How we could justify it all? And we knew better In our hearts we knew better And we told ourselves it didn't matter And we chose to continue And none of that matters anymore 11 страница

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 11 из 34Следующая ⇒

***

Они полюбили эту маленькую лужайку в лесу у подножья горы.
Столько поцелуев осталось там – Тета и не знал, сколько.
Много.
И они становились все настойчивее, сильнее, все более страстными.
Их отношения вошли в новый виток, появились другие точки соприкосновения, о, да, совсем новые точки соприкосновения.
Они скидывали свои неудобные мантии и падали в красную траву, уже ждущую их, привыкшую к этим появлениям, и тогда начинались уроки, которых им больше никто не мог преподать.
Это уже стало ритуалом – появиться там, сбросить одежду, вжаться в землю, в друг друга, стонать от этой игры, которая пока застыла, пока не двигалась дальше, пока все ещё были вопросы – нужно ли, правильно ли, стоит ли, бывает ли такое вообще…
- Бывает, - это дыхание Кощея обожгло однажды ухо, - я уверен, что где-то так должны делать. Не может все быть так, как у нас на Галлифрее…
- Но мы-то здесь, - едва не сходя с ума от этих странных, диких, почти животных желаний прошептал Тета, - мы-то с Галлифрея.
- И что? Мы все равно – другие, - впечатал в него своим поцелуем в ключицу Кощей, - мы другие…
Другие
Другие
Они действительно были – другие, им было нужно что-то другое, они хотели чего-то другого, ещё не понимая до конца, чего же именно.
- Так поступают низшие виды, - тяжело дыша Кощею в ухо, пробормотал Тета, чувствуя его язык у себя на шее, - Ты не находишь, что это странно…
- Мне всё равно, - ответил тот, - как ты пахнешь…
- Как и ты.
- Нет, по-другому, у меня кружится от этого голова…
И вот так все и получилось в тот раз, когда Кощей впервые раздел его полностью, и трава щекотала кожу, особенно на самых чувствительных частях тела, а теперь, когда Кощей был рядом, все части становились очень чувствительными.
Сказать, что было неловко, это было бы вообще ничего не сказать…
Они были из того мира, в сказках которого к непослушным детям приходили, чтобы забрать в E-пространство или пожрать Временную линию, но никогда никого не будили поцелуем. Из упорядоченного мира цифр, символов, знаков, расчетов, графиков, научных изысканий и холодного анализа, мира, жители которого анатомировали реальность, выстраивали алгоритмы движения вселенной, выводили формулы основ бытия и давно ни во что не вмешивались, застыв наверху колоссальных башен из слоновой кости, с которых все остальные казались им размерами с муравьев, хаотично суетящихся потому, что не способны были достигнуть подлинного покоя и гармонии бесстрастного наблюдения.
Вместо настоящих имен им выдали безликие обозначения – Тета Сигма и Пси Эпсилон, словно они были не живыми существами, а механизмами, промаркированными при запуске своими создателями. По большому счету, даже имена “Кристо” и “Кощей” ничего не значили, поэтому приходилось постигать друг друга иначе, чтобы узнать в любой регенерации, услышать песню сознания сквозь толщу пространства, когда тела поменяются, будут отброшены, как старая одежда.
Тела не имели никакого значения, их полагалось едва замечать, игнорировать неуместные проявления странных желаний, списывая их на гормоны, нейроны, пляску химического вещества в организме…
Тета лежал на траве, едва дыша.
Кощей целовал его с ног до головы, вернее, с головы до ног, с такой нежностью и обожанием, словно Тета был для него священен и бесценен, осыпал поцелуями, разбрасывая их по телу в хаотичном порядке.
Вдруг он случайно коснулся губами там, где был центр удовольствия, и стало так хорошо, что почти - плохо.
Это было необходимо повторить, сейчас же, немедленно.
Тета сжал ладонями голову Кощея и подтащил его в нужном направлении.
Тот поднял озадаченный взгляд и всё понял, снова примкнув губами – сухими и горячими, раз, другой, третий…
Тета громко застонал, не узнавая звучание своего голоса.
- Это хорошо? – Кощей отстранился на миг, растянувшийся на все века, отведенные мирозданию. – Приятно?
- Да, да, очень…
- А вот так?
Кощей высунул язык, длинный и розовый, скользнул им по всей длине, прикосновение стало влажным, и Тета, ослепленный, оглушенный, начал извиваться на траве, повторяя, словно в трансе:
- Ещё, ещё, не останавливайся…
Кощей подчинялся и подчинялся, снова дотрагиваясь языком и опаляя дыханием, а потом Тета почувствовал в сознании:
“А вот так?”
Кощей открыл рот, вбирая плоть в себя, в жаркую пещеру рта.
Тета закричал.
Это был первый раз, сколько потом ни вспоминай, это был первый.
В этом мире с его Проклятьем Пифии, с его упорядоченной холодной рассудочностью, с его сказками о чем угодно, даже о самой Смерти, но только не о любви…
Извергнувшаяся жидкость оставила следы по всему раскрасневшемуся лицу Кощея.
Тета лежал, не веря, что солнца все ещё светят, что гора там же, где он видел её в последний раз, что все такое же, как обычно.
Кощей поцеловал его, заставив почувствовать собственный вкус, целовал снова и снова.
- Тебе понравилось? – спрашивал он взволнованно между поцелуями. – Действительно понравилось?
- Ты слепой, что ли? – рассмеялся Тета. – Или глухой? Или… В общем, зачем спрашивать, ты же сам все понимаешь.
Но Кощей почему-то не был расположен шутить и даже слегка разозлился.
- А прямо ты сказать не можешь? – спросил он мрачно. – Я обязательно должен всегда гадать о том, что ты чувствуешь?
И обиделся на самом деле, отвернулся, поджал ноги, обхватив коленки руками, сгорбился и понурил голову.
- Эй, ты что? – окликнул его пораженный Тета. – Это сейчас что вообще произошло? Я даже не понял.
Все-таки поведение друга была совершенно непредсказуемым.
“Друга?” – подумал Тета, пытаясь понять, можно ли продолжать так называть Кощея и думать о нём в таком качестве. Вряд ли друзья занимаются тем, чем они сейчас. Он так крепко задумался на эту тему, что почти забыл про обиженного друга, который уже был не очень другом, хотя в определенном смысле до сих пор по-прежнему им был…
- Я все время боюсь сделать что-то не так, - внезапно услышал он голос Кощея. – С тобой я все время боюсь сделать что-то не так.
Тета окончательно растерялся.
- Ну, так не делай, - посоветовал он.
- Дурак ты, - хмыкнул Кощей.
- Ладно, - Тета не стал спорить, он чувствовал себя слишком расслабленно и хорошо.
Вместо этого поцеловал Кощея в ухо и целовал так долго, пока тот не обернулся, уже не сердясь по своим странным, только ему одному понятным причинам.
- Понравилось, - прошептал ему Тета, - ты себе не представляешь, насколько.
- Я рад, - его усмешка, наконец, стала довольной.
- А хочешь себе представить, насколько понравилось? – спросил Тета, глядя ему в глаза и многозначительно улыбаясь.
Это определенно были лучшие занятия, исследования и уроки на свете…

***

На выходе их уже ждала охрана Мастера – черные тени с оружием наперевес.
Мастер вышел под руку с Люси, а Доктор чуть следом за ними. Наручники Мастер на него почему-то не надел, но что-то подсказывало, что этот не знак внезапно проснувшегося расположения, а нечто значительно менее приятное.
Впрочем, и расположение Мастера вещь - слишком своеобразная, чтобы его жаждать. Доктор до сих пор не мог до конца поверить в то, что от него услышал, и совершенно не понимал, как это трактовать и к этому относиться.
“Он же не мог это всерьёз предложить? – думал он тревожно. – Это что, было в память о старых временах? Внезапная ностальгия?”
В памяти всплыли картины из дней их юности, и Доктор почувствовал, как краснеет. Та самая небольшая лужайка в лесу у подножия горы, когда они в первый раз…
Ну, и мысли лезут в голову, очень подходящие, ничего не скажешь!
Он разозлился сам на себя. Может, Мастер на это и рассчитывал – сбить его с толку, заставить отвлечься. Ну, тогда это просто глупо. На что он надеется, что Доктор вдруг бросится к нему в объятия?! Он действительно окончательно сошел с ума в таком случае!
Доктор бросил взгляд Мастеру в спину.
Тот шел прямо, гордо задрав голову.
“Что он себе воображает? Что я вдруг расчувствуюсь и забуду все, что он сделал со мной и с Землей, забуду, что он делал до этого столетиями? Какой безмозглый идиот!“
Тот словно почувствовал, что Доктор на него смотрит, и обернулся, царапнув по лицу своим насмешливым взглядом, и отвернулся, теснее прижав к себе Люси за тонкую талию и на ходу поцеловав её обнаженное плечо.
“Ну, я и не сомневался, что это представление разыгрывается для меня, - усмехнулся про себя Доктор. – Он считает, что я действительно буду ревновать?”
Это было просто смехотворно. То, что между ними было, давным-давно ушло, почти забылось, покрыто вековой пылью, и Доктор не вспомнил бы об этом, если бы Мастер снова не объявился, как появлялся до этого множество раз, чуть ли ни преследуя его.
Вот только… Доктор вспомнил, как был неприятно удивлен, что у Мастера теперь появилась жена, как его покоробили эти их страстные поцелуи у всех на глазах. Все это вызвало у него смутное глухое раздражение, ощущение досады, будто что-то заскребло по обоим сердцам. Не могла это быть на самом деле ревность?
“Абсурд и нелепица, даже думать так не смей”, - приказал он себе решительно.
И вообще не об этом сейчас надо было думать, а о том, что ожидает на следующем этапе устраиваемого Мастером представления.
“Суши-шоу” – он так это назвал, и Доктор опять возмутился его чудовищным цинизмом.
Главная часть программы разыгрывалась в том же зале, где был убит президент.
Под потолком кружились Токлафаны, как отрубленные металлические головы, качающиеся в такт им одним слышной мелодии.
Как только появился Мастер, они устремились к нему жутковатыми домашними любимцами, приветствующими хозяина.
- Мистер Мастер, мистер Мастер! – обрадовано заголосили сферы.
- Здравствуйте, детки, - поздоровался он с ними, тепло улыбнувшись. – Всё ли готово?
- Всё готово, готово, мистер Мастер! – загудели они стройным хором. – Мы готовы наказать! Наказать плохих людей! Наказать тех, кто вел себя плохо! Наказать тех, кто замышлял против мистера Мастера! Мы наказывали уже! Мы хотим наказать ещё!
