Введение. Введение. Введение. Что дает миф. Космологический вопрос. Введение. Введение. Введение. Разные подходы к мифу. Введение. Антикварное. Социологическое. Историческое. Протонаучное. Введение. Антропологическое. Лингвистическое. Психологическое. Арх

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 28Следующая ⇒

Введение

Мы по определению не можем постичь таинства, однако при­рода вынуждает нас осмысленно относиться к ним. (Метафизика Аристотеля начинается с утверждения: «Все люди, в силу самой своей природы, стремятся к знаниям».) Извлеченные из глубины, мифологические образы волнуют и затрагивают нас, даже если мы не понимаем, почему это происходит, ибо они сначала только со­прикасаются с нами, а затем активизируют таинственные глуби­ны, воплощением которых являемся и мы сами. В таком случае миф резонирует с содержанием нашей психики, ибо он побужда­ет нас соприкоснуться с тем, что в нас есть в силу нашей природы и что наш разум слишком смутно воспринимает.

Многие из нас с детства были приучены к голосу мифа, вни­мая древнегреческой или иудейско-христианской мифологии. Нас кое-как этому учили школьные учителя или священники, созда­вавшие из мифов интересные, но выхолощенные рассказы о дале­ком прошлом или же настаивая на том, чтобы их принимали бук­вально, что противоречило здравому смыслу. Вполне возможно, что люди, снабжавшие нас мифами, сами никогда не испытывали резонирующего воздействия глубинного мифологического мате­риала. Как бы то ни было, они умышленно искажали мифы, кото­рые доносили до нас. И упрощение, и буквоедство являются вопи­ющими оскорблениями души. И то и другое не отвечает цели.

Душа (по-гречески

или психе) выражается через об­раз, однако сама не является этим образом. Серен Кьеркегор на­поминает: «Бог, у которого есть имя, - это не Бог»¹. Эта таин­ственная энергия проявляется в динамическом воплощении души через образ. Чувствуя внутренний отклик на эту воплощенную энергию, мы осознаем присутствие души. Когда по той или иной причине энергия уже не оживляет для нас данный образ, в нашем представлении эта структура отмирает как источник божественно­сти. Остается лишь мертвый миф или ритуал, совершенно не за­трагивающий наши чувства. Так могут умирать боги или даже це­лые религии. Энергия истощилась, после нее осталось лишь опу­стошенное вместилище.

Итак, она существует вместе с нами: энергия жизни проника­ет в нас во время зачатия и таинственно исчезает, оставляя лишь пустую внешнюю форму. В символе, мифе или человеке живет

¹ Concluding Unscientific Postscript, vol. 1, p. 291.

Введение

И

именно божественная энергия, а не сохраняющая ее форма. Таким образом, мы видим, какую степень непонимания проявляли неко­торые учителя и религиозные деятели. Видеть в мифах лишь ин­тересные старинные истории, - значит сказать, что энергия, од­нажды проникшая в эти образы и превратившая их в ее источни­ки, теперь из них исчезла в поисках своего нового воплощения. С другой стороны, буквальное прочтение мифа, истолкование сим­вола, а также возведение их в культ, требующий поклонения, свя­зано с древним религиозным грехом - идолопоклонством. Суще­ствовавшее некогда таинство образа теперь утрачено, и человек поклоняется лишь пустой оболочке, совсем не достойной этого поклонения. Если образ (то есть символ) больше не является внутренним локусом таинства, значит, он мертв. Таинство продол­жает жить, но уже не в нем, а где-то еще. (В последней главе мы проследим, куда исчезает это таинство и где энергия находит свое новое воплощение.)

Понимая опосредующую функцию символа или мифическо­го образа, можно увидеть, в какой мере эти образы являются клю­чевыми, ибо они помогают сохранять отношение человека к таин­ству. Будучи простыми смертными (чья жизнь конечна), мы не можем объять или познать бесконечное и вместе с тем мы долж­ны сформировать установку по отношению к таинству. Опосреду­ющий образ - это связующее звено между моим «Я» и внешним миром, между моим «Я» и другими людьми и даже отношение моего «Я» к самому себе. Нам следует с почтением относиться именно к таинству, а не к связующему звену. Следовательно, каж­дая мифологическая традиция, каждая религиозная конфессия, если она действительно служит таинству, должна время от време­ни отступать от своих образов.

Фундаментализм - это грех буквального понимания. Это бо­гохульство, ибо он ищет возможность ограничить автономию бо­жественной энергии общеизвестным содержанием, принимающим конкретную форму. Он может снизить тревожность, но при этом противоречит самой природе таинства. Тревожность, вызванная неоднозначностью, стремится ограничить автономию таинства посредством фиксации образа; фиксация образа - это буквальное понимание; буквальное понимание - это идолопоклонство. Ис­тинная религиозная установка по отношению к жизни заставля­ет нас мучительно переживать неоднозначность, оставаться в рус­ле потока энергии души, когда он изменяется и исчезает, ожидая

Введение

возобновления в каком-то новом месте. В таком случае что пред­ставляет собой вера, если не иконоборчество и не ожидание та­инства?

Проследить за историческим проявлением этой энергии до­вольно легко, поскольку образ, охватывающий и трансформирую­щий душу целой культуры, может быстро материализоваться и утратить жизненную силу. Тревожность, которую испытывают отдельные люди или вся культура в целом, может в тот момент оказаться весьма высокой, и тогда они быстро ухватятся за новый образ, чтобы опять обрести ощущение безопасности. Так как чело­вечество с большим трудом выдерживает экзистенциальную тре­вогу, неизбежно появляются идеологии и фантазии, моды и эк­зальтации, которые моментально эту тревогу подавляют. Я знаю мужчину, который приобрел уже восемьдесят восемь автомоби­лей. Я знаю женщину, которая меняла культ за культом, идеоло­гию за идеологией, словно новая идея, как новое платье, может прикрыть зияющую пропасть.

Мне вспоминается случай, когда один человек из аудитории спросил великого исследователя мифов Джозефа Кэмпбелла: «Вы верите в Бога?». «В которого из них? - ответил Кэмпбелл. - Их ведь, знаете ли, сотни тысяч». Внезапно все мы переместились в иную плоскость. От неотложной потребности спрашивающего установить одного-единственного бога до определения понятия и, как следствие, до уменьшения психического расстройства. Нам напомнили не только о том, что бессмертные смертны, но и о том, что образы Бога появляются и исчезают, как луна, правда, их цик­лы могут продолжаться не месяцы, а тысячелетия.

На индивидуальном уровне все мы цепляемся за собственные образы, за образы другой эпохи, за образы, которые в нас внедря­ют родители и культура. Это образы, которые стали для нас огра­ниченными, которые мы переросли и которым перестали соответ­ствовать. В своей книге «Перевал в середине пути» я заметил, что мы отдаем очень много сил формированию адаптивного самоощу­щения: созданию своей истории, формированию установок по от­ношению к себе и окружающим и целых совокупностей рефлек­торных реакций, цель которых заключается в уменьшении наше­го экзистенциального страха. Многие «Я» из этой совокупности формируются детскими переживаниями, которые усилились под влиянием определенных условий культурного развития. Природ­ное «Я» оказывается погребенным под совокупностью этих насло-

Введение

ений «Я», что приводит к отчуждению и симптомам недомогания (disease), истощающим психику человека. К среднему возрасту природное «Я» часто угрожает разрушить шаткую независимость временной (взрослеющей) личности. Тогда человек начинает бо­леть и испытывать полную дезориентацию, цепляясь за закоснев­ший образ своего «Я». Но стремление спрятаться за устаревшим ощущением своего «Я» препятствует воздействию импульсов ин-дивидуации, а потому недомогание и дезориентация только возра­стают. По существу, чтобы избежать тревоги, вызванной отказом от известного и привычного, человек привязывается к мертвому мифу.

К тому же страдает душа, стиснутая ограничениями ложно­го образа. Мы можем не знать, почему ощущаем себя несчастны­ми, но страдаем и часто находим причины этих страданий в окру­жающих. Душа, воплощающая энергии таинства, приводящие в движение космос, больше не чувствует себя уютно в старой сис­теме символов, которую мы считаем своей личностью и центром своих эмоций. Она страдает от потери того, что Юнг называл и божественной драмой, и символической жизнью. Смысл появля­ется лишь тогда, говорил он,

«когда люди чувствуют, что они живут символической жиз­нью, что они являются актерами в божественной драме. Толь­ко это придает смысл человеческой жизни; все остальное ба­нально, и вы можете без него обойтись. Карьера, деторожде­ние - все это майя [иллюзия] по сравнению с самым главным -с тем, что ваша жизнь наполнена смыслом»².

Подобно тому, как религия побуждает человека жить верой в чудо, так и развитие личности, индивидуационное стремление к целостности заставляет человека дожидаться прилива душевной энергии и верить в тот путь, по которому она его ведет. Противни­ком этой веры является тревога, порожденная неопределенностью. В зрелости человек лучше выдерживает напряжение неопределен­ности, что весьма существенно и для его личностного роста, и с точки зрения почтительного отношения к автономии таинства.

Если мы, считая личностные феномены мифическими, опи­сываем их совершенно по-разному (например, отличаем по харак-

² «The Symbolic Life», The Symbolic Life, CW 18, par. 630.

Введение

теру античное повествование Ближнего Востока от Я-концепции личности), это означает, что мы употребляем общее понятие мифа в очень широком смысле. Оба примера объединяет именно нали­чие важных энергетически заряженных образов. Оживляющая об­раз энергия может уйти из культуры и из отдельной человеческой жизни. Приводимое ниже определение мифа охватывает эти две отдельные реальности: Миф - это драматизация осознанных или бессознательных ценностей группы людей или отдельной личности.

Главная особенность этого определения заключается в том, что образы являются динамичными - и когда они автономны, и когда оказываются частью ткани повествования. Такая энергия может оживлять любую структуру, способную к формообразова­нию. Образы могут находить выражение в словах, движениях, пластике, науке, архитектуре или какой-то иной внешней культур­ной или индивидуальной форме. Иначе говоря, все, что может не­сти отпечаток божественной энергии, способно стать временным вместилищем таинств или богов.

Наше восприятие этих важных событий может быть осознан­ным или бессознательным; дело в том, что они нас затрагивают, увлекая либо к трансцендентному, либо к животному финалу. С намерениями нашей души могут быть связаны тысячи разных ве­щей, и та из них, на которую энергия таинства накладывает свой отпечаток, может считаться мифической по природе. К ним отно­сятся наше искусство и религия; но наряду с ними и поп-культу­ра, и городская архитектура: все они несут на себе отпечаток души. Человеческие сообщества и отдельные личности настолько осознавали несоответствие мифа событию, которое легло в его ос­нову, насколько эти сообщества и отдельные личности ощущали внутренние ценности, присущие этому событию. Все зависело от того, в какой мере человек был связан или оторван от того, что придает ему ощущение глубины и смысла жизненного процесса.

Возьмем, например, архитектуру - нечто, совершенно не свя­занное с найденным нами общим смыслом мифа. Стекло и сталь очень конкретны и податливы; они несут на себе отпечаток психи­ческой структуры. Что может подумать о наших ценностях, риту­алах, общественной жизни путешественник, который через тыся­чу лет будет бродить по нашим городам? Быть может, этот путе­шественник решит, что мы, жившие в двадцатом веке, были праг­матичной, функционально-ориентированной группой людей, ко­торую мало волновали красота, пространство, сообщество? Заме-

Введение

тит ли он перегруженное и стесненное пространство, однообразие, обезличенность наших городов, сделает ли вывод, что мы увлека­лись коммерцией, скоростью и функциональностью, почти не об­ращая внимания на свободу и органическую жизнь? Из таких культурных артефактов он мог бы узнать и о достижениях модер­низма, и об обезображивании души.

Как современные антропологи стремятся восстановить ощу­щение прошлых культур, так и будущие поколения будут старать­ся понять, какой мир мы для себя построили. Они будут спраши­вать о нас так же, как мы спрашиваем о прошлом; и мы с трудом можем себе представить, что осознаем свои ценности меньше, чем те, кто в будущем будет исследовать наш прах и наши погребаль­ные одежды.

Что дает миф

Джозеф Кэмпбелл выделил четыре возможности удовлетво­рения мифом человеческих потребностей. Каждая функция мифа - это предположение о характере нашего отношения к четы­рем уровням таинства: космосу, природе, отношениям между людьми и отношению человека к самому себе. И хотя ни один миф не затрагивает все четыре уровня, каждый из них имеет пря­мое отношение по крайней мере к одной из этих великих проблем.

КОСМОЛОГИЧЕСКИЙ ВОПРОС

Подобно нашим первобытным предкам и даже нашим детям мы задаемся вопросом: «Как я здесь оказался? Кто был и что было здесь прежде и что будет потом? И почему?»

Такие вопросы вполне естественны, ибо знание того, кто мы такие, требует осмысления своей отправной точки и судьбы. Кос­мологический контекст мифа вызывает основополагающие вопро­сы происхождения и эсхатологии - альфы и омеги бытия. Эти вопросы возникают и тогда, когда человек сталкивается с полным хаосом и абсурдом, и с действием законов природы, и когда он за­мечает управляющий разум и постижимую целесообразность ми­ропорядка, ибо выводы, к которым приходит человек, помогают ему оказаться в контексте смысла бытия. Если человек ощущает

Введение

вселенную как абсурд, лишенный всякого смысла, то тяжкое бре­мя осмысления ложится на его плечи.

Если в природных структурах и в историческом развитии отсутствует внутренний смысл, то совершенно ясно, что люди должны обрести смысл жизни, совершив характерный для себя выбор. Если человек утверждает, что боги действительно суще­ствуют, то какова их природа? И как они относятся к нам? Кто они - отстраненные наблюдатели или активные участники, како­во их отношение к морали? Предполагает ли праведная жизнь знание воли богов и обязательное подчинение ей или же нужно уметь отличать волю богов от человеческих влечений? (В книге «Ответ Иову» Юнг в ходе своих умозаключений предположил, что человечество играет жизненно важную роль в моральном раз­витии и духовной эволюции Бога.)³ И вообще разве можно про­стым смертным рассуждать о смысле таких высоких материй, не искажая Бесконечность своими буквальными проекциями и не скатываясь к антропоморфным галлюцинациям?

