Memories, Dreams, Reflections, p. 140.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 14 из 28Следующая ⇒

Глава 2

нительницей и раковой опухолью: все, что имеет отношение к од­ному аспекту, связано и с другим.

Постепенно в кочевых племенах культ Великой Матери (символом которой служил центрированный круг) сменился обра­зами более мобильных, странствующих небесных богов и соляр­ных героев-полубогов. Поэтому, начиная с третьего тысячелетия, образы Великой Матери вытесняются образами Небесного Отца, а матриархат сменяется патриархатом.

Такое порой насильственное смещение парадигмы мы ощу­щаем в иудейско-христианском мифе о первых людях, которые были изгнаны из Эдема, так как поддались роковому искушению змея. Сам же змей, в силу своего изначального контакта с земной Великой Матерью и способности к ежегодному самообновлению при смене кожи, нес на себе проекцию вечного возвращения и бла­годаря своей тесной связи со старым сознанием считался злодеем и виновником изгнания с небес и лишения благодати. И действи­тельно, Изгнание было лишением благодати, ибо в результате была потеряна не невинность, а близкая связь. В груди Великой Матери исчезло ощущение психического локуса. Это горькое рож­дение, связанное с осознанием отделения и предвосхищением смертности. Движение от матриархата к патриархату оказывается столь же травматическим, сколь неизбежным, как и отделение ре­бенка от матери. Это неизбежная предпосылка зарождения созна­ния и развития. Но при этом человека изгоняют из его родного дома. Навсегда.

Богиня воспринимается тройственно: как девушка, мать и старуха; каждая из них характеризуется определенным состояни­ем сознания и естественного развития. Так, например, троекрат­ное эхо богини Кары* распространяется прямо под поверхностью. Мы слышим ее шаги от Карфагена до Хартума и Карпат, ощущая ее воплощения в словах: carnal (чувственность), carmine (кар­мин), cardinal (кардинальный), cardiac (сердечный) и карма. Мы ощущаем ее античные видоизменения в образах богинь Иннин, Инанны, Наны, Нат, Анат, Анахиты, Иштар, Изиды, Ишары, Аше-рах, Аштарт, Астарты, Атторет, Аттар и Хатор. Завтракая, мы каж­дое утро участвуем в расчленении Цереры, богини плодородия.

* Рыба Кара, охраняющая мировое дерево, в определенной степени является иранским соответствием библейскому Левиафану. - Прим. переводчика.

Вечное возвращение и странствие героя

Мы ощущаем горечь полыни (estrogen) вместе с Иштар в ежеме­сячном цикле, тогда как Пасху (Easter) видим в образах двух Ма­рий, скорбно склонившихся у подножия креста и зовущих сына вернуться к Матери.

Основной смысл переживания отношений с Великой Мате­рью содержится в цикле самопожертвования. Воплощаемая боги­ней истина заключается в том, что цикл жизни-смерти подпиты­вается жертвоприношением, одна жизнь подпитывает другую, а та, в свою очередь, - следующую и так далее. Мы можем принять это разумом, однако эмоционально своя рубашка гораздо ближе к телу. (Всего час назад моя кошка принесла в дом с охоты живую, но придушенную мышь. Моя собака Шадра подняла лай при виде ее забав, и мне пришлось выгнать кошку из дома, чтобы она пере­стала напоминать мне о том, как природа кормит саму себя.) По­скольку богиня воплощает жизнь в целом, ей приходится ради обновления жизни жертвовать своими детьми. Главным и много­кратно повторяющимся мотивом в западной культуре является жертва божественного младенца. Афродита приносит в жертву Аттиса, Сибелла - Адониса, Изида - Гора, а Мария стоит у под­ножия древа жизни и смерти на Голгофе, то есть на лобном мес­те*. Как на деревянном кресте был распят Христос, так прежде Один был повешен на дереве Иггдрасиль, которое служило миро­вой осью; точно так же во времена античности обстояло дело с Аттисом и Марсием. М. Эстер Хардинг напоминает:

«В этих мифах мать не единая - она двойственна. Ей присущи два аспекта: светлая ее часть сочувствующая, полная материн­ской любви и жалости. Ее темная часть жестока и ужасна; она не переносит детско-родительской зависимости»⁸⁹.

Имя индуистской богини Кали означает «время мрака», ее шея украшена ожерельем из черепов. Она также является вопло­щением двойственности. Поэтому когда богиня приносит в жерт­ву тех, кого породила, она произносит: hoc est corpus meum («Вот мое тело - ешьте его, вот моя кровь - пейте ее!»).

* Название Голгофы дано сему священному месту, вероятно, по сходству озна­ченной местности с формой черепа или потому, что здесь часто были видимы че­репа казненных преступников; по преданию же церкви, здесь погребен Адам {Биб­лейская энциклопедия, т. 1, с. 165). - Прим. переводчика.

⁸⁹ Woman's Mysteries, Ancient and Modern, p. 193.

Глава 2

Наверное, нельзя представить себе ничего ужаснее, чем при­несение в жертву собственных детей. Мы можем признать, что античные культуры иногда допускали жертвоприношение детей в виде «магии взаимной благожелательности», предполагающей следующее отношение к богам: «Мы отдаем вам нашего первенца, самое лучшее, что у нас есть, чтобы вы в свою очередь даровали нам вашу щедрость и плодородие». Обратим внимание на момент в эволюции человеческого сознания, когда Авраам, разрывая свое сердце и душу, предложил в жертву Яхве своего сына Исаака. Яхве остановил занесенную руку, но запомнился сам факт: для того чтобы что-то получить, нам приходится что-то отдать. А по­тому в эпоху материализма и потребления нас постоянно пресле­дует пророчество Иисуса: «Кто станет сберегать душу свою, тот погубит ее; а кто погубит ее, тот оживит ее»*.

Поэтому драма цикла жертвоприношения богам - кого за что (quid pro quo) - периодически отражает историю. Со страниц древнего северного эпоса «Старшая Эдда» доносится плач О дина:

Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзенный копьем**, посвященный Одину, в жертву себе же, на дереве том, чьи корни сокрыты в недрах неведомых⁹⁰.

Мы ничем не можем помочь, разве что увидеть параллели с сакральным танцем смерти на Голгофе. «Дерево под порывами ветра» - это крест плотника из Назарета. «Девять ночей» - это трижды три, символическое число трансформации, нашедшее свое отражение в трех днях жертвоприношения Божественного Агнца. Торчащее из бока копье - эта рана, нанесенная обще­ством, от которой страдают все сыновья всех матерей. В возвра-

* Евангелие от Луки 17: 33.

** Один повесился, пронзив самого себя копьем, на мировом древе Иггдрасиль, чтобы обрести знание рун (т.е. тайные знания). Миф об этом сопоставляют с ша­манскими обрядами. Добровольное ритуальное мученичество имеет целью выз­вать у себя экстатическое состояние. - Прим. ред.

⁹⁰ Цит. по: Joseph Campbell, The Mythic Image, p. 419 (перевод А. Корсуна).

Вечное возвращение и странствие героя

щении Одина к самому себе мы слышим первые строки Еванге­лия от Иоанна: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»⁹¹. Иггдрасиль - это мировое древо, гигантская центральная мировая ось. Когда евреи в день праздника Пейсах говорят «На следующий год в Иерусалиме», они тем самым под­тверждают наличие мифической мировой оси, проходящей через наше сердце и душу. Иудейский пророк Иисус заявил, что Цар­ство Небесное находится внутри нас; его апостол Павел сказал: «Не Христос, но Христос во мне»⁹². Черный Лось, шаман индей­ского племени сиу, считал, что самая высокая вершина, Харни Пик, находится в Южной Дакоте, и не только в ней, а везде⁹³.

Неумолимое требование богов возвращает нас в прошлое, к жертвоприношению, к непременному выполнению условия «зуб за зуб». Один олицетворяет образ спасителя, страдающего во имя искупления чужой вины. На священном дереве он приносит в жертву глаз и в ответ получает руны, алфавит Северной Евро­пы. В древнегреческом мифе Прометей, чье имя предполагает зна­ние будущего, крадет огонь, искру творчества, создавая возмож­ность для появления культуры и развития деятельности homo faber. За это он был прикован к скале в горах Кавказа, а орел дол­жен был постоянно терзать его тело и клевать печень. Похожие раны были у Одина и Иисуса. Итак, для того чтобы что-то полу­чить, чем-то нужно пожертвовать. Один принес в жертву свой глаз (а Эдип - свое зрение), чтобы мы могли выйти из ограничений тьмы, получив инсайт.

В 1777 году капитан Кук записал в своем журнале, что на райском острове Таити он увидел глаз, вынутый у живого участ­ника ритуала и поднесенный вождю племени, чтобы тот его съел. «Вот мое тело, ешь его!»⁹⁴ В египетской «Книге мертвых» читаем: «Возьми глаз Гора и познай вкус его»⁹⁵. Поэтому создается впечат­ление, что боги предписывали избранным какое-то символическое жертвоприношение, которое было настолько важным, что осталь­ные могли этой жертвой насытиться и достичь определенной сте­пени трансформации. Видеть глаз Одина или глаз Гора, который покоится на вершине пирамиды, изображенной на американской

⁹¹ Евангелие от Луки 1:1.

⁹²   Цит. по: Joseph Campbell, The Business of the Gods, p. 135.

⁹³   Там же, стр. 30.

⁹⁴   Campbell, The Mythic Image, p. 430f.

⁹⁵   Там же, стр. 450.

Глава 2

банкноте, - значит осознать, насколько мы готовы принизить тор­говлю, желая приобрести божественный инсайт.

* * *

Архетип вечного возвращения периодически дает о себе знать, причем не только при погружении вглубь исторических лабиринтов, но и в снах наших современников. Для юнгианского аналитика моего возраста некоторые сны остаются незабываемы­ми. Женщина, которой исполнился пятьдесят один год, в глубине души была очень религиозна, но при этом не принадлежала ни одной конфессии. В Страстную неделю и на Пасху ей приснился следующий сон: она пришла к священнику, чтобы спросить, что означает Пасха. Священник рассказал ей теоретическую концеп­цию и догмат, и тогда сновидица ответила: «Я поняла только, что смысл Пасхи заключается в том, как если бы я несла прямо на крест младенца Христа, рожденного из моего чрева».

Это самый замечательный сон. Женщина ощущала потреб­ность, которая, как правило, появляется во второй половине жиз­ни, - потребность переосмыслить себя, поместить себя в контекст более масштабного странствия. Если цель первой половины жиз­ни заключается в концентрации энергии, достаточной для того, чтобы покинуть дом и остаться наедине с окружающим миром, то цель второй половины жизни состоит в достижении согласия Эго с великими космическими энергиями. Тогда Эго вступает в диа­лог не только с обществом, но и с Самостью, и с богами.

Во сне женщина слушает схоластическое рассуждение свя­щенника, однако оно не находит отклика в ее душе. Это догмат, который не ощущается как переживание. А потому она совершен­но спонтанно говорит, что осознание приходит только из личных переживаний. Она должна нести младенца сама, а это значит, что он должен быть рожден изнутри. К тому же новорожденный дол­жен быть сразу же распят на кресте, что является несколько стран­ным анахронизмом. Создается впечатление, что ее ребенок должен быть рожден, чтобы быть принесенным в жертву. «В моих истоках мой конец», - сказал Т.С. Элиот⁹⁶.

Архетип умирающего бога - это внутреннее противоречие, оксюморон. Как может бог умереть? Бог умирает, когда воплоща-

⁹⁶ «East Coker», line 1, in Complete Poems and Plays of T.S. Eliot, p. 123.

Вечное возвращение и странствие героя

емый им закон забывается или сменяется другим. Бог умирает, когда воплощаемый им динамический принцип утратил свою энергию. Бог умирает, когда эта энергия разрушает формирующий ее сосуд концепции или образа и уходит в подполье или же при­нимает новую форму.

Упомянутая выше сновидица интуитивно уловила сакраль­ный смысл Пасхи, который заключается в том, что бог пришел умирать, чтобы уйти в иной мир ради появления новой жизни, чтобы ели его тело и «имели жизнь и имели с избытком»⁹⁷. Ребе­нок, символизирующий человечество, родился во имя высокой цели.

В ту же неделю, когда я услышал от женщины этот сон, в «Интернэшнл Геральд Трибьюн» я прочел, что несколько человек, принадлежащие к американской золотой молодежи, были аресто­ваны за то, что разрушили в парке фигурку пасхального кролика, утверждая при этом, что «языческие символы» не должны пятнать святой религиозный праздник. Однако нам следует помнить, что слово Пасха (Easter) связано с Иштар (Ishtar) и словом «полынь» (estrogen) и что в кроличьей плодовитости, как и в фалличности майского шеста, мы раскрываем архетипический смысл этого праздника жизни: рождения, жертвоприношения, смерти и пере­воплощения. Эти молодые религиозные фанатики явно не осозна­вали, что их спаситель был далеко не первым в священной вере­нице сынов, торжественно убитых ради возвращения ребенка Ве­ликой Матери.

Совершенно не пятная Пасху, языческие символы, наоборот, подчеркивают ее архетипический смысл, одним из выражений ко­торого является христианство. Сновидица интуитивно уловила глубинный смысл праздника: архетип божественного младенца, рожденного для страданий и смерти, а затем для воскресения, что­бы снова жить в душе верующих. В спонтанном и символическом образном представлении ее сновидения, вероятно, было больше религиозных переживаний, то есть глубинных соприкосновений с таинством, чем испытывали собравшиеся в толпу люди, которые крушили и жгли в парке фигурки гипсовых кроликов.

Откуда появились эти таинства и образы? Они столь же та­инственны, как наши сны. Однако они реальны, как реальны сны. Являемся ли мы сознательными творцами таких образов или же

⁹⁷ Евангелие от Иоанна 10: 10.

Глава 2

только воспринимаем неразрешимые головоломки? Точно сказать не могу, но подозреваю, что мы представляем собой некие под­вижные вместилища, где содержится истина, которую трудно по­стичь, но с которой мы обязаны жить в гармонии, если надеемся узнать смысл жизни. Мифы нам говорят, что на самом деле про­исходит внутри нас и внутри космоса. Согласно мудрому выраже­нию, взятому из алхимической рукописи, «высокое стоит на глу­боком»⁹⁸.

Архетип вечного возвращения, великого круга воплощает в себе откровение высочайшего таинства: под маской смерти скры­вается тайное единство жизни. Это обстоятельство стало неотъем­лемой частью многих символических способов выражения. Пре­красными иллюстрациями могут послужить ритуал, связанный с поисками козла отпущения, и предопределенное жертвоприноше­ние главного действующего лица трагедии. Трагический герой не­сет в себе сконцентрированную патологию своей семьи, города или государства, то есть свою sparagmos; заклание и поедание жер­твенного агнца в процессе древнего ритуала служит насыщению души и освобождению от смерти. Позже у христиан Христос (что означает «отмеченный» или «избранный») становится Агнцем Божиим (Agnus Dei), который возлагает на себя груз коллективно­го греха и вины, а затем искупляет их через самопожертвование (Agnus Dei qui tolles peccata mundi).

Разворачивание этой драмы придает жизни глубину, в чем, собственно, и заключается цель ритуала. Теолог Пауль Тиллих однажды заметил, что величайшим грехом современности являет­ся не само зло, хотя зло достаточно распространено, а бесплодная тривиальность, обладающая властью над нами". Вспомним, на­сколько четко об этом противоречии говорил Юнг, указывая на то, что люди лишь тогда могут постичь смысл жизни, когда почув­ствуют, что «живут символической жизнью и являются актерами в божественной драме»¹⁰⁰.

Пустынный ландшафт модернизма, единственными мону­ментами которого, по выражению Т.С. Элиота, «являются асфаль­товые автомагистрали и тысячи потерянных мячей для гольфа»¹⁰¹.

⁹⁸ Это выражение часто цитирует Юнг. См., например, работу «Психология пе­
реноса» (The Practice of Psychotherapy, CW 16, par. 384).

99 Theology of Culture, p. 24.

¹⁰⁰  См. выше.

¹⁰¹ «Chorus from "The Rock",» in Complete Poems and Plays of T.S. Eliot, p. 103.

Вечное возвращение и странствие героя

Восстановление этих глубинных законов поможет исцелить миро­вую рану и дать новое направление устремлениям души.

* * *

Несколько лет тому назад, навещая своего сына в Санкт-Пе­тербурге, штат Флорида, я посетил музей Сальвадора Дали. Его сюрреалистические полотна сначала вводили публику в шок, а за­тем влились в русло современной культуры. На стене музея мож­но прочесть его замечание: «Разница между мной и сумасшедшим заключается в том, что я не сумасшедший».

Выросший в испанской культуре, Дали впитал в себя догму своего народа, имя которой романский католицизм, хотя его виде­ние часто открывало доступ к постижению всей среднеземномор-ской мифологии. Пока я бродил по музею, меня одолевали мыс­ли, которые, наверное, были и у Юнга, когда он преодолевал защи­ты шизофреников, работая в клинике Бургхольцли в Цюрихе: «Я уже был здесь; я уже это видел». На некоторых картинах Дали я увидел интуитивно схваченную художником глубинную драму Великой Матери, скрытую под покровом патриархальности ис­панской церкви.

На одном полотне с изображением Тайной вечери Дали пред­ставил два уровня ритуального sparagmos'a. - расчленение тела и его трансформацию в душах апостолов. Обе эти плоскости были совершенно очевидны: земной Христос и божественный младенец должны пройти через расчленение и трансформацию. В сцене рас­пятия Дали изображает античную драму Марии, находящейся у ног Христа в образе Великой Матери и одновременно земной кре­стьянки. Интерпретация Дали раскрывает драму глубинного ми­фического цикла, великого круга. На картине, изображающей от­крытие нового мира, появляется та же энергия: младенец спуска­ется от Небесного Отца, проходит через Великую Мать, входит во внешний мир и перевоплощается через страдания, возвращаясь в период великого цикла.

На картине «Галлюцинирующий тореадор» слева вверху можно увидеть Мать (часто изображаемую Дали в облике своей жены Галы) и таким образом еще раз убедиться в совершении ри­туала sparagmos'a. Те из нас, кто не вырос в Испании, могут счи­тать бой быков чрезвычайно безжалостным и безнравственным; однако бой быков, описанный Хэмингуэем в рассказе «Смерть в

Глава 2

полдень», представляет собой произведение искусства, основан­ное на мифической истории, на ритуальном жертвоприношении буйвола, непреходящем символе в средиземноморской культур­ной традиции Великой Матери. Таким образом, убийство быка имеет прямой аналог в Евхаристии и жертве Agnus Dei. Бык отда­ет в жертву свою плоть и кровь, так же, как и тореадор, разыгры­вающий стилизованный танец смерти. Каждый из них является ребенком Великой Матери и вместе с тем символизирует неумо­лимый поворот великого круга, постоянное движение вперед и вечное возвращение.

В этом и многих других своих произведениях Дали вскрыл глубину фундаментальных образов и восстановил их архетипичес-кое воздействие. Очень важно понять, что представляет собой эта архетипическая размерность. Просто предположить, что цель это­го цикла заключается в кровопролитии и жертвоприношении, смерти и возрождении, - значит привести себя к страданию из­бранных, а через это страдание подняться над преходящими ужа­сами жизни в иную, мифологическую размерность таинства и смысла.

Смысл в жизни отсутствует до тех пор, пока человек не со­прикоснется со своими корнями. В произведениях Дали раскры­вается бездонная глубина таких событий повседневной светской жизни, как завоевание колоний и бой быков. В них органически соединяются превратности жизни, ужас смерти и превращение в прах. Отдельно взятая человеческая душа совершает свое движе­ние в широком контексте. Смерть - это убийство, и человек при­зван участвовать в священной драме, в постоянно изменяющемся и в то же время вечном возвращении.

* * *

В автобиографии Юнг пишет:

«Я часто видел, как люди становились невротиками, так как довольствовались недостаточными или неправильными отве­тами на те вопросы, которые ставила перед ними жизнь. Они искали успеха, положения, удачной женитьбы, славы, а оста­вались несчастными и страдали от неврозов, даже достигнув всего, к чему так стремились. Эти люди страдают какой-то духовной узостью, жизнь их обычно бедна содержанием и ли-

Вечное возвращение и странствие героя

шена смысла. Как только они находят пути к духовному раз­витию и самовыражению, невроз, как правило, проходит»¹⁰².

Точка зрения Юнга заслуживает того, чтобы рассмотреть ее подробнее. В традиции шаманского лечения то, что мы называем неврозом, воспринимается как отчуждение человека от своих ми­фических корней. (В прошлом столетии психологов называли от­шельниками.) Таким образом, шаман должен нараспев рассказы­вать истории о сотворении мира и мифы о его зарождении лишь для того, чтобы восстановить связь человеческой души с ее поте­рянными корнями, с архетипическими ритмами. Если мы живем внутри слишком узкого мифа, то есть внутри некоторой совокуп­ности образов, порожденных нашей культурой или семьей, приро­да которой ограничивает душевное здоровье, то страдаем от само­изоляции, которую называем неврозом.

Индо-германский корень angh, от которого происходят сло­ва anxiety, angst, anger и angina*, этимологически означает «огра­ничение»; ограничение организма мифом, который для него слиш­ком тесен, деформирует человеческую душу и несет угрозу само­му ее существованию. Нам необходимо определить свое место в этом великом круге. Юнг утверждает, что невроз - это «страдание души, не нашедшей своего смысла»¹⁰³. Таким образом, мы обяза­ны найти этот смысл, чтобы жизнь не была пуста и абсурдна. Что­бы укрепить внутри себя совершение этого перехода к ощущению смертности во всей его глубине и протяженности, нам следует не только быть полностью убежденными в неизбежности прощально­го осеннего крика журавлей, покидающих нас и улетающих в теп­лые страны, но и в своем собственном участии в этом великом круге. Вечен не гусь, а цикл. Ощущение понимания нашего учас­тия в великом цикле возвышает нас над ужасными превратностя­ми плотоядной природы и помещает в мифологическое простран­ство смысла.

Осознание того, что существует глубинная размерность всех наших переживаний, расширяет наше видение, перемещая нас во вневременную область. Участие в великом цикле сохраняет и та­инство, которое он собой представляет, и праведность тех, кто умер. Осознание такого внутреннего ритма больше присуще на-

* Тревога, страх, гнев, ангина. - Прим. переводчика.

¹⁰³  «Psychotherapists or the Clergy», Psychology and Religion, CW 11, par. 497.

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология