How we could justify it all? And we knew better In our hearts we knew better And we told ourselves it didn't matter And we chose to continue And none of that matters anymore 2 страница

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 34Следующая ⇒

Продолжение следует

* Rogue Traders “Watching You”
Примечание: использованная для эпиграфа композиция The Temptations “Power”, помимо того, что это веселенькое диско очень в стиле Мастера, была записана в 1980 году и очень популярна в период “холодной войны”, когда предвещали ядерный Апокалипсис и конец света (не без причин).

Часть I

Built in my nightmares and using my name
You're stroking my cortex and you know I'm insane
I'm squeezed out in hump drive and drownin' in love
Encompass them all to a position above

Monster Magnet “Space Lord”

“Некоторые говорят, все с того и началось”, – сказал Доктор.
Марта и Джек смотрели на него широко распахнутыми глазами, как дети, которым он рассказывал сказку на ночь, чтобы они спокойно уснули, и к ним пришли сладкие сны, полные неясных, но непременно добрых видений, как руки фей, тянущиеся к ним лишь для того, чтобы вручить подарки, увести в страну странствий и скитаний по звездному пути.
Но Доктор рассказывал им сказку о Мастере, а значит, все могло обернуться ночным кошмаром в любую секунду.
Они знали об этом, Джек и Марта, но все равно слушали заворожено, забывая дышать, потому что именно так люди обычно слушали Доктора всегда, возможно, даже слишком часто, так часто, что он привык.
Это был традиционный расклад: они – его дети, а он рассказывает им историю, дразнит воображение, распаляет желания, улыбается им снисходительно или одобрительно в зависимости от настроения или того, как они себя поведут, затем выдает им по паре конфеток в награду за послушание и примерное поведение и отправляет в кровать, к мягким подушкам и теплым одеялам. Ну, ещё спасает, как бы между прочим, от какой-нибудь абсолютно неотвратимой опасности, таковы уж правила этой игры, чтобы было увлекательнее.
Правила, которые всегда устанавливает Доктор.
О, да, всегда только он, и неважно, кто его аудитория – Марта, чье милые глаза всегда горят такой беспредельной преданностью, Джек, смотрящий на него с неприкрытым желанием и обожанием, премьер-министр Харриет Джонс, которую он уничтожил шестью словами, даже не задумавшись о том, чего это стоило этой, в общем-то, достойной женщине, королева Виктория, Агата Кристи, Чарльз Диккенс, Уильям Шекспир или любое другое портретное лицо этого мира.
Кто бы то ни был, правила всегда были одни: он говорил, а они слушали.
Он играл в это так давно, что уже не представлял, как может быть иначе.
Они слушали, потому что по-другому быть и не могло.
Слушали, когда он звал за собой, утешал, дарил надежду, обещал, клялся или рисовал перед их внутренним взором те манящие образы, красоте которых они не могли противиться.
Например, Галлифрей в его абсолютном величии, во всем сиянии могущества, во всем блеске, отраженном не только в двух солнцах и медной луне, но и всем том великолепии, которое он предпочел запомнить.
“Некоторые говорят, все с того и началось”, – сказал Доктор.
Оба солнца Галлифрея отразились в его глазах, и они почти увидели, поймав отблеск, жадно выпили до дна тень от тени того огня, который он хранил в своих сердцах, разве что во взгляде Марты мелькнуло разочарование, потому что она была девушкой, а от того – романтичной, и слегка надеялась на какую-то невероятную интригу в болливудском стиле, в которой они с Мастером – разлученные в детстве близнецы, встретившиеся после долгих лет. Забавно, что правда была намного невероятнее такой ерунды, но, разумеется, им он мог доверить лишь её кастрированный вариант.
Они проглотили эту обрезанную правду и хотели ещё, их разум всегда был голоден, это было свойство человеческой породы, одно из тех свойств, которые заставили его увлечься ими так искренне, с таким первооткрывательским интересом, неподдельной страстью.
Людям так свойственно желать новых знаний!
Когда-то змей поймал их на этом, скормив то самое яблоко, с которого все началось.
Змей обманул их, но они все равно хотели больше.
Доктор сказал им правду, которая была почти правдой, и они хотели ещё.
Они даже не знали, что Доктор тоже обманул их.
Обманул, потому что самая страшная ложь – это правда.
Да, о Мастере говорили, что именно тогда все началось, о Мастере говорили много, потому что он был немыслим, покрыт дурной славой, его репутация бежала впереди него, он стал историей, как и Доктор, и о нём много болтали, передавали друг другу слухи и сплетни, шептались и обсуждали открыто, ужасались и, может быть, даже восхищались, потому что есть злодеяния столько масштабные, потрясающие сами основы мысли и такие ужасные, что сами по себе способны окрасить совершившего их злодея ореолом величия.
О Мастере говорили, вне всяких сомнений.
И то, что о нём говорили, теперь частично может быть донесено даже до них, его детей, усыновленной им расы, которую он любил, как мог, опекал, как умел, спасал, как удавалось, выпрыгивая иногда из собственной кожи, выворачивая наизнанку свой костяк, не жалея ни сил, ни времени, ни самой жизни не потому, что у него были в запасе другие, а потому, что ему было действительно не все равно.
О Мастере говорили, и пусть они узнают, наконец, что-то из того, что уже стало историей в давно погибшем мире.
Они, его дети, дети Времени, заслужили узнать что-то из того, что было правдой.
Ведь самая страшная правда – это ложь.
“Некоторые говорят, все с того и началось”, – сказал Доктор.
Он даже почти поверил в это сам.
Поверить было легко, достаточно было вычеркнуть из памяти два имени и почти всю жизнь.
Доктор посмотрел на милое лицо Марты и, как обычно, отметил раздражающее желание Джека, от которого его передергивало до сих пор, хоть это и было довольно жестоко.
Он увидел красную траву, серебряную листву, медную луну и два солнца, они горели у него в сознании беспрерывно, вдохнул запах своего мира, который теперь был навек для него отравлен сухой перхотью пепла, и почти поверил, что это не он сам начал разговоры.
Если хочешь, чтобы другие поверили в твою ложь, вначале убеди себя, что это – правда, и тебе станет легко. Не с самого начала, но…
В середине тебе станет легко.
Доктор вздохнул почти безмятежно, его вздох был лишь едва окрашен сожалением. Ещё он нацепил на лицо свою обычную легкомысленную улыбочку, к которой привык настолько, что давно перестал считать маской.
И они, конечно же, поверили.
Дети были довольны, сыты, можно было отправлять их спать, несмотря на смертельную опасность.
На одном из глубинных уровней сознания Доктор задержал этот момент Времени внутри себя.
У него был запах пепла и первого поцелуя.

***

Погода была слишком хороша, чтобы сидеть в пыльной, наводящей тоску библиотеке и готовиться к занятиям.
Впрочем, для того, чтобы отлынивать от учебы, годилась любая погода, даже самая дурная.
- Для различных каналов распада динуклонов в ядрах железа установлены нижние ограничения на время жизни ядра на уровне единиц ×10 в тридцатой степени лет, - послышался голос, звучащий откуда-то издалека. – Опять ты таращишься в окно.
- Что? – спросил он рассеянно, думая о том, что было бы очень весело встретить хотя бы одного из тех жутких созданий других измерений, о которых рассказывались в книгах, известных каждому галлифрейскому ребенку.
- Ты жутко невнимательный, Тета, - сказал Кощей недовольно. – Мало того, что ты не слушаешь на занятиях, так ты ещё и меня не слушаешь. А ради кого я тут стараюсь?
Тета смутился, но буквально совсем чуть-чуть.
- Извини, пожалуйста, - сказал он, - я просто задумался.
- О чем? – спросил Кощей сердито. – О том, как будешь у меня списывать на экзамене?
- Ага, - улыбнулся Тета, и сделал самое невинное и в то же время хитрое выражение лица, которым обычно очаровывал окружающих. – Ты же мне не откажешь?
- Не знаю, - ответил Кощей мрачновато, - может, и откажу, если ты и дальше меня не будешь слушать.
- Я слушаю, - заверил Тета очень искренне, - ты там что-то говорил о…
- Да? – произнес Кощей с легкой усмешкой. – И о чем я говорил?
Тета тщательно наморщил нос, но так и не смог вспомнить.
- Я прослушал, - признался он и сразу добавил торопливо, - только не злись.
Кощей вздохнул.
- Ладно, - сказал он, - слушай дальше. В различных вариантах теории суперсимметрии время жизни протона на уровне установленных в настоящее время ограничений…
Тета честно старался слушать, но все равно не выдержал и зевнул, а потом услышал, как Кощей шелестит бумагами.
- Эй, ты чего? – спросил он тревожно. – Я слушал, правда-правда.
- Ты начал зевать!
- Но я же все равно слушал, - сказал Тета примирительно и забубнил без всякой интонации, - “В различных вариантах теории суперсимметрии…”
- Ой, заткнись, - сказал Кощей.
Теперь он разозлился не на шутку, в его чистых голубых глазах вспыхнул огонь, и он нервно потер виски.
Это был плохой знак.
- У тебя опять голова болит? – спросил Тета осторожно.
- Да, от тебя, - бросил тот раздраженно.
- Почему ты не хочешь, чтобы тебя посмотрели медики? – этот вопрос прозвучал ещё мягче, но это не сработало.
Иногда именно на мягкость он реагировал жестче всего.
Кощей собрал все свои записи в сумку и направился к выходу из библиотеки, где было так тихо, что можно было услышать, если бы прополз Граск. Тета немедленно кинулся за ним следом, едва успев догнать, тот умел ходить очень быстро, ускользать из поля зрения, едва стоило перестать на него смотреть, будто был в этом какой-то гипноз или ещё какое-то воздействие.
Путаясь в длинных одеждах, которые они носили как форму студентов Академии, Тета, тем не менее, все же настиг его и перекрыл ему дорогу.
- Ну, чего ты? – спросил он расстроено. – Я тебя обидел?
- За кого ты меня принимаешь, за девчонку, чтобы я так легко обижался? – фыркнул Кощей.
- Тогда куда ты помчался?
- Подальше от тебя, - Кощей явно сердился. – Ты всегда витаешь где-то в облаках, не слушаешь на лекциях, а я потом пытаюсь тебя объяснить то, что ты благополучно прохлопал.
- Ну, и что с того? – улыбнулся Тета. – Я думал, тебе несложно.
- Сложно! Ты какой-то безответственный, и мне это надоело.
Его голос звучал мрачно, и Тета вдруг испугался, что он ему и, правда, надоел.
- Я исправлюсь, - пообещал он. – Пойдем в парк, погуляем, может, у тебя голова пройдет на свежем воздухе. А потом позанимаемся вместе, а?
- Не знаю, - протянул Кощей, и его взгляд стал каким-то странным, как будто ему понравилось, что Тета так переполошился. – Нужно ещё столько сделать на завтра. Ты наверняка не потрудился обратить внимание, но нам столько всего задали. Патогенез и методы компенсаторного и реконструктивного восстановления…
- Это по биофизике?
- Космическая погода и астрофизическое влияние глубинного космоса…
- Гео и гелио факторы? – ужаснулся Тета. – Ох, спаси нас Рассилон! Теперь у меня тоже голова болит.
- Не хочешь, чтобы тебя посмотрели медики? – спросил Кощей ехидно.
Они рассмеялись и пошли вместе в парк, раскинувшийся перед зданием Академии Времени сразу во всех измерениях, но студентам младших курсов было разрешено гулять только среди первых пяти, что было для них вечным источником разочарования. Они хотели поскорее вырасти, чтобы им все стало, наконец, можно, но до этого сладостного момента ещё оставались целые столетия.
Но все же в парке было красиво, и голова у Кощея действительно прошла на свежем воздухе. Они ещё немного пошатались среди высоких, почти закрывающих южное солнце деревьев, нашли не занятое никем место в тени огромного гаргабука, и расположились там.
Кощей достал все свои записи и принялся объяснять дальше, его монотонный голос действовал сродни медитации, навевая сонливость.
- Близость свойств изоспиновых состояний нуклона является одним из проявлений изотопической инвариантности…
Тета иногда кивал, будто слушал, но на самом деле думал о том, как будет здорово однажды сесть, наконец, в ТАРДИС и отправиться путешествовать, чтобы увидеть все чудеса вселенной.
В какой-то момент он бросил взгляд на Кощея, увидел кусочек его сосредоточенного лица, полускрытого чуть отросшими сейчас волосами, чтобы было похоже на его собственную прическу, умилился и подумал, что, если тот отправиться путешествовать к звездам вместе с ним, то будет ещё лучше.

***

У Джека было лицо нашкодившего мальчишки.
- Ты работаешь на Торчвуд? – спросил Доктор, едва сдерживая ярость.
Он ведь ясно давал понять, как относится к этому учреждению. Плохой, плохой капитан Харкнесс, которого следовало бы отправить в угол стоять на горохе и высечь розгой… Хотя последнего делать лучше не стоит, это может капитану даже понравиться.
Джек оправдывался, но на лице его было типичное человеческое упрямство, ещё одна примета их породы, которая иногда раздражала, доводя просто до бешенства.
- Я перестроил его, я его изменил, и когда я сделал это, то сделал ради тебя! - сказал капитан с нажимом, в его глазах взметнулось отчаяние. – В твою честь.
Его полные губы чуть дрогнули, но Доктор не смягчился и ничего больше ему не сказал. Марта стояла, притихнув и не решаясь вмешиваться.
Доктор резко хлопнул пальцем по клавиатуре, и ненавистный логотип исчез с экрана, сменившись изображением женщины, отправившей в Торчвуд запись, в которой рассказывала о Гарри Саксоне и его проекте “Архангел”.
Все стало на свои места.
Паззл сложился, ослепительно сверкнув, как блестящий игрушечный шар с рождественской ёлки.
Да уж, счастливого Рождества этому миру, в который Мастер незаметно и очень цепко запустил свои когти, хо-хо-хо.
- Это в телефонах! Я же говорил, что он гипнотизер! – воскликнул Доктор, даже не потрудившись скрыть охвативший его азарт.
Ритм был везде, влиял на всё население планеты, точечным ментальным массажем воздействуя на коллективное бессознательное человечества, аккуратно, но сильно продавливая общественные структуры мозга, горячий привет герру Юнгу.
Доктор едва не рассмеялся и не смог сдержать восторга. Это было тонко. Более того, это было красиво, изящно, и иметь дело с такой чистой работой куда приятнее, чем разгребать кровавые ошметки и кишки. Хотя, зная Мастера, легко предположить, что это тоже ожидается, о, да, ожидается, вне всяких сомнений.
Его захлестнула волна самых разнообразных ощущений, жгучая смесь, в которой было все от панического ужаса до не менее пугающего чувства предвкушения, даже пальцы начало покалывать, будто Мастер и его ухитрился немного помассировать своим телепатическим давлением.
- Но теперь мы знаем, что он делает, - сказал Доктор довольно.
- И можем с ним бороться! – радостно воскликнула Марта.
- О, да! – присоединился Доктор, поддержав её энтузиазм.
Хорошая, хорошая девочка Марта, верная, преданная, замечательная, он был к ней очень привязан, и она была бы просто идеальной спутницей, если бы не все эти неуместные чувства, которые так искренне расстраивали его.
Но сейчас он не был расстроен.
Им предстояло нечто по-настоящему захватывающее, волнующее и страшное.
Как это обычно и бывало с Мастером.
Взгляд красивых темных глаз Марты расфокусировался, когда она попыталась его разглядеть, она выглядела сейчас так забавно, что даже Джек рассмеялся.
Доктор сделал три Фильтра Восприятия, слатал буквально на коленке почти из ничего, работать так было даже интереснее, и вообще экстремальные условия всегда действовали на него, как шампанское, пьянили и побуждали делать различные милые глупости.
Например, отправиться посмотреть на Мастера.
Безусловно, сделать это было в любом случае надо, даже необходимо, но Доктор решил не обманывать самого себя и просто признать, что ему не только нужно, но и очень хочется увидеть его.
“Его”…
А кого, собственно, “его”?
Пальцы опять начало покалывать, и Доктор остановил себя усилием воли. Сейчас было не время вдаваться в размышления такого рода, пытаться проанализировать собственные противоречивые чувства и рефлексировать в том стиле, который словно изначально прилагался к его десятой регенерации, как цвет волос, глаз и телосложение. Он подумает об этом потом, когда выпадет свободная минутка, когда разведает обо всех планах Мастера и будет точно знать, что нужно сделать, чтобы тому помешать.
Он вспомнил голос Мастера, услышанный впервые после его регенерации в стотриллионном году, молодой голос, веселый и насмешливый, способный действовать даже тогда, когда самого Мастера не видно. Тогда Доктора охватил настоящий ужас, но вовсе не из-за Будущников, ломившихся в дверь, а от страха, что Мастер сейчас исчезнет, и он его действительно никогда уже не увидит, так и не почувствует в сознании нить, связующую с другим Повелителем Времени. Действовать надо было быстро, с Мастером всегда нужно действовать очень быстро, поэтому Доктор успел заблокировать ТАРДИС, сделав так, чтобы Мастер оказался там, где его легко можно было найти.
И вот он нашелся, и у Доктора теперь покалывало пальцы, и сосало под ложечкой, и роился в голове хоровод мыслей, и он ждал, как же сильно он ждал этой встречи…
- О, я знаю, на что это похоже! – сообразил он, как объяснить принцип действия Фильтра. – Это как если тебе кто-то нравится, а он даже не замечает, что ты существуешь.
Он широко улыбнулся Марте, даже не сообразив, что это могло вызывать для неё самые болезненные ассоциации.
Потом они шли по темной улице, слабо освещенной немногочисленными фонарям, и Доктор сказал им, что они теперь – невидимки.
- Как привидения? – спросил Джек.
- Ага, такими мы и будем, - согласился Доктор. – Призраки…
Привидения, призраки шагали у него за спиной, и на какой-то миг Доктору даже показалось, что он отбрасывает две тени, как готовая жертва Вашта Нерады.
Но плотоядных теней, выползающих из темноты, из любой темноты, где клубится страх, рядом не было.
Только он сам, окруженный призраками прошлого, сотканными из воспоминаний и вины.
У его прошлого всегда было две тени.

***

В аудитории было душно, и у Кощея опять началась головная боль.
Тета давно научился распознавать её признаки, зная, что означает то, когда лучший друг начинает бледнеть, морщиться, будто в нос ему лезет дурной запах, тереть лоб, затылок и шею, щуриться от света, неосознанно тянуться ладонями к вискам, беззвучно охать.
И злиться.
С определенного момента Тета понял ещё и это.
Когда у Кощея болит голова, тот не только мучается, но ещё и становится крайне раздражительным, начинает срываться на окружающих, а в первую очередь, разумеется, на друга, который готов это терпеть из-за добрых чувств к нему. Так оно обычно всегда и бывает, сообразил Тета со временем, срываются больше всего на тех, кто рядом, кто как бы незримо связан с тобой, потому что куда они денутся, если уж есть эта самая связь?
Это было логично, но проще от такой логики не становилось.
В эти злые моменты Кощея как будто подменяли.
Конечно, он никогда не был пай-мальчиком, как и сам Тета, нрав у него был горячий, нетерпеливый, порывистый характер и язвительность были свойственны ему от природы, он родился с ними в своем Доме Новой Крови, таков был генетический материал, из которого он был создан. Но с головной болью все эти черты обострялись, вылезали наружу, как заточенные иголки, и они, эти иголки, могли ранить довольно болезненно.
Тета Сигма очень не любил его головную боль. Она ему не нравилась. И не только в том смысле, что боль как будто вытесняла из Кощея его самого, превращая в какого-то неприятного двойника, но и потому, что вызывала серьёзное беспокойство.
По большому счету, никакой боли вообще не должно было быть.
Они появлялись на свет совершенными, их части собирались задолго до рождения, все было продумано, распланировано на годы, десятилетия, столетия вперед. Тета отлично помнил свои ощущения, когда был в Луме. Это были не мысли, не сформировавшиеся идеи, а просто некое знание о том, что ты есть, существуешь и готов войти в мир, отделившись от опутавших тебя уютным коконом золотистых нитей общего сознания всех Повелителей Времени. Он помнил, как не мог дождаться того, чтобы, наконец, родиться, и его первый крик был таким торжествующим и громким, что, казалось, взорвались его легкие.
Все дети были здоровыми, иначе просто не могло быть. С того момента, как на Галлифрей пало Проклятье Пифии, из-за которого жители планеты стали бесплодными, и, как только великий Рассилон изобрел способ генетического формирования живого существа, ни о каких болезнях не могло быть и речи. Они, в конце концов, были высшей расой, самой древней, мудрой и великой во вселенной. Только у низших видов случаются больные дети и разные болезни, только низшие хилые расы живут мало и умеют общаться друг с другом лишь с помощью слов. Но Повелители Времени были иными, их не могло коснуться обычное разложение и тление, их организмы были чудом, а о способностях к регенерации ходили легенды по всем галактикам.
Тета очень гордился своей принадлежностью к их удивительному миру, к сообществу Повелителей Времени, и прекрасно понимал, насколько он выше тех, кого встретит когда-нибудь в жизни, когда отправится, наконец, путешествовать. Он пообещал себе, что не будут слишком зазнаваться и найдет себе друзей среди них, хотя бы потому, что без друзей, конечно же, скучно.
Но сейчас у него был друг, лучший друг, знакомый почти с рождения, и с ним никогда не было скучно, чему Тета даже иногда удивлялся, потому что все обычно приедалось ему довольно быстро, его пытливый ум постоянно жаждал новых впечатлений, правда, не тех знаний, которые им могли дать в Академии. Ему хотелось попробовать вселенную на вкус, почувствовать на кончике языка, распознать всеми отпущенными ему по праву рождения рецепторами тот поток невероятных ощущений, который струится сквозь открытый мир. Ему хотелось этого, а не той разжеванной кашки, которую им совали в рот преподаватели. Поэтому учился он посредственно, хотя мог бы гораздо лучше, учитывая его способности и мозги, просто это было ему скучно.
Кощей же, напротив, учился очень хорошо, был среди первых студентов на их курсе. Он был очень организованный, собранный, и мышление у него было упорядоченное, как график или таблица. Возможно, он даже был бы очень предсказуемым и слишком прозрачным, а потому неинтересным и неувлекательным для Теты, если бы не эти смены настроений из-за частых головных болей.
Они делали его странным и необычным, а Тета любил все необычное и странное.
Может быть, он бы даже полюбил его головную боль, если бы не то, что она была слишком ненормальна.
Иногда он косился на Кощея, когда тот не видел, и пытался понять, какой дефект мог быть в его генетическом материале, какой изъян и недостаток привел к этому.
Сам Кощей утверждал, что голова у него начала болеть почти сразу же после инициации, когда он заглянул в Неукротимый Разрыв, увидел всю первозданную, чудовищную силу Времени и, по видимому, так испугался, что заработал себе эту боль.
Тета тогда испугался тоже и даже убежал, не выдержав всего этого страшного величия, а ещё говорили, что некоторые сходят от этого зрелища с ума.
Но Кощей-то не был сумасшедшим!
У него просто болела голова, хотя этого не должно было быть, потому что просто не могло быть никогда. Поэтому постепенно Тета стал опасаться, что эта проклятущая боль может быть признаком чего-то очень плохого, чего-то, что может испортить Кощея со временем.
Тот же упорно отказывался говорить кому-то о своей проблеме, отчаянно стесняясь её.