- Очень хорошо, - сказал Мастер одобрительно. – Всегда следует наказывать тех, кто вел себя плохо.
“Сейчас он посмотрит на меня”, - подумал Доктор и не ошибся.
Мастер, наконец, перестал обнимать Люси и подошел к нему, положив руку на плечо.
- Это мой друг, детки, - обратился он к Токлфанам. – Очень старый, но очень неверный друг, от которого можно слишком многого ожидать, поэтому следите за ним, чтобы он вел себя хорошо, только не убивайте, это мой приказ.
- Хорошо, хорошо, хорошо! – откликнулись они, и огни, видимые в просветах между половинками сфер, загорелись зловещим красным светом. – Нужно вести себя хорошо иначе потребуется наказать!
- Вот именно, - согласился Мастер и сжал плечо Доктора покрепче, тихо сказав ему. – Стой здесь, молчи и не дергайся, ясно? Иначе твои друзья пострадают.
В этот момент в зал вошли люди, и Доктор понял, почему Мастер не надел на него наручники.
В плотном кольце охраны появилась семья Джонсов, в спину Тиш, Франсин и отца Марты были направлены стволы. Следом за ними зашел Джек со скованными руками, его тоже сопровождали охранники.
Они увидели Доктора, к которому опять вернулся молодой облик. И увидели, что Мастер по-дружески обнимает его за плечо. В их глазах отразилось непонимание и ужас.
- Молчи, а то они умрут, - напомнил ему Мастер шепотом и тут же поприветствовал их с широкой радостной улыбкой. – А вот и наши дорогие зрители, которые так любезно согласились присутствовать на нашем представлении.
- Доктор, что это значит? – выкрикнул Джек. – Почему ты… Почему вы с ним…
Он настолько растерялся, что не мог найти нужных слов. Один из охранников ткнул его в спину дулом.
- Джонсы умрут жуткой смертью, а твоего Фрика я буду пытать каждый день ближайшую сотню лет, если ты откроешь рот, - прошипел ему Мастер на ухо и прижал его к себе поближе.
Доктору не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться и надеяться, что никто из его друзей не поверит в то, во что Мастеру хотелось бы.
По крайней мере, тот не мог запретить ему смотреть на них, и Доктор бросил на каждого выразительный взгляд, в котором была тревога, и позволил себе чуть покачать головой. К счастью, они, кажется, что-то поняли, на лице Джека даже на миг появилась улыбка, и он незаметно подмигнул Доктору. На душе сразу стало легче.
Мастер, наконец, перестал сдавливать его плечо и отошел, оставив недобро гудящих Токлафанов кружить у него над головой, поднялся по лестнице и повернулся ко всем лицом, как дирижер к оркестру.
- Ну, что же, все, кого я хотел здесь сегодня видеть, в сборе, - просиял он, - за исключением милой Марты, но для неё я приготовлю особую программу, значительно менее приятную, чем эта, а пока приступим. Возможно, не все из вас знают, где мы в настоящий момент находимся, но я не оставлю вас в неведении. Это один из японских островов под названием Кюсю, в южной части которого обитают мирные люди, занимающиеся сельским хозяйством, производством фарфора и шелка и другими безобидными вещами, за которые мои детки обычно не наказывают послушных блеющих овечек. Но на севере этого островка человеческие занятия уже давно были не такими идиллическими. Там люди построили химические заводы, на которых при желании можно было изготовить множество неприятных взрывающихся вещей. На этом я завершаю экскурс в историю и возвращаюсь к суровой и печальной реальности сегодняшнего дня.
Мастер сделал знак охранниками и те погнали семью Марты и Джека к окнам, а сам включил экран, демонстрировавший местность с высоты птичьего полета.
- На этих-то химических заводах и появились те, кто решил злоумышлять против своего Мастера, - продолжил он, и из его голоса исчезал веселая интонация. – Эти северные люди начали делать те самые взрывающиеся штуки – тротил и нитроглицерин, гексоген и нитрометан и другие ужасные, ужасные вещи, - он покачал головой со скорбным видом. – А все ради чего? Ради того, чтобы уничтожать моих деток! Как мы назовем такое поведение?
- Плохое, плохое, плохое! – загудели Токлафаны.
- Как мы поступим с теми, кто вел себя плохо?
- Накажем, накажем, накажем!
- Как мы их накажем?
- Смертью, смертью, смертью!!!
- Правильно, - сказал Мастер одобрительно. – Мы накажем северных людей, а заодно накажем и южных, чтобы другим было неповадно.
- Мы можем убивать, мистер Мастер? Можем начать убивать? – заголосили Токлафаны.
- Увы, нет, - ответил тот со вздохом, и сферы издали недовольный гул, - потому что в этот раз убить недостаточно, надо позаботиться о том, чтобы больше никто не занимался плохими вещами на плохих заводах. Все на этом острове надо сжечь. И пусть они погибнут от того, что сами же сделали.
Он повернулся к пульту и нажал кнопку.
На экране монитора изменилась картинка, теперь остров показывался все ближе и ближе…
- Не смей! – крикнул Доктор и бросился к Мастеру, но сферы окружили его, замелькали предупреждающие смертоносные лучи, хотя ни один из них не попал в него, потому что Мастер приказал Токлафанам его не убивать.
Он бы умер без колебания прямо сейчас, если бы это могло хоть что-то изменить…
- Плохой, плохой, плохой друг мистера Мастера! – восклицали сферы, ощетинившиеся острыми лезвиями. – Мы можем убить плохого друга! Мы можем убить его очень быстро!
Ответ Мастера прозвучал на фоне отдаленного гула взрывов:
- Пока не нужно, детки, но спасибо за предложение, возможно, я воспользуюсь им позднее, - сказал он и бросил на Доктора короткий многообещающий взгляд.
На мониторе появилась картина масштабного пожара, из динамиков неслись звуки взрывов и почти неслышные крики людей, которые постепенно смолкли окончательно.
Взрывались заводы, огонь вздымался к небу, и Мастер оставил их стоять и смотреть, пока колоссальное пламя, выжигающее землю, не начало отражаться в море, окрашивая его кровавыми бликами.
Доктор услышал всхлип, который издала Тиш, и краем глаза заметил, как мать попыталась, было, дотянуться до неё, но охранник не позволил Франсин подойти к дочери. Обе женщины дрожали, Тиш обхватила себя обеими руками и заплакала уже в полный голос.
- Подойди ко мне, дорогая, - позвал Мастер Люси, - отсюда открывается чудесный вид. Я же обещал, что сегодня распустятся цветы в твою честь.
Она поднялась по лестнице и встала рядом с ним. Доктор увидел, как она заворожено смотрит в окно.
- Красные цветы, - произнес Мастер, - это ведь гораздо лучше, чем сакура?
- О, да! – воскликнула она с придыханием. – Это так красиво! Спасибо, Гарри.
Они слились в поцелуе, и Доктор не мог оторвать от них взгляда, словно это безумие гипнотизировало, втягивало в себя, как в водоворот.
Мастер прервал поцелуй и сказал:
- А теперь нужно разобраться с другой частью этого нехорошего острова. Тогда наш сегодняшний счет будет составлять четырнадцать миллионов и что-то там, не помню, сколько ещё человек, не так интересно, чтобы всех считать.
Ещё одно нажатие кнопки, и изображение на мониторе показало новый взрыв.
Ядерный гриб поднялся в небо, и Доктору показалось, что от ударной волны качнуло даже Вэлиант, хотя они явно не были в эпицентре.
- И сказал Мастер: за то, что они оставили закон мой, который я постановил для них, и не слушали гласа моего и не поступали по нему, а ходили по упорству сердца своего. Посему так говорит Мастер, бог Земли: вот, я накормлю их, этот народ, полынью, и напою их водою с желчью. **
Едва отзвучала торжественная тирада, как Джек дернулся и, несмотря на скованные руки, ухитрился выбить у охранника оружие и наставить его на Мастера.
- Нет, Джек, нет!!! – заорал ему Доктор. – Не убивай его!
Джек замешкал всего на миг, остановленный его голосом, и Токлафаны мгновенно выпустили в него свои убийственные лучи.
- Прекрасно, - рассмеялся Мастер, - теперь точно никто не скажет, что я не был спровоцирован. Доктор, я обещал тебе для него ежедневные пытки, которые будут продолжаться столетие. Считай это исполненным, но срок теперь – тысяча лет.
Доктор схватился за голову, мысли замелькали отражениями в море Сэто-Найкай…
- Я спас тебе жизнь! – крикнул он Мастеру.
- Ну, допустим, - неохотно согласился тот. – Хотя вряд ли ты это сделал ради меня. Тебе я теперь тоже нужен живым.
- Я спас тебе жизнь, - повторил Доктор упрямо, глядя ему в лицо.
- Хорошо, спас, - буркнул Мастер. – Дальше что?
Джек вернулся в мир живых с громким выдохом. Охранники тут же нацелили на него автоматы, а Токлафаны радостно зажужжали у него над головой:
- Убивать, убивать снова! Веселый, веселый человек, которого можно убивать снова!
- Что дальше, Доктор? – повторил Мастер нетерпеливо. – Ждешь моих слез благодарности? Душещипательного раскаяния? Хочешь, чтобы я пал тебе на грудь? Хочешь упасть на меня? Куда конкретно?
- Не трогай его, - указывая на Джека, произнес Доктор. – Я спас тебя, а ты в обмен на это не будешь его пытать.
- Нет, - отрезал Мастер, - это так не работает. Глупый капитан Харкнесс на меня покушался и должен заплатить. Разве что, - он прищурился, - ты предложишь мне что-то взамен.
“Он хочет увидеть зеркало, но это невозможно. Если он не согласится, то я сейчас больше ничего не смогу сделать. Прости меня, Джек…”
- Пытай вместо него меня, - сказал Доктор спокойно.
- Не надо, Доктор, не делай этого! – закричал Джек в отчаянии. – Я не хочу, чтобы ради меня ты…
- Я больше никому не могу ничем помочь, - оборвал его Доктор. – Если помогу хотя бы тебе в этом, для меня это будет уже очень многое значить.
Джек смотрел на него с такой болью…
Мастер заметил это и решился.
- Хорошо, - сказал он, - так даже лучше, если твой Фрик изведется от мысли, что все это из-за него. Благодари меня, Доктор!
Тот сжал кулаки и полоснул Мастера взглядом.
- Благодари меня, а то я передумаю, - отреагировал тот мгновенно мрачным голосом.