Каждое первобытное общество, каждая цивилизация имеет свое объяснение истоков, начала начал, воздействия надличност­ных сил природы, великодушных и зловещих богов, которые раз­влекаются или действуют намеренно, непостижимых таинств с недостижимыми границами. Если, услышав такое объяснение, у нас возникнет соблазн снисходительно улыбнуться, то следует напомнить себе, что каждое такое объяснение представляет со­бой глубинное усилие осмыслить космос, установить с ним связь, как-то сгладить внушаемый им ужас и вкусить его пре­лесть. Такие усилия совершаются на ранних этапах развития ре­бенка и цивилизации, и, оглянувшись назад и заметив свои ошибки в считывании очевидного, мы все равно должны нахо­диться на своем месте и двигаться в прежнем направлении в необъятном космосе. Иначе человеческий род остался бы в оди­ночестве и оказался брошенным на произвол судьбы. Люди, ко­торые, став взрослыми, перестали осмысливать свое отношение к космосу, губят себя, пытаясь утешиться поверхностными объяснениями, но их страх, естественное любопытство и потреб­ность в постижении смысла будут настойчиво напоминать о себе, и тогда беда отступит.

³ См. Psychology and Religion: West and East, CW 11, pars. 553ff., и Edward F. Ediriger, Transformation of the God-Image: An Elucidation of Jung's Answer to Job.

Введение

МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ВОПРОС

Метафизика - это стремление постичь природу реальности, особенно природу окружающего нас мира, природу Природы. Ка­кова наша связь с первоосновой, называемой на архетипическом языке Великой Матерью, из лона которой мы появились и под покровы которой вернемся? Нас влечет к этому антропоморфно­му образу, так как мы пытаемся подойти к таинству с обычными человеческими мерками.

Как-то я преподавал в лесном колледже, в провинции Пана, находящейся в шести милях от чертогов Посейдона, талисманом которого был ужасный трезубец. Каждое утро я питался размоло­тым телом богини Цереры*, съедая свою утреннюю порцию каши (cereal), приносил в жертву своему желудку пищу Протея и закан­чивал свой день в Стране Снов. Все эти образы сначала были за­ряжены энергией. Боги были нуминозными (от латинского слова питеп) - то есть чудотворцами и волшебниками) и лучезарными: они излучали сияние, присущее миру природных явлений. Какая-то часть этой энергии еще сохранялась в девятнадцатом веке, ког­да Бодлер писал:

La Nature est un temple ou de vivants piliers Laissent parfois sortir de confuses paroles; L'homme у passe a travers de forets Qui l'observent avec des retards familiers.

Nature is a temple from whose living columns Commingling voices emerge in times; Here man wanders through forests of symbols Which seem to observe him with familiar eyes.

Природа - дивный храм, где ряд живых колонн О чем-то шепчет нам невнятными словами, Лес темный символов знакомыми очами На проходящего глядит со всех сторон⁴.

* Церера (Ceres) - римская богиня плодородия, соответствующая греческой Де-метре. - Прим. ред.

⁴ «Correspondences», in Angel Flores trans., An Anthology of French Poetry from de Nerval to Valery, p. 21. (Здесь я привожу оригинал строфы на французском языке и ее перевод, выполненный Константином Бальмонтом. См.: Французские стихи в переводе русских поэтов XIX - XX вв. М.: Прогресс, 1969.) - Прим. переводчика.

Введение

Каждый, кто подходит близко к океану, ощущает присут­ствие первобытной энергии. Осознавая это или нет, он попадает в объятия Посейдона. Точно так же человек, сбившийся с пути в непроходимой чаще души, обязательно окажется в полной власти ее обитателя - бога Пана (впадет в панику). Большинство таких образов, которые раньше обладали нуминозностью, теперь в ос­новном ее утратили; их энергия куда-то исчезла, и они стали мир­скими и приземленными. Мы оказались лишены этих нуминоз-ных образов. С самого начала эти символы помогали установить связь между человеческой чувствительностью и переживаниями, находящимися за границами возможностей познания. Трое вели­ких ученых: Дарвин, Юнг и Уильям Джеймс - по отдельности пе­реживали большие потрясения и рефлексивно обращались к од­ним и тем же образам, записывая в своих дневниках, что чувство­вали себя так, будто сидели верхом на громадном драконе, кото­рый хотел их сбросить. Именно метафора помогает человеку спра­виться с тем великим и ужасным, что вызывает у него трепет. Если она отсутствует, мы страдаем от ощущения разобщенности. Современный человек может манипулировать силами природы и генетическими кодами, но по сравнению с древними людьми мы полностью утратили связь с таинством.

СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ВОПРОС

Как во мраке первобытной ночи собирались вместе наши предки, так и сообщества возникали не только для совместного поиска пищи, разделения труда и защиты, но и для достижения более глубинных целей. Люди объединялись в сообщества не толь­ко из-за страха и одиночества, которые являются очень сильными эмоциями, - они хотели ощущать взаимосвязь, возможность раз­делить с другими свои радости и беды и чувствовать себя заодно с другими. Идентичность человека отчасти определялась его при­надлежностью - то есть чей он был: чью индивидуальную или коллективную волю ему предписывалось выполнять.

Разумеется, социальная организация служит удовлетворению биологических потребностей, но вместе с тем она способствует и решению духовных проблем. Жизнь человека обретает смысл бла­годаря его участию в жизни своего племени. Группа людей, со­бравшихся вместе для достижения определенной цели (например, для поиска пищи), представляет собой объединение людей, проч-

Введение

но не связанных между собой, которое может распасться под воз­действием внешнего давления. Это объединение становится сооб­ществом только при наличии коллективного опыта - природного, культурного или сверхъестественного, - который разрушает изо­ляцию каждого человека и возвышает его до соприкосновения с трансцендентной или трансперсональной реальностью. Тогда че­ловек оказывается не просто членом сообщества, созданного для выполнения конкретной функции, а становится сопричастным жизни в том понимании, которое определяет его в его отношении к трансцендентному. Связь с прошлым (когда время определяет­ся как chronos) позволяет человеку пребывать в вечности (когда время определяется как kairos). Так, например, Иисус умер, но христианин верит, что в каждый момент времени Христос живет внутри него.

Изначальное переживание таинства было феноменологич-ным по характеру и выходило за рамки любого понимания и объяснения: например, речь бога из воспламенившегося куста или великое переселение народа, которое произошло благодаря вещему сну, приснившемуся его вождю. Вследствие такого со­прикосновения с архетипическими энергиями появляются обра­зы, помогающие преодолеть пропасть. Однако символы, которые изначально направляли энергию человека за собственные преде­лы, к первичному переживанию, с течением времени материали­зуются; они деградируют до уровня знаков или икон, которые больше не указывают на таинство, а направляют первичное пере­живание к закосневшим понятиям. По существу, именно слож­ность в возобновлении доступа к первичному переживанию по­могала увидеть, как общество снова и снова преследует его соб­ственная история.

Для восстановления связи с первичными таинствами исполь­зуются три артефакта: догмы, ритуалы и культовые практики. Дог­ма представляет собой запоздалые мысли людей, которые пыта­лись объять таинство силой мысли, с помощью игры ума, прису­щей писанию, теологии и катехизису. Ритуалы - это символичес­кие воспроизведения в действии первичного переживания. Куль­товые практики помогают выявить особенности каждой группы людей и отличия одной группы от другой - через манеру одевать­ся, взаимодействовать и коллективные реакции на условия по­вседневной жизни. Все три формы - это исполненные благих на­мерений попытки сохранить первостепенную важность изначаль-

Введение

ного переживания, но лишь очень немногие из них прошли испы­тание временем.

Таким образом, догма может развиться в утверждения, кото­рые не затронут последующие поколения и ничего им не скажут. Ритуалы могут утратить свою яркость и уникальную энергию. Культовые практики могут быть низведены до привычки, навя­занной традиции и даже до деспотизма ожиданий. Точно так же институты, созданные для сохранения и распространения первич­ной встречи с таинством и ее воздействия, - будь они религиоз­ные, образовательные или политические - в конечном счете начи­нают служить единственной цели - самосохранению. История не проявляет благосклонности даже к вневременным переживаниям.

К тому же в таких социализированных встречах с таинством люди зачастую находят великий смысл, из них во многом следу­ет, что значит быть человеком в данном конкретном месте и в дан­ное конкретное время. Обращение к особенностям социальной жизни: к тому, как мы друг к другу относимся, к перипетиям люб­ви и войны, когда человека помещают в коллективный контекст, поглощает большую часть нашего индивидуального странствия. Фрейд напоминает, что неизбежным последствием цивилизации является невроз, а Томас Манн пришел к выводу, что судьба со­временного человека решается на политических съездах. То, как человеку внести свой вклад в благосостояние общества и взять из него свою часть, оставаясь при этом самим собой, было и остает­ся молотом и наковальней индивидуального предприятия, которое называется человеческой жизнью, в процессе которой душу мож­но отлить, а можно выковать.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ВОПРОС

В той же мере, как связь с другими людьми помогает нам выживать и поддерживает нашу потребность в сообществе, так и за принадлежность к группе приходится платить свою цену, кото­рая иногда становится серьезным препятствием для психологичес­кой интеграции личности. Психологическая задача мифа заключа­ется в том, как нам осознать себя как самих себя. Буквально это значит поставить перед собой следующие вопросы: «Кто я такой? Как мне жить своей жизнью? Каково мое истинное место в этом мире, в чем заключается мое призвание? Как мне найти человека, который станет настоящим спутником в жизни?»

Введение

Культуры, в которых сохранились живые мифические обра­зы, поддерживают человека в обретения чувства своего «Я», помо­гают достичь зрелости и направляют социальное взаимодействие. Если культура утратила свое мифическое ядро или если в ее ми­фологии наблюдаются распад и серьезные расхождения, то она порождает испуганных людей, потерявших свое «Я» и влачащих жалкое существование от культа до культа, от идеологии до идео­логии. Однако живые символы помогают нам совершить посвяще­ние в таинство нашей собственной души.

Ни один конкретный миф нельзя одновременно отнести к этим четырем великим вызовам, но все мифические структуры являются воплощением отклика хотя бы на один из них. То, что присущие мифу ценности могут быть так замаскированы и скры­ты в артефактах поп-культуры или повседневной жизни, что со­знание может их не узнать, не препятствует их глубинному воз­действию на индивидуальную и коллективную человеческую пси­хику.

Таким образом, функция мифа заключается в посвяще­нии отдельного человека или/и целой культуры в таинства богов, окружающего мира, общества и самого себя.

Разные подходы к мифу

Интерес к мифу в наше время возрождается отчасти потому, что у нас появляется чувство, похожее на то, о котором в XVII веке говорил Блез Паскаль: «Мы - скитальцы, живущие в чужом времени» - или ощущение, в свое время побудившее Шекспира написать: «Распалась связь времен». Или же мы готовы согласить­ся с Рильке, что «не чувствуем себя дома в мире, который сами же построили»⁵.

Возобновление этого интереса началось еще в XIX веке, так как индустриализация и урбанизация отлучили многих людей от их психического наследия. Не все теории мифа признают облас-

⁵ Pascal, Pensees, no. 172, p. 49; Shakespeare, Hamlet, act 1, scene 5, line 189; Rilke, Duino Elegies, no 1, lines 11-12. Я дословно перевел строки Рильке, ибо в данном слу­чае точный смысл важнее поэтического перевода, выполненного В. Микушевичем: «...Нам вовсе не так уж уютно / В мире значений и знаков...». - Прим. переводчика.

Введение

ти его приложения в психологии, но в приведенном ниже обзоре представлен их самый широкий спектр.

1. АНТИКВАРНОЕ

Этот взгляд на миф признает наше природное любопытство к людям, особенно нашим предкам. Мы не только проявляем свое природное любопытство к другим - мы к тому же стремим­ся лучше познать себя через осознание того, как наши предше­ственники задавали четыре главных вопроса, о которых упоми­налось выше. Мифы, которые они оставляли после себя, пред­ставляют собой архитектуру их впечатлительности. Если по­нимать миф только как антикварный артефакт, можно упустить из виду, в какой мере прошлое расширило наше восприятие пол­ного спектра человеческих возможностей. Т.С. Элиот пришел к выводу, что наше единственное преимущество перед прош­лым вытекает из нашей способности считать его частью настоя­щего⁶. Мы также можем не заметить той глубины вневременной области психики, с которой резонируют мифические образы, где прошлое и настоящее по-прежнему представляют собой единое целое.

2. СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ

Такое прочтение мифа возникает при взгляде на него как на носителя социальных ценностей группы людей. В данном случае не имеет значения, сразил ли на самом деле дракона Святой Ге­оргий и действительно ли стены Иерихона пали от звука труб. Все дело в ценностях, которые хочет утвердить общество, а так­же в выбранных для этого нормах. Социальные ценности, кото­рые динамически переносит миф, скорее говорят о культурных тенденциях, даже о склонности культуры к самообману, чем о том, как жили люди на самом деле. Тогда при исследовании со­циологического аспекта мифа мы узнаем, как та или иная куль­тура выделяет себя из других культур, используя уникальный способ постановки четырех основных вопросов, общих для всего человечества.

⁶ "Tradition and the Individual Talent", in Hagard Adams, ed., Critical Theory Since Plato, p. 78.

Введение

3. ИСТОРИЧЕСКОЕ

Историческое понимание мифа подразумевает, что повество­вания о богах и героях представляют собой сухие свидетельства о реальных людях и реальных событиях, несмотря на ту трансфор­мацию, которую претерпели эти исторические факты в алхимичес­кой реторте времени, при устных пересказах и полетах воображе­ния. Когда Генрих Шлиман нашел развалины древней Трои и со­мнительную посмертную маску-слепок Агамемнона, он ничего не добавил к грандиозному видению Гомера, которое само является огромной заслугой, но открытие Шлимана произвело огромное впечатление на людей, убежденных в том, что мифы основывают­ся на конкретных исторических фактах. Но даже если в основу мифа легло конкретное событие, произошедшее в определенном месте и с реальными людьми, в мифе, в силу самой его сути, нет никакого соответствия этого события масштабному свидетельству превращений человеческого духа.

4. ПРОТОНАУЧНОЕ

Многие люди понимают миф как неправильное считывание человечеством сути природных явлений перед зарождением на­уки. Они забывают о том, что научные мотивы сами по себе явля­ются мифологичными. Например, они считают, что таинство, ко­торое мы называем гравитацией, постижимо просто потому, что мы дали ему название. Они думают, что понятия кварков, кваза­ров и черных дыр несколько более объективны, чем Арес и Афро­дита. Они забывают о том, что ученые вполне осознанно исполь­зуют фантастику, то есть некие модели реальности, которые при необходимости вытесняются более подходящими моделями. Они забывают, что все великие озарения и гипотезы, как и вся субъек­тивная сущность знаний, присущи даже самому «объективному» утверждению.

У всех народов в мифах о сотворении мира мы видим попыт­ки очеловечить явления природы через формирование отношения человека к таинствам. Так, например, в шумерской истории о со­творении мира слияние Муму и Тиамат может напомнить о суще­ствовании когда-то в междуречье плодородных земель, возникших под влиянием рек Тигра и Евфрата. Но видеть в мифе лишь пред­вестника и прародителя науки - значит встать на ложный путь. Мы ничего не можем сказать о том, в какой мере таинства дей-

Введение

ствительно являются таинствами, иначе они не были бы ими; ско­рее они порождаются воображением, субъективным состоянием, которого всегда стремился достичь человек, пытаясь постичь все­ленную.

5. АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ

Антропологи изучают истоки и развитие человеческой культуры. В культурной ткани, сформированной любым племен­ным сообществом, в ритуалах и культовых практиках цивилиза­ции можно заметить изначальные пути доступа к таинству. Рас­членение жертвенного животного спустя какое-то время превра­щается в душераздирающий хаос трагедии. Связанные с крово­пролитием и омовением водой ритуалы крещения, посвящения, кровного родства и смерти придают форму и цель переходному состоянию между жизнью и смертью, которое иначе представля­ется совершенно абсурдным. Восстанавливая ритуал и древний миф, мы можем пойти по стопам богов, выявляя изначальные метафоры, позволяющие нам осмыслить, как относились к таин­ству другие люди. Так, например, христианская евхаристия яв­ляется поздней версией древней идеи поедания богов. Посред­ством ритуальных актов даже тело человека становится освящен­ным, насыщенным манной, и он «поглощает» божественную сущность.

6. ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ

Этимологическое исследование слова, понятия или мифо­логемы часто вызывает инсайт, касающийся фундаментальной метафоры, которая рождается, чтобы выразить невыразимое из­начальное переживание. Например, мы начинаем глубже пони­мать иудейское мифопоэтическое воображение, зная, что этимо­логически имя Адам означает «от земли», а имя Ева означает «живущая». Именно поэтому улучшается наша способность к формированию образного представления, если мы узнаем, что слово трагедия происходит от словосочетания «козлиная песня». Содержание этих фундаментальных метафор, связанное с отно­шением человека к божественному, проясняет наше собственное восприятие.

Введение

7. ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ

Два века тому назад Иммануил Кант пришел к заключению, что мы никогда не познаем мир или объект в себе, а познаем их лишь в нашем субъективном переживании. Юнг пошел несколько дальше, утверждая, что любое человеческое переживание являет­ся, по существу, психоидным, то есть включает в себя и матери­альную, и психическую составляющие. Точка пересечения всех линий внутреннего и внешнего переживания находится в челове­ческой психике. Более того, мы постоянно проецируем свою пси­хическую жизнь на экран, которым является окружающий нас мир. В причудливой форме чернильной кляксы мы видим очерта­ния крепости, дерева, дьявола или флюгера. В других людях мы находим собственные черты, которые нам нравятся или раздража­ют нас. В своих песнях и рассказах мы воплощаем разные аспек­ты своей внутренней жизни.

Соответственно, многие исследователи мифов видят в них очаровательный тезаурус сценария, драматизирующего процесс психологической жизни. Фрейд и его последователи использова­ли мифы, особенно мифы об Эдипе и Электре, для демонстрации вечных тем, движущих людьми. При таком использовании мифа, которое иногда бывает ошибочным, можно узнать инстинктив­ные влечения и ценностные конфликты отдельной личности, а зачастую и всего сообщества в целом. В таком понимании миф становится проявлением универсальности работы человеческой психики.

8. АРХЕТИПИЧЕСКОЕ

Такой взгляд на миф появился в результате публикации тру­дов К.-Г. Юнга. Впервые получив должность в клинике Бурхголь-цли в Цюрихе, он много работал с шизофрениками. Юнг не стал отвергать продукты деятельности их психики, находящейся в со­стоянии хаоса, а сосредоточил усилия на понимании их психоло­гического смысла. Он обнаружил, что образное представление, в силу неких причин ставшее искаженным, обладает мифическим ядром, которое имеет большое значение в контексте всей жизни пациента.

Чтобы лучше понять это образное представление, Юнг совер­шил масштабное, трудоемкое исследование, длившееся целую

Введение

жизнь, и получил доступ в сокровищницу образов, которые нака­пливались там на протяжении всей истории. Они попадали туда отовсюду: от восточной мистики до средневековой алхимии, от христианства до первобытных верований. Он обнаружил, что не­которые мотивы пронизывают всю мировую культуру и появля­ются в сновидениях и других психических явлениях, присущих человеческим переживаниям.

Совершенно не ссылаясь на кросскультурное перенесение образов, которое часто просто не происходило (и это можно было доказать), он пришел к выводу, что всем людям присущ одинако­вый процесс психического структурирования материала. Этот процесс уходит корнями в человеческую природу и является та­ким же инстинктивным, как еда и сон. Его явная цель заключает­ся в расширении смысла познаваемого посредством наложения на хаос некоего паттерна. Такие универсальные мотивы он назвал архетипами; этимологически это слово означает «первичный отпе­чаток» или «паттерн», но его можно употреблять не только как существительное, но и как глагол. Психика архетипизирует, то есть структурирует материал повседневной жизни в мотивы, кото­рые придают жизни смысл и форму. Сознание не изобретает эти паттерны - оно воспринимает их так, будто они пришли откуда-то извне, из той области жизни, известность которой странным образом на нас воздействует.

Юнг пришел к выводу, что через этот структурирующий про­цесс проходят все люди и что в этой автономной деятельности души задействованы такие мотивы, как число, объект, процесс и другие, не зависящие от отдельного человека или целой культуры. Конечно, наполнение архетипа индивидуально, но формообразую­щий паттерн безличен и универсален. Под уровнем сознания на­ходится уровень индивидуального бессознательного, в котором содержатся все переживания данного человека. Но ниже этого уровня психики находится коллективное бессознательное; на этом уровне каждый из нас участвует в универсальном переживании, которое мы называем человеческим. Юнг понял, как интерпрети­ровать значительную часть содержания психотических пережива­ний, ибо в этих мотивах можно не только найти универсальные элементы, но и наблюдать протекание психического процесса без временного наслоения местной культуры или индивидуального содержания. Так, например, образы в сновидениях наших совре­менников могут быть порождены культурой XX века, тогда как

Введение

формы, протекание процесса и мотивы сновидения могут соответ­ствовать и более ранним культурам.

Несколько лет назад я вел годовой учебный курс, посвящен­ный мифам, пользуясь четырехтомным исследованием Джозефа Кэмпбелла «Маски бога». Одиннадцать из шестнадцати сессий предшествовали разговору о появлении иудаизма и тринадцать -началу изучения христианства. Слушатели чувствовали себя по­давленными и несколько приниженными, когда выяснилось сле­дующее: еще не приступив к тому, что мы называем западной культурой, они уже ощутили, что вплотную соприкоснулись по­чти со всеми мотивами, которые, как они наивно полагали, были уникальными для нас. Взгляд на архетипические процессы в ис­торическом контексте упрощает их, но вместе с тем соединяет нас с вневременной универсальностью человеческого пережи­вания.

Например, архетип героя может выражаться по-разному. Имена, которые выносят в книжные заголовки (например, Одис­сей или Коперник, Бетховен или Линдберг), стали формальными носителями человеческого вдохновения, но никем не воспетый ге­роизм обыкновенных Джейн и Джо, находящихся в процессе са­моосознания, имеет не меньшую архетипическую основу. Незави­симо от того, проявляется ли архетип героя на индивидуальном или на коллективном уровне, он свидетельствует о существовании универсальной человеческой потребности в расширении пределов возможного.

9. ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКОЕ

Миф - это форма радикального представления (слово «ради­кальный» происходит от латинского radix - корень). Мы можем рационально мыслить, но мышление - это вторичный, производ­ный процесс. Мы феноменологически переживаем так, словно чувствуем движение тела и души. Все изначальные отношения представляются мифологически (вспомним об ученых, которые ощущали землетрясение так, будто они находились на спине ги­гантского зверя). Люди, получившие первичный опыт, например, состояние влюбленности или присутствие при рождении соб­ственных детей, знают, что обычные понятия уже не помогают понять происходящее. В таких случаях мы чувствуем «спинным мозгом» или «своей кожей».

Введение

Мифы - это драматически воспринимаемые портреты, при­нимающие любую форму и существующие в любой среде; они на­поминают о себе, находясь под областью сознания, хотя сознание стремится постичь переживание, намного превосходящее силу знания, и управлять им.

10. СИМВОЛИЧЕСКОЕ

Как уже можно понять, миф представляет собой кристалли­зацию основных жизненных переживаний, осуществляемую через разные формы образного представления. Такое представление ле­жит за рамками интеллектуального постижения, но вместе с тем это переживание является осмысленным. Мифические образы по­могают нам приблизиться к таинствам. Миф увлекает нас все больше, удерживая в непосредственной близости от бездонных глубин любви и ненависти, жизни и смерти - там, где существует власть богов и таинств, где все интеллектуальные категории теря­ют свою опору и сползают в царство тишины. Миф - это способ выразить невыразимое.

Паскаль однажды написал: «Молчание этих пустых про­странств пугает меня»⁷. Миф - это путь продолжения разговора, когда наступает трепетная тишина. В теории и системе виден язык разума; в мифе виден воплощенный язык души.

В таком случае чтение мифа является формой индивидуаль­ной и культуральной психотерапии (в переводе с греческого пси­хе - душа, therapeuein - слышать, внимать). Таким образом, неза­висимо от того, происходит ли психотерапия в кабинете аналити­ка или в процессе рефлексивного внимания человека к своей внутренней жизни, - речь идет о возможности «прислушаться к душе». Повторяющиеся мифические мотивы способствуют движе­нию души и на протяжении целых эпох, и в процессе человече­ской жизни.

⁷ Pensees, na 206, р. 61.

Глава 1

Лавка старьевщика

Познавательные статьи:



Алгоритмические операторы Matlab

Конструирование и порядок расчёта дорожной одежды

Исследования учёных: почему помогают молитвы?

Почему терпят неудачу многие предприниматели?