How we could justify it all? And we knew better In our hearts we knew better And we told ourselves it didn't matter And we chose to continue And none of that matters anymore 17 страница

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 17 из 34Следующая ⇒

***

Тета Сигма мог не спать всю ночь и уснуть хоть на рассвете.
Ему больше на надо было вставать и отправляться утром на учебу в Академию, из которой его с позором отчислили после случая с похищением ТАРДИС.
Когда он вернулся один после визита к Небесному Игрушечнику, разразился страшный скандал.
Вначале ему никто не поверил, когда он пытался объяснить, что произошло в пространстве Калаби-Яу, и почему Милления и Ралллон, вместе с которыми он украл чужую ТАРДИС, не вернулись вместе с ним.
Состоялось настоящее расследование, во время которого дознаватели обследовали машину Дракса, на которой они убежали. Потом состоялся крайне неприятный опыт: дознаватели изучали его разум, чтобы увидеть произошедшее почти своими глазами.
Это было больно, тяжело и унизительно.
После этого было решено, что студент, ставший вором, пойманный на управлении ТАРДИС без официально выданного разрешения, и способный на такой безумный поступок, как путешествие в пространство обитания трансцендентных сущностей, не имеет права учиться в Академии Времени.
Случай с отчислением был беспрецедентным. Благовоспитанные и законопослушные члены общества Галлифрея обычно не совершали поступков настолько наглых, глупых и противозаконных.
Тета Сигма ещё легко отделался, могло бы быть и хуже, но его только отчислили с его курса.
Это не сделало его окончательным парией в обществе, но на дальнейшую серьёзную карьеру можно было уже не рассчитывать.
Сейчас он мог только продолжать заниматься самостоятельно, надеясь, что однажды администрация Академии смилостивиться и примет его обратно, хотя даже после этого на его репутации будет несмываемого пятно.
Квинцесс, глава Дома Лангбэрроу, к которому Тета принадлежал, впал в ярость, и целыми днями изводил его воспитательными беседами, в которых на все лады пытался донести до него информацию о том, что тот ни на что не годен, всегда таким был, и никаких надежд на него никогда возлагать не следовало, забыв о том, как ещё совсем недавно восхищался его успехами и рассказывал всем, что однажды представитель их Дома станет Лордом Президентом Галлифрея.
В определенном смысле это было облегчением, потому что заниматься политикой Тета никогда не хотел.
С другой стороны, это привело к ухудшению его отношений со всеми кузенами Дома Лангбэрроу, которые и раньше были не слишком теплыми. Особенно усердствовал в своих издевках Глоспин, который изводил его своим нападками, вечными приставаниями и злыми шутками ещё в детстве. А Саттфалтроупп, Хранительница Дома, всячески призывала Квинцесса объявить, что Лангбэрроу отказываются от него.
Если бы не Кощей, его жизнь стала бы совершенно невыносимой.
Тета проводил у него почти все время, появляясь у себя очень редко, да и то лишь для того, чтобы не возникло лишних пересудов по поводу его отношений с лучшим другом.
Если бы кто-то проведал о том, что они спят друг с другом, этот скандал был бы значительно ужаснее, чем отчисление из Академии. На самом деле, они даже не могли представить до конца, чем бы это грозило им обоим, скорее всего, тем, что из Биодаты были бы изъяты из Матрицы, их бы заставили покинуть планету, и не разрешили бы вернуться домой никогда. Галлифрей стер бы само воспоминание о них из своей истории. На такие отношения в их обществе даже не было наложено специально оговоренное табу. Такого просто не могло быть, потому что этого не могло быть никогда. Секс и так был почти изъят из уравнения жизни на Галлифрее, а, узнай кто-нибудь о том, чем занимаются два представителя одного пола, это превратило бы их в двух самых печально известных галлифрейцев в истории планеты.
Возможно, именно это предавало происходящему такую остроту, но, с другой стороны, и тяготило, тревожило темным секретом, который назвал бы грязным любой из их знакомых.
Занимаясь любовью, они затыкали друг другу рты, чтобы не шуметь, не могли позволить себе поцеловаться прилюдно или даже взяться за руки, обменяться взглядами, в которых слишком ясно читалась нежность или желание.
Они знали, что все это запрещено, но останавливаться не собирались.
Сейчас они не собирались останавливаться тоже.
Кощей сказал, что видит во сне Смерть, а потом замолчал, и добиться от него чего-либо было невозможно.
Они отправились спать, но Тета все ворочался и не мог уснуть, думая о его словах. Он задремал только на рассвете, но проснулся довольно быстро, почувствовав поцелуй – слишком жаркий для сонного утреннего прикосновения.
“Слишком жаркий” – это вообще было про Кощея, как он только такой уродился на этой холодной планете, и как только ухитрился потащить его за собой…
- Доброе утро, - улыбнулся Тета, когда Кощей от него оторвался. – Ты как-то слишком бодр для такого раннего часа. Уже проснулся?
- Ты не представляешь, насколько проснулся, - откликнулся тот и переместил его руку к себе в пах.
- Уже представляю, - усмехнулся тот и слегка погладил его там. – Ты опять хочешь?
- Да, - промурлыкал Кощей ему ухо, облизав его, - я не виноват, что ты на меня оказываешь такое воздействие. Что ты там писал в своем идиотском эссе про феромоны, ферменты и прочие катализаторы химических реакций в организме, ответственные за подобные вещи?
- Я хотел бы с тобой поговорить, - начал Тета.
- Опять? – вздохнул Кощей. – А я хотел бы, чтобы ты поласкал меня ртом. Этого давно не было.
- Было, - запротестовал Тета, - я отлично помню, на днях.
- По моим ощущениям, уже прошла вечность, - ответил тот нетерпеливо. – Ну, давай, я хочу почувствовать твои губы, или хотя бы просто поцелуй меня там.
Спорить с ним всегда было трудно, и приводило только к новым ссорам, поэтому Тета сполз вниз на кровати и коснулся языком его возбужденного члена, облизал его, несильно вобрал в рот, слыша тихие сладкие стоны, которые завели уже его самого, поэтому он продолжил, хоть ему и не нравилась новая манера Кощея – с силой хватать его за волосы, направляя голову так, чтобы проникнуть глубже, достать до горла и начать двигать бедрами, перекрывая ему дыхательные пути. Все чаще ласки превращались во что-то другое, как будто Кощею уже было мало нежности, словно его прирожденная, становящаяся все более явной со временем, агрессия проявлялась теперь и таким образом.
Его захват стал болезненным, и он так потянул за волосы, что у Теты слезы навернулись на глаза, Кощей часто задвигался на постели, и вошел в его рот так глубоко, что действительно коснулся глотки несколько раз. Тета закашлял, преодолевая рвотный позыв, и с трудом вырвался, едва справившись с тем, чтобы не задеть зубами.
- Что за фокусы?!– зашипел на него Кощей. – Я почти кончил!
- А меня почти стошнило, - просипел Тета, утирая слезы. – То, что ты делаешь, это слишком… слишком сильно!
- Проклятье…
Злая гримаса исказила красивое лицо, и Тета охнул, когда руки опять впились ему в волосы, только ещё больнее.
- Открой рот и продолжай! – скомандовал ему Кощей.
- Ты мне приказываешь, что ли?! – не веря, гневно вскрикнул Тета.
Он с усилием дернулся и снова не сдержал вскрика, почувствовав, как Кощей выдрал ему клок волос.
- Совсем спятил, придурок?! – позабыв про всякую осторожность, заорал Тета в полный голос.
Кощей зарычал, как зверь, набросился на него, опрокинул на кровать, впился в рот жестким поцелуем и прокусил ему губу до крови. Тета ответил ударом кулаком в ухо, и вскоре они дрались уже по-настоящему, в запале свалились с кровати на пол, и Кощей ударился головой, пронзительно завопив. Но, едва Тета подполз к нему, чтобы проверить, в порядке ли он, Кощей пришел в себя и попытался его задушить, и драка продолжилась.
В момент краткого просветления сознания, Тета понял одну напугавшую его вещь – все это время оба были возбуждены, и чем сильнее злились друг на друга, тем больше хотели.
Драка закончилась сексом – коротким, яростным и абсолютно сводящим с ума.
Тета уселся на него сверху, сжав ногами бедра Кощея, ввел его член в свое тело, всего несколькими движениями довел его до оргазма, и почти сразу кончил сам, даже не дотрагиваясь до собственной возбужденной плоти, и удовольствие было таким сильным, что дрожь сотрясла его до основания, и пришлось зажать самому себе рот ладонью, чтобы не заорать на весь Дом, перебудив его обитателей.
- Мы оба сумасшедшие, - пробормотал он, плюхнувшись рядом с Кощеем на пол. – Сначала подрались, а потом…
- Я себе язык прокусил, - пожаловался Кощей неразборчиво, - чтобы не кричать.
- Так тебе и надо, - усмехнулся Тета.
- Мне было так хорошо, а ты удивляешься, что я от тебя оторваться не могу, - Кощей потерся носом о его шею. – Ничего со мной лучше тебя не происходило, и уже не произойдет, наверное…
- Знаешь, мне кажется, что все это скоро кончится. Кто-нибудь узнает, или ещё что-то случится.
- Не смей так думать, ничего не кончится, - в глазах Кощея взметнулся неподдельный страх, он прижал его к себе, как будто боялся, что тот сейчас исчезнет водой, убегающей сквозь пальцы. – Я тебя никогда не отпущу! Я тебя…
Он оборвал сам себя, зарылся лицом ему в волосы, вдохнул с силой запах, и даже в его нежности было что-то отчаянное, каждый раз заставляющее думать, что они спорят с судьбой одним тем, что вместе…
- Мне пора, - опомнился Кощей после того, как они какое-то время просто лежали, обнявшись и обмениваясь изредка расслабленными поцелуями, на полу, - а то на занятия опоздаю.
Он попытался встать, но Тета схватил его за волосы.
- Ай, ты что делаешь?! – послышалось возмущенное пыхтение. – Больно же!
- Да неужели? – ухмыльнулся Тета. – Не по вкусу собственное лекарство, доктор?
- Мстительный маленький гад, - буркнул Кощей, но легонько чмокнул его в нос. – Чего ты хочешь? Поговорить про мои сны?
- Да, - ответил Тета серьёзно и выпустил пятерню из его волос. – Я буквально требую, чтобы ты это сделал.
- Я очень не люблю, когда у меня что-то требуют, - мгновенно напрягся Кощей. – Это пробуждает худшие стороны моей натуры.
- Ладно, тогда я тебя просто попрошу об этом, - сказал Тета примирительно.
Тот промолчал, ища слова, взгляд стал расфокусированным, похожим на поверхность, в которой отражаются мысли, как свечные огоньки на полированной глади стола.
- Мне снится Смерть, - повторил он, и опять будто потянуло сквозняком, лизнувшим холодным языком босые ступни.
- Чья смерть? – спросил Тета тихо.
Кощей рассмеялся, совсем невесело, с усталой обреченностью, прикрыл глаза и потер одной рукою висок.
- Не “чья”. – прошептал он, - а сама Смерть… Та, что из Вечных, - его голос стал глуше, зазвучал скороговоркой, почти напевом. – Она вовсе не безобразна, а красива, но холодна, и зрачки в её глазах это двери в пустоту, дорога в никуда, путь без возвращения для всех, и для нас тоже, хотя мы обманываем её дольше других. И ей не нравится это, о, как ей не нравится этот обман, то, что мы заставляем её ждать! Поэтому она приходит к нам чаще, чем к остальным, и предлагает сделки, на которые всегда кто-то соглашается, рано или поздно кто-то соглашается, тот, кто напуган сильнее всех…
Он замолчал, и Тета смотрел на него со страхом, ему показалось, что Кощей впал в какой-то транс, и говорит не он сам, а кто-то через него, проступая изнутри знакомого тела, лица, голоса, личности…
- Она велика, - продолжил Кощей, - она так огромна, что я – совсем крошечный рядом с ней, и она зовет меня своим ребенком. “Дитя”, - обращается она ко мне, пока я сижу у неё на коленях, и она дает мне игрушки…
Речь снова оборвалась, а Тета смотрел, как загипнотизированный, и ему необходимо было знать, что тот скажет дальше.
- Какие игрушки? – спросил он едва слышно, не осмеливаясь повысить голос.
- Игрушки, - повторил Кощей, дернув шеей, - разные, я не помню точно сейчас, какие. А потом, после игры, она показывает мне мои трофеи. Отрубленные головы, вырванные глаза, ожерелья из зубов, кости, ошметки сгоревшей плоти… “Дитя, - говорит она мне, - вот твоя первая кровь, а вот вторая, вот третья, мой послушный ребенок, мой верный ученик”, и она готовит мне ванну, наливая туда пролитую мной кровь, и купает меня в ней, как младенца…
Его голос затих, как отзвучавшее эхо, и он содрогнулся всем телом, выглядя жалким, маленьким и несчастным, но Тета не мог заставить себя прикоснуться к нему, чтобы успокоить. То, что он видел и слышал, было ужаснее всего, что доводилось видеть и слышать.
- Это снилось мне, когда я был младше, - вдруг сказал Кощей, громко и отчетливо, как будто пришел в себя, но Тета видел его взгляд, и в нём по-прежнему проступало что-то другое, кто-то другой. – Теперь мне иногда снятся другие сны, в которых, когда я заканчиваю игру, она обнимает меня и целует в губы, и говорит мне не “Дитя”, а “Моя любовь”. Она тянет меня к себе, и от неё пахнет тленом, но я не могу сопротивляться, когда она ласкает меня, мы занимаемся любовью, и я слышу музыку, странную музыку, барабанный бой…
Выносить это больше было нельзя.
Преодолевая отвращение и ужас, Тета схватил его и встряхнул с силой, прижал к себе, едва сдерживая слезы, обнял, покрыл поцелуями лицо. Кощей дрожал у него в руках, тихо постанывая, как от боли, и больше всего на свете Тета Сигма жалел сейчас о том, что задавал ему вопросы о его снах.
Постепенно Кощей начал успокаиваться, Тета увидел, что его взгляд прояснился, с лица исчезло пугающее застывшее выражение, он действительно начал приходить в себя.
Но, едва страх слегка ослаб, перестав с такой силой сдавливать грудь, как Тета услышал:
- Знаешь, что во всем этом самое странное? – произнес Кощей с каким-то детским удивлением. - Иногда в этих снах я вижу себя будто со стороны. И тогда, хотя я знаю, что это я сам, каждый раз понимаю, что у меня – твое лицо. Что это значит, по-твоему?
Но Тета не ответил.
Он лишь сжал его ещё сильнее, и жалость, острая, как осколок зеркала, пронзила оба сердца, поэтому он обнимал Кощея, и целовал его, и не хотел отпускать.
Но знал, впервые определял это для себя без каких-либо сомнений, как окончательное понимание, как несомненную правду, как истину, решающую их дальнейшую судьбу.
“Он безумен”.

***

Через несколько пустых и одиноких дней в камере Доктора зажегся монитор.
Доктор находился в этот момент в полутрансовом состоянии, чтобы проникнуть в “Архангела”, но, к счастью, уже выходил из него, иначе мог бы пропустить зрелище, которое Мастер милостиво позволил ему увидеть.
На экране ненадолго мелькнули кадры, на которых Джек и семья Марты покидали Вэлиант. Гигантский воздушный корабль был слишком велик для любого из обычных аэропортов на Земле, поэтому людей посадили в вертолет, и Доктор увидел панораму Лондона, над которым тот кружился, постепенно снижаясь.
На этом видеоряд оборвался.
- Значит, он не обманул меня, - пробормотал Доктор, отыскал взглядом глазок одной из камер, усмехнулся, глядя в неё, и помахал рукой. – Спасибо, Мастер.
“Надеюсь, ему будет приятно, что я его поблагодарил”, - подумал он.
После этого больше ничего не происходило.
Дни потянулись за днями, однообразные и не заполненные никакими событиями, ползущие по ткани бытия, как неотличимые друг от друга капли дождя по оконному стеклу.
Красочный калейдоскоп событий, фейерверк приключений и бесконечное мельтешение декораций и статистов, составлявшие жизнь Доктора, сменила серая хмарь, постепенно разливавшаяся в душе, словно хлюпающая осенняя грязь на дороге, которой не было видно конца.
Если бы не возможность и необходимость проникнуть в матрицу телепатической сети Мастера, он просто сошел бы с ума от скуки и тоски.
Доктор был в своем молодом теле, не испытывая постоянной боли, Мастер не терзал его физически и не издевался над его друзьями, еду ему приносили теперь два раза в день, поэтому он не голодал, в камере не грохотала музыка, но эта пытка – бездельем, одиночеством, нахождением в крошечном закрытом пространстве – была гораздо хуже той, во время которой Мастер ломал ему кости.
И теперь Доктор знал, зачем тот это делает.
“Он хочет, чтобы я его просил”, – повторял Доктор сам себе, чувствуя, как лед упрямства становится все тоньше от жара потребности.
Оставалось только стискивать зубы и держаться, запрещая вспоминать то ощущение желанного контакта, чувства избавления от пустоты, тепло объятий, касание мягких губ…
Но сделать это было немыслимо трудно, и Доктор воскрешал в памяти те ощущения снова и снова, борясь с собой каждый из этих звенящих гулкой пустотой дней.
Через месяц он уже клял себя за эгоизм, потому что начал жалеть о том, что Мастер отпустил людей. Если бы только капитан Джек Харкнесс был рядом, переносить заключение было бы легче. Джек не мог заменить ему Мастера, того вообще не мог заменить никто другой, но его присутствие, разговоры с ним, прикосновения, одно то, что вместе с ним в этой осточертевшей камере было другое живое существо, скрашивали ситуацию до состояния выносимой.
“Поэтому Мастер так легко их и отпустил, он знал, что без Джека я начну лезть на стенку, знал, что так будет ещё хуже… ”
Доктор не видел даже лиц тех, кто приносил ему еду.
Если бы они не приходили, он мог бы решить, что Мастер вообще забыл о нём, или что вся вселенная погибла, остался только он один, снова победивший в этой игре на выживание и опять завидующий мертвым.
Прошло почти три месяца с того дня, как Доктор видел кого-то, кроме самого себя в отражении зеркальных стен своей камеры, и, заметив в который раз собственное заросшее щетиной бледное лицо, растрепанные волосы и усталые глаза, он ударил кулаком о стену.
По зеркалу побежала сеть трещин, а по разбитой руке заструилась кровь.
Доктор отыскал грязный окровавленный платок, которым Джек когда-то замотал его руку, и почувствовал, что готов заплакать.
Ненавидя себя, он поднял взгляд в окошко камеры.
- Мастер, - произнес он тихо, услышав показавшийся незнакомым голос.
Больше он не смог сказать ничего, но знал, что уже этого было достаточно.
Первый признак поражения, начало сдачи.
Он пожалел об этом мгновенно, и проклял себя за слабость. В ушах сразу же загремел голос Джека: “Нельзя играть в игры с врагом!”
Нельзя.
Но пытка абсолютным одиночеством была для него тяжелее физических истязаний.
Доктор догадывался, что после того, как он назвал имя Мастера, ничего не изменится, и был прав. Тому не было достаточно, чтобы Доктор его просто позвал, он ждал большего.
За исключением периода жизни на Галлифрее Доктор никогда не оставался подолгу на одном месте. Он бежал всегда, вечное движение было сутью его существования, неотъемлемой частью его самого. Его всегда отличало беспокойство, а нервная мальчишеская энергетика нынешней регенерации лишь усилила его природную склонность к постоянному движению, поиску новых ощущений, открытий, впечатлений, знакомств и встреч. Кажется, люди называют подобное адреналиновой зависимостью.
Когда-то он сказал, что гуляет в вечности, и вся вселенная была пространств его прогулок, игровой площадкой, на которой невозможно было заскучать. Лишь так ему удавалось забывать о тех, кого он терял, о смертях близких, о собственных поступках, в которых раскаивался, о тяготившей вине.
Выносить это, не отвлекаясь ни на что, было бы невозможно.
Мастер отнял у него все, заперев в крошечной камере, отражающей лишь одно лицо – его собственное, будто поселил в собственной голове, где в бесчисленных зеркалах отражался лишь он сам.
Ничего хуже этой пытки Мастер с ним сделать не мог, потому что во всей вселенной для Доктора не было места более страшного, чем его собственная голова.
Ужас положения усиливало то, что Мастер был где-то совсем рядом, и забыть об этом было невозможно. Он не сгорел вместе с остальными на Галлифрее, не погиб во время своих очередных опасных приключений, не оказался в другом временном потоке.
Он был так близко, что от этого хотелось кричать, потому что его по-прежнему нельзя было увидеть, нельзя было прикоснуться, нельзя было ощутить, как заполняется пустота сознания благодаря его присутствию.
Если бы никакой надежды не оставалось, смириться было бы проще.
Но Мастер был рядом, и вместе с тем не мог бы оказаться дальше от него.
Иногда, напрягая изо всех сил свое восприятие и чувствительность к присутствию другого Повелителя Времени, Доктор ощущал где-то в отдалении слабые отблески сознания Мастера, словно горевшие на горизонте всполохи заходящего солнца, слышал затихающее эхо его мыслей, и впитывал их с одержимой жадностью, как попрошайка, радующийся остаткам еды на столе, и ему было от этого больно, но уже не стыдно.
Когда прошло четыре месяца этого одиночного заключения, Доктор подумал: “Я бросил его тогда, на Галлифрее”, и первый раз ощутил всплеск жгучего раскаяния по этому поводу.
- У него действительно есть все основания меня ненавидеть, - прошептал он. – Я заслужил его ненависть, я заслужил все, что он делает…
В камере не было окон, и он мог лишь воображать себе погоду в открытом мире, только гадать, что происходит на Земле, только надеяться, что живы те, кого он знает.
Выносить это становилось тяжелее с каждым днем, каждым часом, и постепенно даже минуты становились пыткой.
Когда начали кровоточить воспоминания о Галлифрее, и том дне, когда он уничтожил собственный мир, ему пришлось поставить в памяти блок, иначе он бы разбил себе голову о зеркальную стену, чтобы это прекратилось.
Делать такое с самим собой было трудно, манипуляции с собственным сознанием похожи на блуждание в бесконечном лабиринте, в котором можно заблудиться навсегда. Доктор рисковал потерей рассудка и полной амнезией, но все равно сделал это, чтобы немного унять боль. Она притупилась, но не ушла окончательно, просачивалась во сне и наяву, тянула к сердцам холодные костлявые пальцы. День гибели Галлифрея стоял перед его внутренним взором, пылал в его личной нейросфере, и огни этого пламени сжигали сильнее, чем физическая боль.
Сейчас Доктор позвал бы Мастера только для того, чтобы упросить его хотя бы о миге прикосновения к его разуму, пусть помраченному и расколотому, но не знающему хотя бы тяжести этой чудовищной вины.
Он собирал остатки воли, соскребал жалкие крохи из развалин своей души и знал, что наступит день, когда там не останется больше ничего.
Он продержался полгода, прежде чем посмотрел в глазок видеокамеры ещё раз.
“Архангел” по-прежнему не подчинялся ему до конца, Мастер все ещё контролировал людей, и те пребывали в страхе. Ему нужно было больше времени, но проводить его здесь, совершенно один, отрезанный от остального мира и лишенный всего, он больше не мог.
Он подумал о том, чего хочет, и ответ был очевиден.
Он ярко светился во тьме отчаяния, болотный огонек, манящий в трясину, но Доктор хотел утонуть в ней. Ответ лежал на поверхности в кристальной прозрачной ясности, которая была беспощадна, как обычно беспощадна правда.
Нужна была лишь смелость сделать это, и смирение, чтобы попросить…
- Я хочу видеть тебя, - сказал Доктор, надеясь, что Мастер откликнется.
Через десять дней ожидания он повторил то же самое, добавив “пожалуйста”.
- Я хочу тебя видеть, - сказал он, - пожалуйста.
И был уверен, что это сработает.
Но это не сработало.
Мастер не откликнулся, не пришел, не позвал к себе.
Теперь Доктор уже не знал, чего ждать, и на что надеяться.
Что-то надломилось в нём, и однажды, когда он проваливался в состояние между сном и бредовым забытьем, ему почудилось, что он умер и видит в отражениях на стене собственное тело, запертое в самом надежном на свете гробу.
В гробнице абсолютного одиночества.
Страх вошел в него, заполонил целиком, клубясь внутри ядовитым паром – липкий, душный, от него было скользко существовать, потому что это было похоже на то, как висишь над пропастью, ухватившись за самый край обрыва лишь кончиками пальцев, и ждешь, что тебя придут спасать.
Доктор не привык ждать спасения, обычно он спасал всех сам.
Но сейчас ему было нужно, чтобы Мастер пришел и спас его от тишины.
Но тот не приходил.
Возможно, так выполнял свою угрозу, только обошелся без погружения его в состояние анабиоза. Но ему этого и не потребовалось, Доктор и так чувствовал себя почти телом, в котором едва теплилась жизнь. Её становилось все меньше, и теперь, когда он вплетал в телепатическую сеть нити своего сознания, они были тонкими, как паутина, словно начал угасать его разум, как гасли золотистые нити артронной энергии, поблескивающие совсем слабо, едва заметные в кровавой нейро-плоти гигантского дракона.
- Пожалуйста, - повторил Доктор на следующий день, - я прошу тебя, Мастер! Пожалуйста…
На глазах выступили слезы – бессилия, ярости, злости на самого себя за слабость.
Он повторял это ещё неделю, повторял по нескольку раз в день, зная, что уже не просит, а умоляет, униженно клянчит, выстанывает.
Он представлял, как должно выглядеть это со стороны, как ужаснулись бы его друзья, как были бы счастливы враги, увидев его таким, услышав, как он молит того, кто растерзал его любимую планету и мучил его самого.
Доктор осознавал все это, но ему было все равно.
- Пожалуйста! – повторял он снова и снова, жадно вглядываясь в глазок видеокамеры.
Он больше не узнавал лица, которое видел в зеркалах.
Оно перестало иметь смысл.
Как в той опасной игре, в которую они играли когда-то, и где Тета обошел всех, выиграл у каждого, побил рекорд, сейчас его тоже стирали из реальности, только делал это уже он сам.
- Пожалуйста!
Мастер был ему не просто нужен, он сделался – необходим, чтобы остаться среди живых, чтобы не сойти с ума, чтобы облегчить боль.
Или чтобы хотя бы просто дать ему забвение.
- Пожалуйста!
Мастер должен был прийти и спасти его.
“Пожалуйста, я не могу быть больше один”…
“Пожалуйста, я не могу больше слушать тишину”…
“Пожалуйста, мне нужен кто-то рядом”…
“Пожалуйста, забери меня отсюда”…
“Пожалуйста, приди и прикоснись ко мне”…
Через неделю Доктор понял, что нужно делать, и обругал себя последними словами за то, что не сообразил раньше.
Он встал на колени.
Ощущая под собой твердый холодный пол, Доктор посмотрел в глазок камеры и заговорил твердо, почти спокойно, почти уравновешенно, как будто и не висел на последней, готовой оборваться в любой миг, нити над бездной, пристально всматривающейся в его лицо глазами всех демонов, которых он успел узнать.
- Мастер, пожалуйста.
Вот так – стоя на коленях и умоляя, чувствуя себя жалким и беспомощным, потерянным и одиноким больше, чем когда бы то ни было.
Мастер должен был придти и забрать его отсюда.
Мастер должен был забыть всё ужасное, что было между ними раньше, всё то, что их разделило, должен был дать ему ещё один шанс…
К черту шансы!
Мастер должен был появиться сейчас, оказаться рядом, дотронуться, позволить почувствовать себя, Мастер должен был этого хотеть, он тоже должен был хотеть этого так же сильно, как хотел сам Доктор…
Мастер должен был смягчиться и пойти навстречу, по сути, он должен был на эту встречу бежать, звать за собой, предлагать вместе управлять вселенной, протягивать руку, делать всё то, что уже делал столько раз раньше…
- Он должен, должен, должен, - повторял Доктор лихорадочно, представляя себе Мастера, каким тот был когда-то, почти ощущая тепло протянутой к нему руки, почти видя, с какой надеждой горят его глаза, это должно было случиться, должно было произойти с минуты на минуту, вот, кажется, в коридоре уже звучат шаги…
Это были шаги Мастера, который шел к нему, бежал, летел, пересекая время и пространство, как делал всегда, помня обо всём, что их связывало, и надеясь на то, что всё ещё можно изменить, что протянутую руку не оттолкнут, что Доктор хочет того же, что однажды они, наконец, прикоснутся друг к другу, что…
Мастер не пришел.

**

Тайм Лорд не может потерять ощущение Времени.
Он не способен к этому физически, на уровне сознания и на уровне ощущения самого себя, как не способно дерево перестать впитывать в себя питательные вещества из земли, наделенная крыльями птица – летать, или звезда прекратить осуществлять термоядерные реакции.
Доктор стал засохшим деревом, мертвой птицей и обуглившейся черной звездой, затихшей после последней конвульсии коллапса.
Если бы он не сделал этого, то, наверное, действительно сошел бы с ума.
Он вытеснил из себя ощущение Времени, чтобы не понимать, как долго не идет к нему Мастер.
Оказавшись во внутреннем пространстве небытия, в котором прекратилось движение, и замерла, лишившись точки отсчета и направления, ведущего к её концу, вселенная, стерев из своего сознания априорную характеристику мира, он обратил мысли к своим собственным желаниям.
Они были просты и очевидны, чтобы их понять, не нужно было погружаться в глубины сознания или рыскать на подкорке, вытаскивая щипцами и подцепляя крюками потаённые мечты.
Он осознал всё и до конца, и тогда ему стало легко.
В середине всегда становится легко.
Доктор обдумал форму, в которой готовился принести Мастеру свое признание, очертил её, чтобы его поражение, сдача, готовность покориться были очевидны и абсолютны.
Теория относительности могла ему помешать, поэтому он отменил её, и встал на колени ещё раз.
После этого он произнёс всего одну фразу.
Всего одну.
- Я не буду отменять Парадокс.
Больше ему нечего было предлагать.
Ничего другого у него не осталось.
Через несколько часов в коридоре послышались шаги, и инстинкт подсказал, что это не охранник, несущий еду.
Вслед за шагами раздался легкий свист, а потом голос затянул почти забытую мелодию.
- Zagreus sits inside your head
Zagreus lives among the dead
Zagreus sees you in your bed
And eats you when you're sleeping
Шаги приблизились, и песенка зазвучала громче.
- Zagreus at the end of days
Zagreus lies all other ways
Zagreus comes when time's a maze
And all of history's weeping
Доктор прислушивался, боясь упустить хоть одно слово, ему было все равно, что это та самая песня, которой он боялся в детстве, что в ней поется о самых страшных кошмарах, которыми пугали непослушных детишек на Галлифрее.
- Zagreus taking Time apart
Zagreus fears the hero heart
Zagreus seeks the final part
The reward that he is reaping
Доктор слушал песню, потому что она была лучше, чем – тишина.
- Zagreus sings when all is lost
Zagreus takes all those he's crossed
Zagreus wins and all is cost
The hero's hearts he's keeping
Шаги, голос – все это было уже совсем близко, Доктор почти мог различить звуки негромкого дыхания за стеной, и ощущение того, что они вдвоем скручены одной серебряной нитью Паутины Времени и пойманы в одну сеть из тех, которые, сплетаясь, образуют реальность, вдруг пронзило до основания все его существо, заставив ощутить абсолютную беспомощность, в которой ничего нельзя было поделать или изменить.
- Zagreus seeks the hero's ship
Zagreus needs the web to rip
Zagreus sups time at a drip
Шаги смолкли, следующая строчка песенки прозвучала почти нежно…
- And life aside, he's sweeping…
Певший подошел к двери его камеры, и, затаив дыхание, Доктор приблизился, прислонился к ней с другой стороны, прижавшись так плотно, что выступавшие на теле кости вдавились внутрь, и почувствовал, услышал, или, может быть, просто догадался – сейчас он бы не понял этого уже сам – что тот сделал так же, что он тоже стоит, прижавшись, и слушает его, слушает то, что происходит внутри.
Дверь, у которой они стояли, запер Мастер.
Но стену, разделявшую их, построил Доктор.
В тишине было слышно, как колотятся их сердца, стена была плотной, но Доктор слышал и его сердца тоже…
- Zagreus waits at the end of the world
For Zagreus is the end of the world…
И Доктор ответил, пропев тихо-тихо, почти неслышно:
- His time is the end of Time
And his moment Time's undoing. *
За дверью опять воцарилась звенящая тишина.
Сколько она продолжалась, Доктор понять не сумел, Время, его родная естественная стихия, вышло из него вон, он сам заставил его так сделать, и осталась лишь пустота, заполненная ужасом ожидания.
- Помнишь, как мы, совсем маленькими, играли в Загреуса? – услышал он. – Ты был чудовищем, а я великим героем, который побеждал в страшной схватке.
- Да, - закрыв глаза, ответил Доктор, видя перед внутренним взором мгновенно ожившие воспоминания, не померкшие за столетия, - помню…
- А помнишь, как ты затащил меня в ту пустую аудиторию в Академии и поцеловал первый раз?
- Да, - повторил Доктор, и эти воспоминания вспыхнули ещё ярче, - помню…
За дверью послышался медленный тяжелый вздох.
- А ты помнишь, как обещал провести со мной всю жизнь? Как клялся, что никогда меня не оставишь?
Сырая, не утихнувшая за все это время, не потускневшая, не ослабшая ни на гран боль, которую услышал Доктор, заставила его вздрогнуть всем телом, вжаться в стену ещё сильнее, хотя, казалось бы, теснее уже было невозможно.
- Помню.
Слово было птицей, упавшей камнем на землю.
Изменить уже ничего было нельзя, если только Мастер не простит его…
У молчания были острые края, и оно резало по живому, но, когда прозвучал следующий вопрос, он вспорол саму душу до основания.
- Что с нами случилось? – спросил Мастер.
Он знал ответ, но ему было нужно, чтобы Доктор признал все сам.
И тот сделал это – впервые за семьсот лет.
- Я сбежал, - ответил Доктор правду, - бросил тебя.
Молчание.
Тишина оглушала, выносить её было невозможно, и в отчаянии Доктор стукнул по двери кулаком, чуть не завыв от лютой тоски.
- Мне жаль, мне так жаль! – крикнул он, и в тишине крик прозвучал так невероятно громко, что заложило уши, и, не осмеливаясь кричать, он зашептал горячо, страстно, надеясь, что тот поверит, и одновременно, не надеясь больше ни на что, – Прости, прости меня, Мастер, прости…
Молчание было расколото лишь ещё одним вздохом, и опять длилось немыслимо долго, вечность, в которой уже нельзя было гулять, лишь расплачиваться за причиненное зло…
- Что мне делать с тобой? – голос Мастера прозвучал глухо. – Простить? Поверить опять после всех этих предательств?
Доктор не знал, что ответить ему.
Он мог бы сказать сейчас, что угодно, заверять, в чем угодно, лишь бы тот выпустил его отсюда, лишь бы разрешил увидеть себя, лишь бы не оставил опять в одиночестве…
Но позволил себе только одно.
- Не бросай меня, - прошептал он, - не оставляй меня, Мастер, я прошу тебя…
- Разве ты заслужил это? – услышал он голос, ставший холодным и колким. – Ты заслужил, чтобы я отнесся к тебе лучше, чем ты ко мне?
- Нет, - ответил Доктор, - не заслужил.
Ему показалось, что он подписывает себе смертный приговор, но был не в силах лгать.
- И все-таки ты просишь меня об этом? – голос Мастера прозвучал почти удивленно.
- Да! - откликнулся Доктор с силой, и опять, едва слышно, - Не бросай меня…
Он чувствовал сомнение Мастера, ощущал его почти физически, будто оно сдавливало горло ему самому, будто в том, чтобы поступить так, была опасность и для него, вечная опасность, и острый, животный страх стянул внутренности в тесный комок, бросило в жар так, что вспотели ладони, пот выступил на лбу, над верхней губой, так все происходящее было – неправильно…
Неправильно для всех.
Джек говорил правду.
Нельзя было играть с Мастером.
Никогда нельзя было этого делать и сейчас необходимо остановиться немедленно, пока не стало слишком поздно, пока снова не почувствовал его прикосновение, пока опять не сплелись их сознания, пока между ними было расстояние, которое Доктор создавал так долго, стена, которую он построил такой крепкой, такой крепкой и такой надежной, что она превратилась в тюрьму, окружила его со всех сторон, оплела оба сердца, сделала одиноким и пустым, как мертвая кость…
- Ты мне нужен! - крикнул Доктор, плавясь в отчаянии, в потребности, в жажде, как воск в огне. – Пожалуйста, Мастер! Ты так нужен мне…
Мгновение вечности длилось вовсе не миллион двести семьдесят девять восемьсот сорок тысяч лет, как думали древние китайцы, придумавшие игру Го.
Оно длилось столько, сколько длилось – сейчас.
Доктор услышал за стеной звук и шевеление, он впился ногтями в ладони и закусил себе губу до крови, ощущая её солоноватый вкус, смешанный со сладко-соленым привкусом выступившего пота.
Оба его сердца замерли, все замерло, сама вселенная, если она ещё оставалась где-то там, за этими стенами его тюрьмы, застыла единой фиксированной точкой в мироздании.
Мастер открыл дверь.

Познавательные статьи:



Техника нижней прямой подачи мяча

Комплекс физических упражнений для развития мышц плечевого пояса

Стандарт Порядок надевания противочумного костюма

Общеразвивающие упражнения без предметов