- Спасибо, Мастер, - процедил Доктор.
- Обращайся, я всегда к твоим услугам двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, - осклабился тот и спустился вниз пол лестнице, подойдя к нему. – Как только захочешь помучиться, только вспомни обо мне.
Доктор ничего не ответил.
Мастер снова сдавил его плечо и промурлыкал “О, как мы повеселимся с тобой!” и обернулся отдать распоряжения охране:
- Уведите их обратно, - показал он на бледных перепуганных Джонсов, а затем обратился к Токлафанам, - Детки, я знаю, что вы сегодня разочарованы, но мы не всегда можем делать то, что хотим, и это урок всем нам. Но вы можете убить веселого человека ещё раз, пусть это вас как-то утешит.
- Спасибо, мистер Мастер! – обрадовались Токлафаны. – Спасибо!
Доктор отвернулся, чтобы этого не видеть и бросил на Мастера гневный взгляд.
- Что? Почему ты сразу надулся? – поинтересовался тот невинно. – Ну, подумаешь, умрет он один раз, большое дело. Для него это все равно что похмелье, к сожалению. Пойдем, Доктор, нас ждут великие дела.
Часть охраны последовала за ними.
Они снова шли по одному из многочисленных закоулков гигантского Вэлианта, и Доктор старался не думать о том, что ему предстоит в ближайшее время.
- Как тебе мое шоу? – поинтересовался Мастер обыденным тоном.
- “Это разорительно финансово, безнравственно морально, под вопросом с военной точки зрения и грубый политический промах”, *** – процитировал Доктор холодно. – Ты, кажется, сравнивал себя с Черчиллем?
- Жаль, что ты это так воспринимаешь, - вздохнул Мастер. – Когда-то ты позволял себе широту мышления. Только ты, дорогой Доктор, способен сполна оценить мое искусство, - напомнил он когда-то сказанные ему слова.
Как давно это было, кажется сейчас…
- Та твоя регенерация нравилась мне гораздо больше, - тон Доктора был ледяным. – В тебе тогда ещё оставались черты, отдаленно напоминающие то, каким ты был когда-то. Что случилось с тобой, Мастер?
- Ты со мной случился, Доктор, - произнес тот и резко остановился перед дверью. – Пришли.
Доктор вздохнул поглубже и шагнул в образовавшийся в стене проем.

***

Луна Пазити светила этой ночью особенно ярко.
Гигантский шар, переливающийся медными искрами, висел в небе так близко, что, казалось, только протяни руку, и дотронешься, окунешься в это сияние, где охра встречает светоносную киноварь.
Озеро лежало у ног расплавленным золотом, едва колеблемым ласковым теплым ветром, в воде пели рыбы, убаюкивая многоголосой колыбельной, дин-дон, навевая дрему, как в совсем раннем детстве, когда игрушечные звезды кружились под потолком давно покинутой теперь комнаты, как давно это было, он стал старше, много старше, беспокойно щекочет кожу сухой песок, настойчиво забивающийся в волосы, от него хочется чихать, но и это тоже кажется правильным, щепотка забавы на сладком пироге, чтобы не стало слишком приторно, всё на своём месте сейчас в мире, во всей вселенной…
- Хочешь посмотреть, что я думаю о тебе?
Тета взглянул искоса, сонно улыбнувшись, лениво спросил:
- А словами ты мне сказать не можешь?
- Не могу, - ответил Кощей, тихо добавив, - я не знаю, как объяснить это словами.
Тета перевернулся на бок, подперев голову рукой, насмешливо протянул:
- Неудивительно, ведь ваш литературный слог не выдерживает никакой критики, студент Пси Эпсилон. Не желаете взять пару уроков мастерства у меня?
Но Кощей его словно не услышал:
- Так хочешь или нет?
Его настойчивость диссонировала с той расслабленной истомой, которую испытывал Тета, но любопытство пересилило, поэтому он кивнул, соглашаясь, и приподнялся на песке, встав на колени. Кощей опустился напротив него, обняв за плечи, но застыл, не предпринимая никаких действий.
- Ну, чего ты ждешь? – поторопил его Тета.
- Думаю, что сделать, открыть тебе свой разум или поцеловать, - ответил тот, глядя на него с каким-то не свойственным ему мечтательным выражением, - этот лунный свет в твоих волосах, в глазах…
- Довольно поэтично, но литературный слог по-прежнему хромает, - усмехнулся Тета, - тебе все-таки не повредит…
- Твоя кожа, как глоток прохладной воды в жаркий день, - голос Кощея зазвенел в ночной тишине прозрачно и напряженно.
- Ты решил тоже попробовать стихи писать? – Тета был польщен, но обескуражен таким внезапным изъявлением чувств, это его даже немного встревожило.
Кощей уронил руки и дернулся, как от удара, обида и непонимание взметнулись во взгляде.
- Ты смеешься надо мной?!
- Нет, нет, что ты, - успокаивающим тоном уверил его Тета, подхватил обмякшие руки и легонько сжал в своих ладонях, - просто немного не ожидал такой формулировки.
- Я же говорил, что не могу словами, - глухо произнес Кощей, - извини, это было глупо, и, наверное, не стоит…
- Покажи мне, - попросил Тета, - я хочу увидеть. Тем более, моя ментальная техника нуждается в усовершенствовании, как и твой художественный стиль.
- Хорошо, тогда будем тренироваться, - улыбнулся Кощей, снова приближаясь, - Ты ведь знаешь, что я доверяю тебе?
Его кожа действительно была намного более горячей…
Мир Кощея был черно-белым.
Он выстроил замок.
Высокий, несущийся ввысь к самому небу нейросферы, утыкающийся в него остриями изящных башен, горделивый, стройный, безупречный внешне.
Тета скользнул внутрь, оказавшись в переплетении коридоров, казавшихся хаотичными, но это было лишь на первый взгляд, на первый взгляд…
Он проник глубже и ощутил восхищение перед этой симметричностью, правильностью, отточенной логикой построений, здесь не было места относительности, колебаниям и наклонным плоскостям, и все формы были тождественны друг другу.
Его поразило ощущение законченности, завершенности, окончательности, словно перед ним расстилался нейро-ландшафт сознания Тайм Лорда, подошедшего к концу своего последнего жизненного пути.
Мене, текел, упарсин.
Взвешено, сочтено, измерено.
Удивительным образом неправильность проступила именно в этом, в избыточной правильности без отступлений, компромиссов и сомнений.
Что-то должно было быть иначе, и Тета отправился на самое дно.
Глубина обрела вид центрального зала, сердца этого замка.
В сердце оказалась – пустота.
Но вот он услышал странные вибрации, потаённый ритм, спрятанный ещё глубже, глубже всего, и попробовал распознать его.
“Нет”.
Кощей перекрыл ему дорогу.
Стремительно, резко, даже грубо.
Мгновенно увел его в сторону, где что-то блеснуло.
“Посмотри”.
Тета приблизился.
На стене висело зеркало без рамы, небольшое, прямоугольное и уже не новое.
Не новое – уже.
В сердце сердца, сосредоточии средоточия, отправной точке, на которой смыкалось всё, в нулевых координатах пространства, бывшего разумом Кощея, пустота оказалась заполнена.
Тета увидел свое лицо.

***

Сегодня Мастер решил использовать нож.
Это был длинный, узкий и необычайно острый нож с рукояткой, испещренной искусной гравировкой орнамента на потемневшем от времени благородно тусклом металле. Острие же, загнутое вверх, чтобы было удобнее резать и колоть восходящими движениями, блестело фальшивым энтузиазмом новых вещей.
Старая рукоятка, новое лезвие.
Как раз для того, что происходило между ними.
Старая песня на новый лад.
Доктор разглядеть нож уже не мог, зрение его было затуманено, а голова почти не соображала от постоянной боли, голода и истощения, но Мастер сам сказал ему об этом:
- Между прочим, я сделал его специально для тебя. Полюбуйся, какой красивый. Хотелось бы услышать слова благодарности, но разве от тебя дождешься.
Мастер ещё ни разу не повторялся, изобретая все новые способы проведения своих вивисекторских опытов. Воображение у него всегда было богатое, и время лишь отточило его, как точильный камень – лезвие.
Лезвия он тоже использовал, бритва оставляла тонкие нитяные следы, которые заживали на удивление хуже более серьёзных повреждений.
- Главная прелесть заключается в том, - сказал Мастер Доктору в самом начале, - что я хорошо знаю возможности твоего организма, потому что у меня точно такой же. Удачно, верно? Следовательно, я знаю, когда нужно остановиться, чтобы не убить тебя и продолжить веселье.
Для веселья у Мастера, как обычно, был разработан план. Четкий и хорошо продуманный.
Мастер любил всё планировать и любил веселье.
Он веселился на славу с кислотой и дробящими кости тисками, с электрическим током и удушающим газом, с водой, в которой можно топить, и с водой, которую можно капать в глотку, вызывая у жертвы ощущение того, что она тонет.
Ещё ему нравилось использовать иглы – пронзительно острые железные и туго входящие в плоть костяные, они давали разные раны, и Мастер изучал их, иногда казалось, что его влек научный интерес.
Возможно, так оно и было.
Он исследовал тело Доктора огнем, который создал специально для него, чтобы пламя все-таки смогло обжечь, несмотря на дополнительные подкожные слои.
С помощью страппадо, выворачивающего суставы, и приспособления с железными когтями, рвавшими плоть полосами, теми самыми “кошачьими лапами”, которыми пытали предполагаемых ведьм.
- В Средневековье на Земле знали толк в таких вещах, - одобрил Мастер.
Но не ограничился технологиями Темных веков.
Он забавлялся и со своей адской лазерной игрушкой, которая оказалась способна создавать самые разные эффекты, например, заставлять ощущать, что мозги под давлением звуковых вибраций сейчас буквально потекут из ушей, световые волны сожгут глаза, а кости раскрошатся, и сам ты рассыплешься на множество мелких кусочков, развеешься пылью, разложишься на атомы, ничего не останется, только чистая, прозрачная, звенящая боль, поющая в пустоте, раньше бывшей тобой.
Мастер даже сделал открытие в своей отвертке благодаря Доктору.
Оказалось, что одна из настроек дает ощущение горения во всех нервных окончаниях одновременно, во время этого Доктору сначала померещилось, что где-то горит пластик, но потом мозг уже не мог его обманывать, и Доктор понял, что это он сам, а горит под кожей, под мышцами, под костями, в костном мозге, внутри него, и ещё глубже.
Но глубже ничего не было.
Горел он сам.
Человек не продержался бы и нескольких секунд.
А иногда все игрушки оставались забыты и оставлены, оставались руки Мастера.
Только руки, и ничего больше, и он познавал с их помощью тело Доктора, как слепой, читающий книгу пальцами. Это нравилось ему сильнее всего – живой контакт, оставляющий следы.
- Мне нужно слышать твои крики, - сказал Мастер с самого начала. – Это понятно? Ты должен кричать. Я жду этого, я ждал очень долго, и ты не станешь меня разочаровывать, ты меня понял? Иначе я отменю нашу сделку, и все это достанется твоему Фрику. Ты ведь не хочешь этого? Кричи, Доктор!
И Доктор кричал.
Но не потому, что в противном случае начали бы пытать вместо него Джека Харкнесса.
А потому что выносить то, что делал с ним Мастер, было трудно.
И он кричал.
Очень громко, пока мог, а потом беззвучно, когда сорвал связки от постоянных воплей, но Мастер его по-прежнему слышал.
Это было видно по светящимся кошачьим глазам.
Он не трогал лицо Доктора.
Его безумие вылезло в какой-то момент наружу целиком и полностью, как оборотень из-под человеческой шкуры, поэтому Мастер начал говорить то, что на самом деле думал, и объяснил, почему не трогает лицо, такими словами:
- Я хотел сначала, но ты так красив, когда страдаешь, мне стало жаль портить, - и добавил, - Знаешь, я мог бы любоваться на тебя таким вечно.
И не рассмеялся, и не шутил, и провел по щеке Доктора пальцами, нежно и ласково.
- Может быть, так и следует сделать? – произнес Мастер задумчиво. – Чтобы ты был таким вечно и только для меня?
Мастер не давал ему есть, пить и спать.
Сон Доктора он отменил пыткой музыкой, оказавшейся необыкновенно эффективной, но в этом Доктор уже и раньше успел немного убедиться. В голове теперь постоянно гремела какофония звуков, отрывков из разных мелодий, бессмысленный набор слов из многочисленных песен.
- И оно стоило того? – спрашивал Мастер. – Люди того стоят?
- Да, - отвечал ему Доктор, пока ещё мог говорить.
Потом, когда издавать связные звуки уже не получалось, он просто кивал в ответ или выплевывал кровь, а говорил только Мастер.
- Я делаю это ради тебя, - сказал он в один день, - это нужно, чтобы ты перестал думать, как сопливая нянька рода людского, и начал мыслить, наконец, масштабно. Ты Тайм Лорд, ты рожден не для того, чтобы над ними трястись, а чтобы ими править. Когда ты, наконец, это поймешь и перестанешь быть таким разочарованием?
Но Доктор больше не мог отвечать, что по-прежнему не хочет править, как не хотел тогда, почти тысячелетие назад, когда у них впервые зашла об этом речь.
- Если бы ты не бросил меня тогда, на Галлифрее, ничего бы этого не было, - сказал Мастер в другой день, - это твоя вина и только твоя! Мы могли бы быть вместе все это время, но ты от меня сбежал. И глядите-ка, наконец, добегался.
В тот раз он рассмеялся, хрипло и жутко, а Доктор даже не мог сказать, что ему очень, очень жаль, и самого Мастера жаль тоже, потому что, глядите-ка, до чего он себя, наконец, довел, и во что превратился.
Мастер приходил каждый раз в одном из своих элегантных костюмов, снимал пиджак, аккуратно вешал его на спинку стула, развязывал галстук и отправлял туда же, расстегивал несколько верхних пуговиц рубашки и после этого смотрел на Доктора.
Решал.
Выбирал и обдумывал, перебирая в мыслях пункты своего плана.
Потом он говорил:
- Ну, что же, я думаю, сегодня мы…
Доктор заметил, что ему очень важно, чтобы звучало это “мы”.
Мастер цеплялся за это слово с тем отчаянием, которого даже сам Доктор не знал в худшие моменты осознания своего одиночества.
И вскоре он понял, что все это время, все эти века, начавшиеся с момента, обозначенного как “Ты бросил меня тогда, на Галлифрее”, Мастер был бесконечно, чудовищно, безмерно одинок, но не вообще, абстрактно или даже из-за того, что нет больше Песни всеобщего разума Повелителей Времени, из-за чего в голове поселилась пустота, которую ничем не заполнить, кроме сознания другого Тайм Лорда.
Мастер был одинок без него, Доктора.
Для Мастера прошлое никуда не ушло и не делось, оно не было похоронено, забыто и завалено последующими событиями минувших столетий всей этой бесконечно долгой и колоритной жизни, которую он вел.
Оно было для Мастера – здесь и сейчас, каждый день всех этих дней.
Каждую секунду каждой минуты каждого часа каждого дня каждой недели каждого месяца каждого года каждого века Мастер слышал, как хлопает дверь ТАРДИС Доктора, оставившего его у себя за спиной.
Это был его сердечный ритм - “Ты бросил меня тогда, на Галлифрее”.
Все остальное, что когда-либо с ним происходило, имело несопоставимо меньшее значение, если вообще имело какое-то, потому что, чем бы Мастер не занимался, как бы сильно не отвлекался и как бы далеко не уходил, он всегда возвращался к одному и тому же. Лабиринт его разума знал лишь одно направление.
“Ты бросил меня тогда, на Галлифрее” – как ответ на всё.
Мастер действительно на нём помешался и на самом деле им одержим.
Доктор для него – точка фиксации в пространстве и Времени, как Джек – точка фиксация во вселенной, которой просто не должно быть.
И это было ещё страшнее ласкового поглаживания по щеке за полминуты до того, как пропустить через тело электрический разряд очень, очень большой силы.
“Ты бросил меня тогда, на Галлифрее” – вот чем Мастер все это время жил.
Существовал.
Почти так же часто он повторял другую фразу: “ Наконец-то тебе тоже больно, Доктор”.
Он был прав.
- Ну, что же, я думаю, сегодня мы используем нож, - сказал Мастер после своего традиционного обдумывания.
В помещении было холодно, и Доктор, у которого Мастер отобрал одежду сразу же, когда привел его сюда, все время мерз. Даже удивительно, что холод мог по-прежнему действовать, учитывая сколько других ощущений обрушивалось на него, грозя похоронить под лавиной.
Вначале, когда на коже ещё не было следов, Мастер разглядывал его худое обнаженное тело с каким-то вызовом, и тяжелый взгляд неторопливо полз по шее Доктора, плечам, груди, животу и ниже, между ног - без стыда, без стеснения, без смущения, хотя Мастер не дотрагивался там, в паху, ни разу. Он словно пытался сказать: “Я действительно могу сделать с тобой все, что угодно”.
Но не делал ничего, что имело бы какое-то отношение к насилию такого рода, а потом, когда на светлой коже появились шрамы, ожоги, синяки, алые полосы, рубцы, корки и пятна, начал смотреть совершенно иначе. Его уже захватил сам процесс их создания, и Доктор стал полотном, на котором Мастер рисовал, выписывал свое представление о нём.
Следы его творчества были достойны полотна хорошего абстракциониста.
- Супрематизм, не так ли? – спросил Мастер, демонстрируя Доктору его отражение. – В духе твоей идеи зеркальных иллюзий.
Доктор был подвешен к потолку цепями, сковывавшими руки, и, чтобы устоять на полу, ему приходилось вставать на мыски пальцев, иначе бы он повис в воздухе, и железные наручники за это время успели бы ободрать мясо почти до костей.
После пыток Мастер иногда расковывал его и усаживал на стул, связывая руки и ноги веревками.
Иногда оставлял так.
- Приступим? – спросил Мастер и улыбнулся.
Начал он, конечно, с того, что включил музыку.
Громко.
- How do you describe the feeling?
I’ve only have dreamed of this… ****
Мастер приблизился к Доктору, пританцовывая и напевая.
Он хорошо пел и хорошо танцевал, он вообще все делал хорошо, и в пропасть, за которой не было возврата, он катился тоже отлично.
Узкое лезвие длинного ножа блеснуло в его руке серебристой молнией.
Доктор попытался открыть глаза, но у него не получилось, под сомкнутыми веками дробились разноцветные пятна, сливаясь в одно, и вновь распадающиеся фейерверком, пляшущим на кончиках его нервных окончаний.
- DJ's spinning up my favorite song,
Hurry up and get a grove on.
Life’s fantastic and it won't be long,
Don't let the moment slip away.
Мастер внимательно оглядел висевшее перед ним тело, решая, откуда лучше начать.
- 'Cause you and I could find a pleasure, no one else has ever known.
Feels like it is now or never, don't want to be alone.
Мастер прицелился в район солнечного сплетения, но потом передумал, улыбнулся своим мыслям и поднес острие ножа туда, где было левое сердце Доктора.
- How does it feel in my arms?
How does it feel in my arms?
Do you want it?
Do you need it?
Can you feel it?
Tell me:
How does it feel in my arms?
Мастер надавил посильнее и сделал первый надрез.
Все его движения было невозможно медленными, как будто он был лунатиком, двигающимся во сне, или грезил наяву.
- Got a feeling this is something strong.
All I wanna do is move on.
No more wondering where I belong.
So never go away
Из раны слабой струйкой потекла кровь.
- 'Cause you and I are guilty pleasure, no one else has ever known.
Feels like it is now or never, don't want to be alone.
Мастер усилил нажим, и кровь потекла сильнее, струясь по груди Доктора, животу и по ноге, начала капать на пол, собираясь в ало-оранжевую лужицу.
- How does it feel in my arms?
How does it feel in my arms?
Do you want it?
Do you need it?
Can you feel it?
Tell me:
How does it feel in my arms?
Неожиданно Мастер отстранился, откинул голову назад, разглядывая свое творение, переложил нож в левую руку, а указательный палец правой поднес к ране на коже, под которой билось сердце Доктора, легко касаясь, провел по взрезанной плоти и смочил кончик пальца в крови.
Он поднес ладонь к лицу и размазал кровь по своему рту.
Взрезав кожу там, где было правое сердце и надавив ножом сильнее до появления красно-рыжего всплеска в ране, он повторил, но в этот раз размазал пальцем кровь уже на губах Доктора.
После этого Мастер поднял затуманенный взгляд и посмотрел ему в глаза впервые за долгое время.
- I'm listening.
How does it feel in my arms?
- Поцелуй, - сказал Мастер тихо.
Доктор с трудом разлепил веки.
У него сильно кружилась голова, плыли перед глазами круги, но он знал, что не ошибается в том, что видит перед собой.
На лице Мастера был покой счастливого ребенка.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману