернулся: “Кощей, давай займемся любовью”. Хотя не то чтобы я это от тебя часто слышал…
- А мы не можем считать, что так оно и есть? – Доктор все ещё плохо соображал, и взгляд у него был затуманен желанием. – Что я действительно просто вышел?
- На семьсот с лишним лет? – привычная злость всколыхнулась у Мастера в голосе. – И как время провел, в соседней-то комнате, Доктор?! Даже не скучал по мне, наверное…
Доктор попытался привести мысли в порядок, выстроить их снова в пирамиду, и затем посмотрел в напряженное лицо Мастера.
- Хорошо, чего ты тогда хочешь? – спросил он мягко. – Как ты меня хочешь?
- Ты скажи мне, - ответил Мастер глухо.
Доктор задумался, разглядывая его, и понимающая улыбка появилась у него на губах.
- Не смей надо мной смеяться! – заорал Мастер и попытался его ударить, но опять, опять, как обычно, Доктор перехватил его руку.
- Я не смеюсь над тобой, - сказал он со всей убежденностью. – Я никогда над тобой не смеюсь, ни разу над тобой не смеялся. Это просто твой вечный страх. Ты веришь мне?
- Нет! – выдохнул Мастер. – Я никогда тебе не верю.
Доктор привлек его к себе, коснулся губами его губ, прошептал:
- Тогда я постараюсь убедить тебя, что не смеюсь. Мы сделаем так, как ты хочешь, если это доставит тебе удовольствие.
- Откуда такая покорность? – спросил Мастер подозрительно.
- Ты ведь сам все видел, я же показал тебе.
Показал.
Одиночество, пустоту, боль, вину, столько вины, что за ней едва различимо проступали черты лица, всех лиц, искореженных, поломанных, отравленных предательством, столько вины, Доктор, столько…
- Там нет меня, – сказал Мастер, - там нет меня. В каждом гребаном зеркале один ты, проклятая эгоистичная тварь! Я – лишь повод, лишь условие, один из возможных вариантов, вечная альтернатива чему-то, когда нет ничего получше… Ты не меня хочешь, а отпущения грехов, но я тебе его не дам!
Мастер резко отпихнул его и поднялся с пола.
- Я ухожу, - объявил он, - мне нужно решить, что с тобой делать. Наверное, зря ты не выбрал остаться на станции, потому что, я думаю, в этот раз я все же убью тебя и не позволю регенерировать.
- Остановись, - это было сказано жестко, с приказной интонацией, которая должна была вызвать возмущение Мастера, но почему-то не вызвала, он замер, и на его лице появилось ожидание, а на дне глаз плескался тот самый привычный страх, который Доктор впервые увидел ещё совсем давно, когда не хотел понимать, чем этот страх вызван, как с ним связан, и что ему с этим страхом делать, как унять. – Посмотри на меня, Мастер, - и ещё раз, но уже мягче, очень ласково, как будто успокаивая ребенка, - посмотри на меня.
Доктор приподнял руки в жесте, который нельзя было не понять: “Я сдаюсь тебе, ты победил”.
- Что это значит? – сглотнув, спросил Мастер. – Что это за игры?
- Никаких игр. Ни Галлифрея, ни Темного сердца, ни Перфьюджима, ни Земли, ни вселенной, никакого прошлого, ничего… Только ты и я. Сначала.
- На каких условиях? Что ты будешь у меня клянчить?! – голос Мастера сорвался. – Отменить Парадокс?
- Ничего не буду, - спокойно, твердо, нельзя не поверить, - на твоих условиях. Ты дашь мне ещё один шанс?
Мастер вдруг опустился на пол, медленно, как в полубомороке. Или ноги у него подкосились, ведь все это выматывало его не меньше.
- Иди ко мне, - произнес он едва слышно, - обними меня…
За все это время Доктор ни разу его не видел таким уязвимым, хрупким, почти полностью сломленным…
- Я здесь, я рядом, - эти слова уже звучали, ими хотелось подавиться сейчас, но Доктор не знал, что ещё сказать.
- Это все плохо для меня кончится, - прошептал Мастер. - Ты для меня всегда плохо кончаешься… Почему так? Ты всегда выигрываешь, как я ни стараюсь. Почему ты всегда выигрываешь, я не понимаю…
- Ты ошибаешься, - Доктор поцеловал его в лоб, - я всегда проигрываю с тобой. Никогда не чувствую себя настолько проигравшим, как с тобой.
Мастер не слушал его, он даже говорил сейчас не совсем с ним, а со всеми Докторами. С каждым одновременно, это тоже было его безумие, но не яростное, выросшее из злобы и желания отомстить, а одиночество, обида и растерянность:
- Ты торговался со Смертью два раза из-за меня, один раз ты отдал меня ей в детстве, а потом решил купить мне десять лет спокойной жизни человеком, сделал из меня доктора Джона Смита. Джона Смита! Человека по имени “никто”! Ты знаешь, за это я ненавижу тебя даже сильнее, потому что ты уже не был испуганным ребенком, ты был взрослой, расчетливой, циничной мразью, решившей за меня мою жизнь из своих соображений о благородстве, а ещё разговаривал со мной о прирожденном зле, а я ведь не был прирожденным злом, я даже того убийства не совершал, ты мог бы сделать его кровными узами между нами, а сделал – предательством, своим первым предательством, твоя первая кровь, Доктор, когда я думаю об этом, я хочу взять нож, вскрыть тебе грудную клетку и вырезать сердце, а потом сжать его в руке и давить, пока оно не лопнет, а потом повторить со вторым сердцем, чтобы тебе тоже было больно…
- Давай тогда поступим так, как ты хочешь, Мастер, - предложил Доктор, ему сейчас это показалось очень разумным, очень верным выходом. – Тебе станет легче?
- Нет, - рассмеялся Мастер и сразу же всхлипнул, - это не лечится. Ты не лечишься, Доктор. От тебя нет противоядия. Ты отрава, моя вечная и главная ошибка…
- Что я могу сделать?
- Ничего. Ничего ты не можешь сделать. Ты украл у меня жизнь, это ведь ты должен был стать Мастером... Что тут можно сделать?
“А ты, оказывается, вор, Тета Сигма”.
- Мне жаль, мне так жаль…
Мастер, наконец, ударил его.
Неожиданно и со всей силой, кулаком в нос, так что раздался звук трескающегося хряща, у Доктора искры полетели из глаз, и он завопил от боли, а Мастер от того, что ушиб руку.
- Идиот! – заорал Мастер. – Тебя даже ударить нельзя нормально!
- Я же ещё и виноват! Ну, брось, нельзя меня во всем обвинять!
Из носа хлынула кровь, Доктор задрал голову, а потом лег на спину и стал рассматривать радужные пятна, кружащиеся на потолке.
А потом его разобрал смех.
Он начал смеяться, тихонечко хихикая, а потом все громче и громче.
- Заткнись! – рыкнул Мастер и с силой тряхнул его за плечи. – Заткнись, заткнись, заткнись, какой же ты придурок!
Это развеселило Доктора ещё больше, остановить это было нельзя, и чем сильнее Мастер злился, чем изощреннее становились его ругательства и угрозы, тем громче Доктор смеялся, и смеялся бы так, наверное, до бесконечности, если бы Мастер не зажал ему рот.
Это был поцелуй с зубами, Мастер кусал его губы до крови, и на мгновение Доктор вообразил, какой у него должен быть сейчас вид – кровь из носа и кровь на губах, и решил, что Мастеру тоже не повредит немного такой краски на коже в придачу к радиоактивной пыли, поэтому сполз вниз его живота, пачкая своей кровью, обернул пальцы вокруг его члена и взял его в рот.
Оказалось, что вспомнить, как это делается, было удивительно просто.
Нужно придерживать рукой, обхватив пальцами у основания, и крепко сжимать губами, а языком касаться очень легко, а потом скользить по всей длине, лизать его, и снова – крепко губами, легко языком, и по всей длине, и снова, и снова, я помню, как это нравится тебе больше всего, Кощей, вот так, стони вот так и ещё громче, я украл у тебя жизнь, и с этим уже ничего не могу поделать, поэтому я постараюсь сделать так, чтобы было хорошо хотя бы сейчас, крепко губами и легко языком, стони, стони для меня, и ты удивишься, но я даже помню, когда нужно остановиться, чтобы ты не кончил, хочу услышать ещё один твой стон, и обещаю, что сразу остановлюсь…
Но Мастер сам остановил его, дернул голову за волосы, посмотрел в глаза, где сейчас не было радужки. На его лице была кровь Доктора, и это тоже было правильным.
Оставался следующий шаг.
Доктор знал, что от него требуется.
Говорить, показать свое желание, свою жажду.
Это было легко сейчас, в середине тебе всегда становится легко.
Он вытянулся, поднялся над ждущим Мастером на руках, улыбнулся своей самой шальной улыбкой, которая действовала на всех, и потребовал:
- Трахни меня, Мастер. Сейчас. Немедленно.
- Это что-то изменит между нами?
- Нет.
- Тогда какой смысл? – Мастер сжал его член так крепко, что опять искры посыпались из глаз, и выступили новые слезы, и это было правильно.
- Смысл в том, что мы хотим друг друга, как одержимые. Смысл в том, что это то, что мы и должны делать. Всегда. И ты знаешь это так же хорошо, как и я.
Мастер выглядел пойманным.
Не дожидаясь его действий, Доктор сам перевернулся на полу, оперся руками о твердую поверхность, повернув голову, бросил вопросительный и приглашающий взгляд через плечо.
Мастер обхватил руками его бедра, придвинул к себе рывком, сжал его с силой, пообещал:
- Я сделаю тебе больно. Это будет больно, Доктор, хуже, чем в тот первый раз, потому что сейчас я буду стараться так сделать…
“Я знаю. Я жду”.
Мастер поймал искру мысленного контакта и зарычал, вторгаясь в его тело резкими сильными толчками.
И да, это было больно, без подготовки, без смазки, кристально звенящая, ослепительная боль первых секунд сменилась глухим жгучим ощущением, глухая боль, тягучая, разъедающая, как ржавчина, – как они сами, ещё и ещё, ногти Мастера впились сильнее, оставляя следы на коже, ещё один рывок, и он вошел полностью, погрузив свой член внутрь напряженного тела, застыл на мгновение, тяжело дыша.
- Кричи!
… двигаться, беспощадным, наказывающим жестким ритмом, доставая до самой глубины, тесно и узко, как тогда, как в тот первый раз, но лучше, потому что я голоден по тебе, сожми, сожми меня ещё сильнее, а теперь расслабь, ты ещё помнишь, как это делается, давай, вспоминай, двигайся, ну, давай же, вот так на меня, подавайся мне навстречу, двигайся и кричи, вот так, о, да, вот так и ещё громче, и ещё крепче, вот это честно, вот это, наконец, не ложь, твое тело не врет, я вижу, как сильно тебе нравится, слышу, как сильно ты хотел, вот так ещё раз, умоляй меня или я прекращу, теперь я верю, теперь я верю, Доктор, теперь это не игра, сейчас я обхвачу рукой твой член и рассчитываю услышать уже не крик, а вопль, вот этот, Тета, вот этот, спасибо, я скучал по нему, как же я по нему скучал, сейчас я знаю тебя, Доктор, сейчас я тебя знаю, ты сжимаешь кулаки, ты делаешь так, когда теряешь себя во мне, задыхаешься не только от боли, но и удовольствия, бесполезно притворяться, кровь всегда правда, то, как я трахаю тебя, это всегда правда, то, как ты стонешь сейчас, это правда, скажи мне, ну, скажи же мне, Тета, что это правда, скажи мне, я ждал достаточно долго, стой спокойно, не дергайся, я ещё не закончил с тобой, черт, черт, как же хорошо, не смей кончать сейчас, я сказал, не смей, хочу выпить тебя потом, если ты кончишь сейчас, я разозлюсь, я хочу тебя всего и навсегда, только тебя, ты изумителен, помнишь это, спасибо тебе, я ведь могу делать с тобой все, и я буду так делать, только начал, и не остановлюсь, боги, теперь я уже не остановлюсь…
Мастер в изнеможении рухнул на него, придавливая своим телом к полу, целуя его шею, плечи, лопатки, хрипло дыша, сердца у обоих колотились в невозможно ускоренном ритме, но это было ещё не все, Мастер перевернул его на спину и начал вылизывать от шеи до живота, спускаясь ниже ко все ещё возбужденному члену, и теперь был его черед сжимать, лизать и всасывать, потребовалось совсем немного времени, прежде чем струя спермы ударила в горло, Мастер глотал её жадно, пил, смаковал вкус, как будто пытался распробовать это новое тело, дрожащее сейчас от каждого его прикосновения. Волны дрожи расходились, как круги на воде, а потом затихли и прекратились.
- Добро пожаловать домой, - это Мастер услышал первым, а эхо его слов раздалось у Доктора в сознании.
- Но у нас нет дома, больше нет, - пробормотал Мастер после того, как они обменялись несколькими поцелуями, все ещё страстными, но уже более спокойными и нежными. – Я просто дразнил тебя тогда…
- Сейчас ты лжешь, Кощей, - ответил Доктор,- ты же знаешь, что теперь снова есть.
Эти слова зародили в голове Мастера мысль…
- Позже мы повторим, - он положил голову ему на грудь, слушая сердечный ритм. – Твое новое тело меня вдохновляет, и я намерен сделать это сегодня ещё несколько раз и довести тебя до исступления. Напуган, Доктор?
- Ну-ну, посмотрим, на что ты способен. Ты как-то упомянул бессознательное состояние, но я что-то сомневаюсь, - у Доктора в глазах светились лукавые огоньки, и он стал похож на мальчишку, подталкивающего школьного приятеля к тому, чтобы совершить что-нибудь неправильное и веселое.
Мастер подыграл ему не без удовольствия:
- Это вызов?
- О, да! Принимаешь?
Мастер улыбнулся надменно, но без зловещей многозначительности:
- Я хоть раз отказывался? Ты поплатишься за то, что сомневался во мне.
- Обещаешь?
Мастер обхватил его обеими руками за голову и поцеловал глубоко и сильно, и они целовались так долго, что начали задыхаться, но все не хотели отрываться друг от друга.
Доктор приоткрыл свое сознание для него, и Мастер коснулся – осторожно, слегка, как пробуют воду, прежде чем прыгнуть в море и поплыть. Их прошлое вдруг вспыхнуло в сознании Доктора ярко, ослепительно, словно рождение сверхновой, но это были не все те ужасные, невыносимо болезненные воспоминания о том, что отравило их жизнь, а то, что он запрещал себе вспоминать столетиями, и по чему, как он понимал сейчас, скучал так сильно и отчаянно, то, что нельзя было заменить ничем другим, и он открыл это Мастеру, чтобы тот увидел, почувствовал и откликнулся…
Волна удовольствия захлестнула его, не физического, а того, что было сильнее, заполняло глубже, позволяло соединяться по-настоящему, и хотя это продолжалось совсем недолго, какая-то часть его души исцелилась от этого.
- Это было хорошо? – спросил Мастер тихо и медленно отстранился. – Правда, ведь, хорошо?
Доктор прикрыл глаза, вздохнул умиротворенно и счастливо, замер, прислушиваясь к себе.
- Я уже забыл, когда последний раз себя так чувствовал, - ответил он, артронная энергия в его сознании ощущалась иначе, обновлялась, регенерация без регенерации, сколько легкости и покоя...
- Как “так”? – Мастер догадывался об ответе, но ему было нужно услышать это от него, убедиться, что Доктор признает это.
- Целым, - сказал тот и крепко сжал его руку с благодарностью, – Кощей, я до сих пор не верю, что ты рядом…
- Посмотри на меня, - велел Мастер, и, когда их взгляды встретились, задал последний вопрос, - Разве это не стоит всего?
Доктор колебался, но лишь на миг.
- Стоит, - ответил он, и запечатал свой ответ поцелуем.
На обреченную Землю спускалась ночь.

**

Солнце висело в небе тяжелым яично-желтым шаром, выжидающим и злым.
Но Доктор все равно его не видел, на его глазах была плотная черная повязка.
- Подними руки и положи их на окно, - услышал он и повиновался, его ладони коснулись прохладной поверхности стекла.
Раздалось приближение шагов, и затем Доктор почувствовал, как железный наконечник рукояти кнута медленно очертил его позвоночник холодным касанием, и по спине у него побежали мурашки.
- Раздвинь ноги, мне нужно, чтобы ты стоял крепко.
Доктор исполнил и это без промедления.
- Стоит закрепить тебя сначала? Не думаю, что ты выдержишь.
Теперь рукоятка коснулась поясницы, ласково поглаживая.
- Нет, Мастер, я выдержу и так. Это всего десять ударов.
Раздалось насмешливое хмыканье.
- Твоя вечная самоуверенность. Что нужно сделать, чтобы ты избавился от неё, Доктор?
Удар был нанесен без предупреждения, Доктор не успел приготовиться к нему, и вскрикнул ни сколько от боли, сколько от неожиданности.
Первые аккорды этой музыки он не смог уловить, и, едва успев перевести дыхание, почувствовал второй удар, через идеально выверенное время прозвучал третий…
Всего десять ударов, но Мастер нашел совершенный ритм, так хорошо зная его, так точно понимая, что ему нужно, так же безраздельно отдаваясь этому, как и он, и на четвертом ударе Доктор почувствовал, как начинается погружение, как волны подхватывают его, как подступает покой, долгожданный, желанный, необходимый…
На пятом ударе колени у него подкосились, но он все ещё мог стоять, хотя руки уже дрожали, и на стекле появились влажные отпечатки ладоней, шесть, семь, руки скользнули по стеклу, восемь, девять, последние сильнее, чем первые, десять, и Доктор тяжело опустился на пол, цепляясь за разливающееся внутри и вокруг тепло, но, увы, все было уже кончено.
- Ещё! – взмолился он. – Ещё, Мастер, пожалуйста!
- Нет, - раздался резкий и решительный ответ, - ты обещал, что устоишь, но переоценил свои силы, как обычно, и не выдержал. Я же говорил, всё твоя проклятая самоуверенность!
- Прости, Мастер, - он попытался подняться, хотя тело было пока ещё слишком расслаблено. – Ты был прав, я себя переоценил. Привяжи меня и повтори ещё раз хотя бы столько же, я прошу тебя.
Смех Мастера тоже прозвучал музыкально.
- Кто бы мог подумать, что ты так войдешь во вкус. Ах, Доктор, видели бы сейчас тебя твои друзья.
Эти слова подействовали, как ледяной душ, привели его в чувство, а вместе с этим опять пришла та тяжесть, та вечная теснота в груди, вина, и боль, и необходимость искупления…
Но Мастер уже обнял его за шею, чуть прикусил мочку уха и прошептал успокаивающе:
- Ш-ш-ш, не огорчайся, я позабочусь о тебе вечером, я обещаю.
- Спасибо, Мастер, я буду ждать, - он даже не попытался скрыть жадности и ожидания в своем голосе, ему действительно было это необходимо.
Доктор почувствовал прикосновение к своему рту руки и поцеловал её, надеясь на продолжение, но Мастер, проведя по его шее рукояткой кнута, произнес:
- Сейчас я развяжу тебе глаза.
Но Доктор опять был совершенно не готов, и его охватило чувство, близкое к панике.
- Подожди, подожди! – воскликнул он. – Не надо, оставь ещё хотя бы на немного.
- Доктор, у меня больше нет на это времени, - Мастер говорил без раздражения, но твердо. – Возьми себя в руки.
Доктор сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться.
- Ладно, развязывай.
- Я не слышал подобающего обращения, - интонация сменилась в тот же миг, стала требовательной и жесткой, рука вцепилась ему в волосы.
Доктор едва удержался от довольной улыбки, но Мастер действительно знал его слишком хорошо и поэтому разгадал намерение.
- Доктор, ты совершенно напрасно пытаешься сейчас меня злить, - даже ослепленный, Доктор видел его обычную усмешку. – Ну, что за детские игры, в самом деле? Я же сказал, подожди до вечера, не испытывай моё терпение.
- Хорошо, Мастер, прости меня, - смирился Доктор. – Развяжи мне глаза, пожалуйста.
- Вот так-то лучше, хороший Доктор.
Повязка спала, после такого долгого времени в темноте Доктор различил заливающий комнату солнечный свет даже сквозь крепко зажмуренные веки. Ему по-прежнему не хотелось открывать глаза, но Мастер не шутил насчет своей занятости, поэтому пришлось покориться.
Яркое солнце подсвечивало волосы Мастера, золотило пшеничной пыльцой вместо обычного темно-русого.
- Привет, - сказал он, когда Доктор перестал щуриться и полностью открыл глаза. – Ты уже со мной?
- Угу. И жду свой утренний поцелуй, - промурлыкал Доктор, придвигаясь к нему поближе, идя на беззвучный зов кошачьих глаз – Я соскучился за ночь…
Несмотря на интенсивное начало дня, поцелуй получился нежным, размазался по губам влажной ленивостью, и сейчас они не отличались от обычных любовников, не видевшихся некоторое время.
За исключением того, что спину Доктора иссекали многочисленные шрамы, рубцы и ярко-алые полосы свежих побоев, на светлой коже его длинной шеи цвела россыпь синяков, и змеились покраснения веревки от удушений, на запястьях и щиколотках были следы фиксаторов, и обнаженным он казался особенно беззащитным перед полностью одетым Мастером, сжимавшим в руке тяжелый кожаный кнут.
- Хм, ты действительно соскучился, - протянул Мастер, почувствовав его эрекцию и, дразня, сжал головку возбужденного члена, от чего Доктор легонько застонал. – Каждый раз после наших сеансов ты оказываешься в настроении.
- И что мы будем с этим делать? – Доктор соблазнительно улыбнулся и, нагнувшись к Мастеру, лизнул его ухо, обжег жарким дыханием, прижимаясь к нему теснее, и потерся об него.
- К сожалению, ничего, - ответил тот с досадой и неохотно отстранился. – Люси ждет меня, а потом у меня встреча на земле.
- Что? – Доктор, разум которого застила дымка желания, не расслышал его до конца. – Какая встреча?
Мастер встряхнул его за плечи.
- Очнись! Ступай в душ, а после приходи к нам, ты меня понял?
- Понял, - вздохнул Доктор. – Вечные дела, сплошные заботы, власть это самая скучная вещь на свете, хорошо, хорошо, я не стану продолжать… Поцелуй меня ещё.
- Я не слышал “пожалуйста”, - Мастер приподнял бровь, - ты, кажется, начинаешь забываться.
- Поцелуй меня ещё, пожалуйста. Поцелуй меня, чтобы я тебя почувствовал…
Этот поцелуй был глубже, сильнее, более страстным, и, хотя Мастер был ниже ростом, каждый раз, когда он целовал его так, удерживая за подбородок или волосы, целовал с уверенностью собственника, хозяина и господина, Доктор чувствовал себя меньше его, намного меньше, незащищенным, покорившимся и покорным, принадлежащим ему целиком и полностью, окутанным его силой, отданным под его власть, и тяжесть, жившая между его сердцами, становилась от этого меньше.
Он думал об этом, когда Мастер ушел, смывая кровь со спины под струями теплой воды – не слишком горячей, не очень холодной, сейчас ему были нужно умиротворение, а не очередной пинок в центры боль/удовольствие в мозгу. Вода стекала по поврежденной коже, и он видел руки Мастера, держащие кнут, плетку, наручники, чувствовал эти прекрасные руки, сжимающиеся у него на горле, и удивлялся тому, как мог жить без этого раньше.
Сейчас ему казалось, что он и не жил вовсе, лишь существовал в режиме вечного бега, жалких отчаянных попытках заглушить боль, как делают некоторые существа с наркотиками.
Он не хотел думать о том, что все это, то, чем они занимаются с Мастером, тоже наркотик, что у него вырабатывается зависимость, становящаяся все сильнее, что чувство, возникающее у него в период слишком большого разрыва между их встречами, подозрительно напоминает голод, терзающий не меньше физического.
Доктор отказывался думать об этом.
Это было настоящее безумие, возможно, сейчас он стал ещё более сумасшедшим, чем Мастер, но он все равно отказывался думать об этом.
Тому была очень серьёзная причина.
Доктор открыл её однажды, и был так поражен этим открытием, что до сих пор не до конца поверил в него.
Когда-то, ещё совсем давно, на Галлифрее он действительно написал то глупое эссе, в котором объяснял эмоциональный феномен с точки зрения химических реакций в организме.
Теперь было очень соблазнительно сделать то же самое, это бы так все упростило.
Специфические группы гормонов, эндорфины, энкефалины, воздействия на рецепторы, железы, реакции нервных окончаний, ритмические колебания, диссоциативные и гипнотические состояния…
Объяснить все таким образом было бы правильно и разумно, разумность – противоположность сумасшествию, разум помогал ему выживать столетиями, там, где, Мастера вело слепое упрямство и мечта о мести, Доктора вела удача и разум. И теперь, как обычно, можно было бы совершить подсчет: взять бумагу и карандаш или усесться за компьютер и вывести формулу того, что с ними происходило, разложить их с Мастером на молекулы окситоцина и секрецию вазопрессина, устроить препарирование с точки зрения работы гипоталамуса, но все это сейчас казалось ему ничего не значащим набором слов.
Потому, что впервые за очень-очень долгое время Доктор был счастлив.
Они находились тогда в ТАРДИС, в его/Мастера больной ТАРДИС, зараженной Парадоксом. Несмотря на это, она продолжала о нём заботиться, и каждый раз, когда Доктор там появлялся – разумеется, Мастер позволял ему это только в своем присутствии – он находил там что-то приятное для себя, что-то по своему вкусу. Это могла быть огромная мягкая постель, в которой хотелось читать или просто валяться, лениться и ничего не делать, касаясь иногда друг друга невесомыми сухими поцелуями. Или огромный галлифрейский чайный набор, чтобы устроить настоящую церемонию, и обсуждать что-нибудь увлекательное и совершенно неважное, например, теорию динамического хаоса с точки зрения воздействия Повелителей Времени на судьбу вселенной. Или, как однажды, комнату, пол которой был усыпан красными лепестками роз и где повсюду горели свечи. Мастер потешался над ним потом неделю, называя романтичным идиотом, а Доктор до сих пор краснел при воспоминании об этом.
Но однажды, когда Доктору приснился особенно дурной сон, и он проснулся с таким чувством, как будто в грудь налили свинец, а Мастера не было рядом – он по-прежнему ночевал с Люси – угнетенное состояние продержалось целый день. Его не отвлекла даже работа в лаборатории, где он заканчивал свой опыт по созданию лекарства, полностью излечивающего человеческих организм от воздействия даже самых мощных доз радиационного излучения.
- В чем дело? – спросил Мастер, когда пришел к нему вечером. – Что это за вселенская скорбь во взгляде и тень на омраченном думами высоком челе?
- Длинные тени старых грехов, - попытался отшутиться Доктор, напуская на себя фальшивую жизнерадостность, но обмануть Мастера ему никогда не удавалось.
Тот долго разглядывал его, так что Доктор начал неуютно ежиться под его тяжелым внимательным взглядом, а потом взял за руку и повел за собой.
- Немного поцелуев меня, пожалуй, развеселит, - сказал Доктор, когда открылась дверь в новую комнату, - или визит в парк аттракционов. Как ты думаешь, ТАРДИС осилит “американские горки”? Я не ел сахарную вату уже год с лишним, последний раз это было…
Он осекся, увидев, какой сюрприз ему было приготовлен.
- Это самый странный парк аттракционов на свете, - нервно улыбнулся Доктор, глядя с беспокойством на очень серьёзного Мастера. – Это то, о чем я думаю?
- Это то, что тебе нужно, - ответил тот убежденно. – И мне тоже. Раздевайся.
- Но я совсем не уверен…
Мастер не позволил ему возражать, вдавив в стену поцелуем – жестким, жадным, лихорадочно жарким, прижал обе руки Доктора к поверхности сдавливающим захватом, резко раздвинул коленом его ноги и потерся об него.
Доктор застонал от вспыхнувшего желания, и Мастер довольно рассмеялся ему в рот, потерся об него ещё и ещё, а затем сплел свое сознание с разумом Доктора – ненадолго, дразня, наслаждаясь этим так же остро, точно так же плавясь в такой близости, и обещая больше, намного больше потом…
- Может быть, мы сейчас могли бы, - едва дыша, прошептал Доктор, когда они прервались.
- После, - ответил Мастер, лизнув его губы напоследок, - после будет ещё лучше, Доктор, ты увидишь, я обещаю тебе…
Он резко отстранился, и выражение его лица стало жестким.
- Раздевайся, - повторил он приказным тоном, - не заставляй меня повторять, я могу рассердиться и лишить тебя твоих привилегий.
Когда Мастер подвесил его к потолку, и Доктор вспомнил, при каких обстоятельствах это происходило в прошлый раз, ему стало не по себе, и он задергался, чувствуя давление кожаных наручниках на запястьях.
- Развяжи меня! – крикнул он. – Отпусти меня, я не хочу!
- Я никогда не отпущу тебя, Тета, - произнес Мастер с той интонацией, подошел к нему со спины и прошептал на ухо, - Тебе станет легче, поверь мне.
Но Доктор не поверил.
Он продолжил дергаться и вырываться, и тогда Мастер очутился перед ним и влепил ему сильную пощечину. Она подействовала шоком, и Доктор, хватая воздух ртом, ошеломленно замолчал. В руке Мастера уже была плеть.
- А теперь стой спокойно, - сказал он жестко и поднял подбородок Доктора рукояткой плетки. – Ты понял меня?
Но Доктор все ещё тяжело дышал и не отвечал.
- Ты понял меня? – повторил Мастер, и зрачки его сжались в два огарка черных дыр. – Ты будешь мне повиноваться?
Взгляд скользнул на переплетение хвостов плетки, и Доктор подумал, что именно так должны пересекаться временные петли, а, быть может, так выглядит переплетение всех реальностей, которые он создал...
- Да, - ответил он хрипло.
- Я не слышу правильного обращения, - Мастер усилил нажим, и наконечник рукоятки с силой вдавился в горло, перекрывая доступ воздуху.
- Да, Мастер, - просипел Доктор, когда давление ослабло.
- Хороший Доктор, - кивнул тот одобрительно. – Ты готов?
- Нет, - в горле заклокотал нервный смех, а внутренности опять стянуло от страха перед полной беспомощностью, похожей на облегчение…
Вторая пощечина была ещё сильнее, голова Доктора дернулась, щека запылала.
Безумие в глазах Мастера взметнулось в полную силу.
- Ты готов? – прошипел он.
- Нет!
Третья пощечина.
От неё Доктор вскрикнул, задрожал всем телом, сделал последнюю бесплодную попытку освободиться…
Он проиграл.
Мастер сдавил рукой его вставший член.
- Ты готов? – спросил он спокойно. – Принять все на моих условиях, так, как я хочу? Так, как тебе самому хочется на самом деле?
“Да”.
На слова не хватило сил, но Мастер поймал нить его сознания, прикрыл на миг глаза и очутился у него за спиной.
- Я люблю тебя.
Звук первого удара рассекшей воздух и кожу плети и вырвавшийся у Доктора крик заглушили слова.

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США