У них были медики, ведь даже Повелителям Времени иногда требовалась помощь, например, во время регенерации, когда почти божественный организм становился уязвимым и мог пострадать.
Тета много раз просил Кощея сходить к ним, предлагал пойти вместе, но тот не соглашался из гордости и глупого природного упрямства. Он терпеть не мог кого-то слушаться, иногда даже просто заставить его выслушать себя становилось настоящей проблемой.
Ещё Тета подозревал, что у друга были серьёзные телепатические способности, возможно, усиленные выше обычного именно из-за его странных болей. Иногда ему даже казалось, что Кощей мог заставить кого-то сделать что-то, чего тот не хотел, и он начинал бояться, что однажды, разозлившись во время своего очередного приступа, тот возьмет и прикажет ему что-нибудь глупое, например, прыгать до конца жизни на одной ноге или что-то в этом роде.
Но, возможно, все эти опасения были напрасными. Кощей не был злым от природы, просто становился таким иногда.
Как бы все-таки заставить его поговорить с кем-нибудь знающим и разбирающимся по поводу этой досадной неприятности…
- А сейчас Тета Сигма, который все это время так внимательно слушал меня и ни разу не отвлекся на то, чтобы посмотреть в окно с мечтательным видом, расскажет нам о том, в чем заключается Парадокс незакипающего чайника.
Тета услышал свое имя, но не сразу понял, к кому обращается Лорд Учитель Боруса.
Он немного похлопал глазами и растерянно поглядел на Кощея, который не скрывал своей ехидной улыбки.
- Мы ждем, - напомнил Боруса о себе, - аудитория у ваших ног, Тета Сигма, насладитесь вниманием.
По лекционному залу пробежал смешок. В отличие от остальных преподавателей Боруса не был таким уж чопорным и иногда позволял себе острить, что вообще было большой редкостью в обществе Повелителей Времени, по крайней мере, взрослой его части, представляющей собой блистательное сборище памятников самим себе, если говорить о манере поведения.
Тета умоляюще посмотрел на Кощея в надежде, что тот подскажет.
Тот неодобрительно поджал губы, но все-таки зашептал ответ почти беззвучно.
- Парадокс незакипающего чайника, - повторил Тета за ним, - заключается в том, что, если сидеть и смотреть на поставленный на огонь чайник, то он не закипит очень долго.
По классу прокатилась волна громогласного смеха.
- Тихо! – величественно поднял руку Боруса и посмотрел на Тету очень ласково, слишком ласково, - Вам низший балл и наказание после уроков, будете мыть класс, возможно, хотя бы это вас чему-нибудь научит.
Тета, не веря, посмотрел на Кощея, который покатывался со смеху.
- Ты меня подставил! – прошипел Тета разъяренно.
- Слушать надо на занятиях, - ответил тот тихо и лениво, - а не витать в облаках, неизвестно где. Мне надоело за тебя учиться.
- Ну, спасибо, - прошептал Тета зло, - ладно, я тебе это ещё припомню.
Кощей презрительно хмыкнул, отвернулся от него и поднял руку, обращаясь к Борусе.
- Лорд Учитель, могу я ответить на вопрос, на который не смог ответить Тета Сигма? – спросил он.
- Прошу вас, - разрешил преподаватель великодушно. – Пируйте на останках побежденного в свое удовольствие.
В аудитории снова захихикали, а Тета почувствовал, что разозлился теперь на своего якобы друга уже по-настоящему.
- Так называемый Парадокс незакипающего чайника связан с аксиомой идеального измерения, - начал Кощей уверенным тоном. – Это метрологический парадокс квантовой механики, заключающийся в том, что время распада метастабильного квантового состояния некоторой системы с дискретным энергетическим спектром прямо зависит от частоты событий измерения её состояния. В предельном случае нестабильная частица в условиях частого наблюдения за ней никогда не может распасться.
- Все правильно, - сказал Боруса благодушно. – Вы затвердили учебник с безупречной точностью. Но, по сути, Тета Сигма тоже верно ответил на вопрос, только значительно оригинальнее.
- Но ведь он сказал просто про чайник, - произнес Кощей растерянно.
- Да, - согласился Боруса, - но это тоже способ смотреть на вещи, трактовать и узнавать мир. Весьма нестандартный, а потому заслуживающий некоторого поощрения. Ну, в придачу к мытью полов, разумеется, - добавил преподаватель язвительно.
Кощей посмотрел на Тету с яростью, а тот показал ему язык.
- Это я ему подсказал! – выпалил Кощей, глядя на Борусу горящими глазами. – Это нестандартное мышление тоже мое, у него самого вообще никакого мышления нет! Он на занятиях никогда не слушает и думает все время только о всякой ерунде, в голове у него пусто, так что нечего его нахваливать!
С этими словами он сгреб со стола учебники и свои записи, смахнул их рукой в сумку и буквально кинулся к выходу, насколько позволяла длинная форма.
- Студент Пси Эпсилон, - начал Боруса холодное обращение, но не успел ничего сказать.
Кощей выбежал из класса, хлопнув со всей силы дверью, и в наступившей мертвенной тишине топот его шагов звучал исключительно громко.
- Что же, ещё один урок всем вам, - произнес Боруса флегматично. – Он называется “Не рой другому яму”.
Преподаватель распустил притихших студентов, пораженных такой внезапной и открытой вспышкой, о которой они будут судачить теперь, наверное, неделями, и подозвал Тету к себе.
- Он ведь ваш друг, кажется? – спросил его Боруса.
- Да, - ответил тот неохотно, злясь на Кощея и за то, что подставил его, и за гадости, которые о нём наговорил, - считается таковым, во всяком случае.
- И часто это с ним бывает? – спросил учитель, сверля его проницательным взглядом. – Я имею в виду эти вспышки несдержанности и неподобающее проявление эмоций, которые следует держать при себе.
- Случается иногда, - произнес Тета осторожно.
Он не понимал, к чему клонит преподаватель.
- Он хорошо себя обычно чувствует? – продолжил Боруса, не отрывая от него взгляда. – Вы ничего странного за ним не замечали?
Тета сглотнул и нервно облизал губы.
- Нет, ничего странного, - сказал он, стараясь, чтобы вранье прозвучало как можно искреннее. – Нормально он себя чувствует, Лорд Учитель.
- Неужели? – протянул Боруса задумчиво.
Тета выдержал его взгляд, хотя чувствовал, что предательски краснеет.
- Ну, хорошо, - сказал преподаватель, наконец. – Будем считать, что я вам верю.
Тета криво улыбнулся.
- Пойдемте, - сказал Боруса. – Надо найти вам подходящий инструментарий для той сложной работы, которая вам предстоит.
- Какой инструментарий? – удивился Тета.
- Ведро, швабру, тряпки для мытья окон, - ответил Боруса с неприятной улыбкой. – Вы слышали о теории, принятой среди некоторых рас, о том, что физический труд облагораживает? Я решил, что мытье окон поспособствует воспитанию особого благородства. Считайте это наградой за вашу честность в дополнение к награде за прилежание.
Тета внутренне взвыл и почувствовал, что ненавидит Кощея, Борусу и весь свет заодно.
У выхода преподаватель остановил его.
- Если вы заметите что-то необычное в поведении своего приятеля, настоятельно прошу вас поделиться со мной этими наблюдениями, - сказал Боруса тяжело и многозначительно. – В противном случае и, принимая во внимание ваше безобразное отношение к учебе, вы, Тета Сигма, будете отмывать все здание Академии, пока оно не засверкает, как массивная звезда во время гравитационного коллапса. Я излагаю ясно?
Тета сглотнул и выдавил:
- Предельно ясно, Лорд Учитель.
Тот кивнул, открыл дверь и вышел из класса.
Тета последовал за ним, на обоих сердцах было тяжело.
Наверное, именно в тот раз у него появилось искушение рассказать о странных головных болях своего друга кому-то ещё.
В конце концов, это ведь должно было пойти на пользу самому Кощею.

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии