Про Алину, переходный возраст и подростков с ВИЧ.

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 10 из 11Следующая ⇒

Илья – прыгнул!

Илье недавно исполнилось 19 лет. Этот возраст я помню. Я когда-то – даже хотел писать такой же цикл очерков, который нынче у меня вышел со школьниками, только именно про ребят 18-19-летних. Про тех, кто вот только что прыгнул во «взрослость»...

У Юрия Щекочихина в конце 1980-х годов вышли одна за другой две статьи (там про советскую мафию было, и параллелей с содержанием тех статей у меня нет никаких, только об их названии речь) – «Лев готовится к прыжку» и «Лев прыгнул». И вот мои школьники ещё готовятся к прыжку, и например, Ростислав (про него я писал один из прежних очерков) – ещё готовится, а его родной старший брат Илья, мой сегодняшний герой – уже «прыгнул».

Только куда прыгнул-то? Не разобрался ещё до конца Илья. Несмотря на свои 19, он не чувствует себя до конца взрослым («Я всё ещё подросток»). Но да! Свой прыжок Илья, по видимости, всё-таки уже совершил.

С братом ему как раз сейчас стало легче общаться. Они хорошо друг друга понимают именно теперь, когда и Ростик тоже (сейчас будет много однокоренных слов, к сожалению) «дорос» до подростка, но и Илья всё ещё тинейджер (о, этот спасительный английский эквивалент, где корень «тин» есть ведь и у девятнадцатилетнего – «найнтин», то есть Илья, по всем законам, ещё человек возраста «тин»: в англоязычных странах – это подростки, люди с 13 до 19 лет). И вот наши братья – оба «тин», и они теперь лучше понимают друг друга…

Я, конечно, вспоминаю здесь о сказочной повести Астрид Линдгрен «Братья львиное сердце», одной из моих любимых, но всё-таки грустной, я вообще в детстве как-то интуитивно выбирал почему-то такие сказочно-реалистические и грустные немного повести, типа «Тим Талер или проданный смех» или волшебную повесть Януша Корчака о мальчике, короле Матиуше. И в этом месте я догадываюсь, что эта моя ассоциация с Линдгрен – скорее не про братьев Колчиных, а про меня самого. Да! На протяжении этого цикла мне больше всего и пеняли то, что я слишком отвлекаюсь на себя, ну что ж…

Знаете, почему я тогда хотел писать цикл про 19-летних? Я в тот год только что стал преподавать в Казанском университете, и на меня просто сыпались эти истории от моих первых студентов. Помню девочку, первокурсницу. Я спросил: «О чём ты мечтаешь?» А она ответила: «Снимать рекламные клипы». Я сказал: «Как-то странно мечтать об этом, почему ты не мечтаешь снять, например, фильм? Почему рекламу-то?» А она покраснела, кажется, и призналась: «Вообще-то да, я сперва мечтала как раз снять фильм, а потом подумала, что, наверное, не смогу и это для меня слишком круто, и тогда я стала мечтать снять рекламный ролик».

Это, кажется, и есть та самая дурацкая «взрослость», рациональность, «реальный взгляд на вещи» или что – которая подрубает крылья ребёнку, его мечты, идеалы… подрубает или хочет подрубить… Я хотел писать цикл о 18-19-летних, чтобы подловить этот момент, когда «дурацкая взрослость» впервые тянет свои мерзкие старческие руки к детским идеалам. И увидеть на разных примерах, как молодые люди справляются с этим первым моментом наступившей взрослости. На какие неизбежные компромиссы им приходится идти, как соединять идеалы и взрослую реальность?

Помню ещё парня. Он с первого курса работал диджеем на песенном попсовом радио: «Вообще-то я мечтал об интеллектуальной радио-передаче, беседах с умными людьми о культуре, я даже название придумал: «Достоевский FM», я тогда не знал, что это название уже было использовано Артемием Троицким…»

- Так зачем же ты пошёл вместо этого на попсовое радио?

- Ну… всё-таки радио!

Сейчас этому парню за 30, с попсового радио он ушёл, стал хорошим радио-профессионалом, а потом и менеджером, руководителем проектов… «я от бабушки ушёл, но и от тебя, Достоевский, я и подавно уйду…».

Илье пока что всего 19, но он – «прыгнул», и что-то с ним тоже произошло. Как так вышло, что мальчик, который был в школе звездой и в центре внимания, активистом, организатором, да ещё – красавчик с гитарой, в которого, небось, девчонки влюблялись по уши, вдруг – ещё в старших классах школы, как-то замкнулся, немного ушёл в себя, сократил резко круг общения…

Потом он переехал в Питер. Поступил в вуз. Эйфория первого месяца, солнечный Питер августа, несколько старых друзей здесь. Но началась учёба. Теперь все старые друзья страшно заняты. А новые – почему-то не заводятся. И он сам осознаёт, что что-то изменилось в его характере за это время, ему очень не хватает новых дружб, знакомств, отношений, но как будто – ещё тогда, в школе, что-то важное сломалось в нём, и он больше не может, как раньше.

- Трудно жить одному… первое время я приходил после учёбы в общагу. Садился. И минут 20 просто смотрел в одну точку.

Конечно, здесь и адаптация, привыкание к новому городу, способу жизни, обстоятельствам… но кризис духовный начался у Ильи ещё в Казани. Он осознаёт, что как-то почему-то подразучился заводить отношения, хотя очень нуждается в них, да и сам возраст-то – подростковый – как раз возраст новых дружб и приключений! Но вот что-то подразучился.

История Ильи существует сейчас в моей голове параллельно с историей Алины, ещё одной выпускницы «СОлНЦе». Ей сейчас 21. Тоже всегда была активисткой, сейчас – придумали проект по поддержке людей с ВИЧ. Я говорил с Алиной недавно, но текст ещё не написал. И она мне тоже сказала: «Я как-то из экстраверта выраженного превратилась в интроверта… ну и мне хорошо»…

Вот и Илья… хорошо ли ему? Ну, пообвыкся уж, ничего. Недавно они с другом (старым, ещё с казанских школьных времён, который тоже теперь в Питере) ходили там в Театр Дождей на спектакль «Поминальная молитва». Весь второй акт Илья проплакал. Друг был удивлён.

- Когда ты поменялся?

- Классе в одиннадцатом… Я раньше во всём участвовал, всё делал, и даже сам предлагал, когда что надо. Был таким патриотом школы, а потом… я вдруг увидел, что всё теперь спихивают на меня, воспринимают как само собой разумеющееся, и даже когда поручали что-то сделать всему классу, номер, там, на праздник: «Ну, Илья, ты же споёшь… ты же сделаешь…», и я просто перестал, почти что вообще перестал участвовать, активничать, резко уменьшил количество людей, с которыми общаюсь.

Да-да, это «взрослость», я её узнаю… этот трезвый взгляд, который подсказывает тебе, что твои идеалы, твои порывы в общем-то никому не интересны, но все с радостью готовы использовать тебя и твои таланты, и может, сожрут тебя со всеми потрохами, пока ты будешь работать на износ.

«Я понял, что надо любить себя. И у нас вся семья такая. Мы любим себя, и иногда, правда, нас заносит, но хорошо в такие минуты, что у нас есть друзья, которые могут нам прямо в лицо сказать об этом. Но любить себя – всё-таки надо. И просто без этого ничего не получится», - говорит Илья.

И вот же в чём загвоздка: сохранятся ли теперь, в новой взрослой жизни Ильи – его порывы и идеалы? Илья как-то начал перестраиваться, подлаживаться под взрослый мир. Процесс этот ещё не завершён. Но видно, как он тоскует по детству, по времени безудержных порывов, детской святой веры, крепких дружб и веселья. Он начал перестраиваться именно, чтобы сохранить себя, всё лучшее в себе, сберечь его… но есть большая опасность, что именно это перестраивание,

наоборот, может и погубить в нём что-то важное. Пока что студент Илья хочет вернуть себе то чувство радости и лёгкости в общении с другими людьми, которое он помнит по своему детству.

- Ты любишь людей?

- Людей не всегда люблю… Бывает, что кого-то или что-то в них не могу принять. Но я никого не ненавидел. Любить может каждый, а вот ненависть… она съедает изнутри, как будто чёрные дыры, которые сворачиваться в себя, и начинают изнутри сами себя пожирать… и ты начинаешь сходить с ума!..

У Ильи много увлечений было, и сейчас они есть. И профессию он сам себе выбрал: решил – буду шить одежду. Но ещё – он хочет делать мебель, плотничать. И собирать машины хочет. Гараж свой и вот там заниматься разной сборкой. Он любит, чтобы своими руками – собирать, что-то делать, создавать, и потом видеть, как оно – это сделанное своими руками – явилось на свет, появилось и теперь существует!

Творение рук человеческих! Результат труда! И сам Илья вполне ощущает себя человеком труда. Не случайно ли, что из литературы – он любит Горького… или Чехова, например, но вообще – любит реализм, чтобы можно было реальность как бы «потрогать руками», и она была бы зрима, со своими индивидуальными чёрточками; а, скажем, замятинское «Мы» – несколько абстрактное, обезличенное – не зашло ему. Из иностранных книг назвал «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман» – автобиографическую книгу нобелевского лауреата, знаменитого физика Ричарда Фейнмана. А также повесть «Автостопом по галактике».

В детстве Илья собирал лего. Эти кубики ещё от дяди ему достались. Бабушка – хранила многие игрушки своих сыновей, потом по наследству они перешли внукам. Вообще, интересно это! Когда на УПК (Илье по первой школе как-то ещё, видимо, достался этот старый кусочек советской системы образования – учебно-производственный комбинат) он увидел и потом увлёкся электрикой, и попросил у папы электрический конструктор, то порывшись – они нашли старый, отцовский. То есть в этой семье хранятся игрушки детства папы и мамы!

Когда Илья захотел научиться играть на гитаре (в походе дело было, родители сызмальства возят детей с собой в походы), то тоже сказал об этом родителям. Ему купили гитару. Он в первый же день нечаянно порвал две струны, боялся, что заругают, но обошлось.

- Я старался у родителей просить не вещи, а рассказывать им больше о своих увлечениях, чем хочу заниматься, что делать, - признаётся Илья. Очень мне это показалось симпатичным. Рассказывает, как вместе с папой они собирали модельки машин, и как мечтает купить «Волгу -21», всё там своими руками перебрать, салон, двигатель…

- Мне нравится представлять, как я буду ехать на этой великолепной машине по городу и люди будут смотреть… и мне важно, что я буду ехать на машине своего народа, есть в этом какой-то патриотизм что ли!

У Ильи чувство Родины довольно сильно… хотя при этом, совмещается с некоторым чувством разочарования за её нынешнее состояние, за то, как живут сейчас в России люди. Из этого-то чувства он и профессию себе нынешнюю выбрал – одежду шить. Он раньше-то, с семи лет, поваром хотел быть, а тут – поехали они в Европу, с бабушкой, побывали в Берлине, Праге, Вене… ему очень понравился Берлин. Молодёжный, индустриальный город, и эти куски старой Берлинской стены, оставленные в городе, рождающие целый клубок чувств.

- И мне понравились люди, какие они свободные, как одеваются, ярко и разнообразно, сколько там личностного начала в людях… а потом я вернулся в Россию. И это был такой контраст. Наши люди, особенно старики, одеваются так некрасиво, а в некоторых случаях, можно прямо сказать: почти в лохмотья. И я тогда сказал родителям: «Я не буду поваром, я буду шить одежду!»

О, как мне это нравится всё-таки: «Сказал родителям: я буду...», ещё раз мысленно снимаю перед родителями шляпу: когда сын говорит им: «Я буду делать! Я буду!» Сколько в этом жизнеутверждения! Как это было у Игоря Северянина: «Я год назад сказал: «Я буду!» Год отсверкал, и вот я есть!» Если раньше он с репетитором усиленно занимался химией, готовился поступать на факультет пищевой промышленности, то теперь зато: родители привели его к друзьям в ателье, где он начал проходить практику, и даже заработал свои первые деньги… Научился шить, кроить, может теперь и молнию поменять, и фартук для ресторанного повара создать (был опыт!)

Возвращаясь к берлинским впечатлениям – вот особенно Илья почему-то грустил, наблюдая именно за пожилыми людьми там и здесь. Какая разная старость! И какие разные самоощущение у стариков здесь и там. Вот здесь, конечно, особенно просыпался в нём этот патриотизм, желание изменить что-нибудь к лучшему для наших людей.

А я в этот момент снова я подумал об Илье, о его варианте «кризиса девятнадцатилетия» - который суть: тоже явился реакцией на ситуацию неуважения к его молодой личности, которое он ощутил ещё в школе, и продолжает ощущать во взрослом мире, и из-за этого – закрывается, а в Берлине – напротив, увидел уважение к личности, и личностей открытых, раскрепощённых, и поэтому борется в нём теперь два чувства: любви к своему народу, желание шить для людей, мечта о том, как он восстановит русскую машину «Волгу», это с одной стороны. А с другой – желание уехать в какой-нибудь Берлин, где, он думает, он сможет быть гораздо свободнее и раскрепощённее.

С семи лет, как уже было сказано, Илья мечтал быть поваром. Это случилось, когда они с семьёй по пути в дороге остановились ресторане, шеф-поваром в котором был родной дядя Ильи и его крёстный. И дядя пустил его на кухню, и Илья увидел, как дядя в одной руке крутит кругляш будущей пиццы, и это зрелище заворожило мальчика… вот, любование трудом, человеком, который руками что-то делает, человеком-творцом, ещё тогда, с юных лет, открылось у мальчика, стало одним из выраженных его свойств.

Из хороших опытов его детства – скаутинг. Там учили самостоятельности. В походы ходили, с рюкзаками. Вспоминает, как почему-то плохо ему было на Алтае… Но Илья рад, что вовремя закончил со скаутингом, то есть до того, как там могли начаться для него какие-то кризисные моменты и ситуации. Среди скаутов у Ильи было имя – Манул, в честь огромной, полудикой кошки. Главный опыт скаутинга, который он получил – это коммуникация, дружба со сверстниками. Вот неожиданно, сейчас у него с этим начались некоторые проблемы, как мы видели.

Ещё – Илья окончил музыкальную школу. Мама настояла. Ничего хорошего о музыкальной школе Илья сказать не хочет. И это, увы, тенденция, со сколькими бы детьми я не говорил, большинство согласны с тем, что школа, которая должна приохочивать к музыке, у многих – просто убивает эту любовь. Но Илья ещё интуит, он легко подбирает музыку, а его брат Ростислав, наоборот, хорошо понимает ноты, и переводит на язык нот. Ростислав – скрипач, а Илья – гитарист, и ещё ударник (закончил именно по классу ударных, на этом направлении оказался не сразу, а волей случая), и теперь они с Ростиславом пробуют музицировать вместе, и прекрасно дополняют друг друга.

О сестрёнке Радомире – говорит с особенной нежностью Илья («такая девочка-девочка, маленькая принцесса…» и держит принцессину позу, если засыпает – то в позе спящей красавицы, с руками сложенными на груди). У Ильи – более распространённое имя, чем у брата и сестры, но оно ему вполне нравится, только вот за отчество он переживает. Он хотел бы, например, назвать сына в честь отца, но папа-то у него – Владимир Колчин!

О школе «СОлНЦе» Илья теперь тоже предпочитает особо не говорить: «Когда ваш проект только начинался, я очень хотел выговориться, рассказать про школу… а теперь, после всего, что получилось, я подумал, лучше это время потратить на рассказ о самом себе». Показательно, конечно. Илья только сказал, что в школах вообще, что в предыдущей, что в «СОлНЦе» - ему было

не очень понятно, зачем он учиться, для чего это всё. В этом смысле – обучение в вузе ему доставляет больше радости: он знает, что будет шить. Только всё равно, не решил до конца, будет ли заниматься только изделиями из кожи, или ещё трикотажем…

Я Илью помню класса с девятого, то есть с того времени, когда он ещё был звездой школы и супер-героем. Я пришёл в школу несколько лет назад. В аудитории шёл педсовет. А в корридоре – Илья и ещё несколько парней сидели на партах и играли песни, среди которых и наш репертуар – русский рок 1980-1990-х: Цой, Бутусов, Чайф, Чиж, когда мы учились в школе – мы пели в корридорах именно это! Дежавю захватило, я не знал ребят по именам, но задержался, и пел с полчаса с ними наши песни. Потом, во «вконтакте» нашёл его, поблагодарил: «Классно попели!» «Да, здорово!» Так началась наша приятельская переписка. И никаким унылым или особенно нелюдимым я Илью не помню, я помню его классным, собирающим вокруг себя стайки ребят, балладным рокером с гитарой.

- А ты в деда мороза долго верил?

- Я и сейчас верю! Вот верю что он есть… вообще, новый год для меня самый важный, самый волшебный праздник в мире, лучше дня рождения даже… и только в этом году я вдруг обнаружил, что под новый год никакого праздничного настроения уже нет, и сессия до 27-го, и заботы всякие… а ведь ещё в прошлом году, за две недели в моём сердце такой трепет, так ждал этого нового года.

- Но в деда мороза всё-таки веришь?

- Верю.

- И не для красного словца это мне сейчас говоришь?

- Нет! Где-нибудь он точно есть. Да я ему письма пишу до сих пор.

- Куда пишешь?

- Ну… в Великий Устюг! Надо же куда-то писать, ну вот, думаю, он там.

Я всегда писал ему письма. Раньше подарки просил, а сейчас просто пишу, рассказываю, как у меня дела, прошу ответить, но ответа, так и не получил…

- Ну и как дела?

- Да, хорошо, вроде…

- И шить будешь…

- И шить… да кто знает, может, я вообще мебельщиком стану!

- И гараж свой будет?..

- И гараж…

Однажды, когда мне было лет девять – в мире рухнула одна Берлинская стена. Но это я просто так сказал, ни к чему, к Илье это не имеет ровно никакого отношения… Это я опять – о своём, о детском.

- Я зарегистрировалась в тиндере (приложении в интернете для виртуальных знакомств, общения и поиска сексуальных партнёров – А.Б.), и, когда начинала общаться и меня спрашивали: «Чем ты занимаешься?» - я отвечала: «Я занимаюсь ВИЧ»… А, ВИЧ, ну всё, пока! Я заметила, что даже простые разговоры об этом пугают людей. И тогда я добавила информацию об этом в анкету в своём профиле. И лайков сразу стало на порядок меньше…

Это кусочек из рассказа Алины. Я только что расшифровал его по магнитофонной записи. Она не болеет. И все анализы у неё отрицательны. Просто однажды она пришла в группу поддержки ребят с ВИЧ-положительным анализом. И эта тема вошла в её жизнь. Стала важной частью его собственной истории… Я взялся рассказать эту историю. Ну, хотя бы попробовать.

Писать про Алину мне сейчас тяжеловато. Давно я должен был написать этот текст. Он относится к проекту, который я вёл в прошлом году, он касался школьников и выпускников школы «СОлНЦе». Потом - проект мне пришлось закрыть, из-за разногласий со школьной администрацией, но дети, успевшие меня узнать, продолжали писать, просить о разговоре, об интервью.

Это весьма симптоматично, конечно. Вот это чувство недоговорённости, невыслушанности – у многих современных подростков сильно. Даже в продвинутых, казалось бы, школах. В таких, где много говорится вслух и на линейках о свободе, о правах личности, о самовыражении… – дети не чувствуют себя услышанными.

После того, как мой проект закончился – я почти всем отказал в беседе для последующего очерка-портрета. Особенно школьникам (боясь сделать их заложниками нашего конфликта с дирекцией), но Алина – выпускница и взрослый человек (ей 21), она очень просила, и я согласился.

Мы поговорили. Очень хорошо. А потом я попал в цейтноты по своим основным работам (университет, и ещё некоторые мои обещанные статьи), потом я уехал в Португалию на неделю, потом происходили ещё какие-то события. В общем – разговор довольно сильно выветрился в деталях у меня из головы, только общее ощущение сохранилось. Дело тут ещё в том, что я, в отличие от многих моих коллег не веду запись на диктофон, и значит, могу полагаться только на свои блокнотные записи. При таких условиях – материал надо делать быстро. И вот сейчас – мы в состоянии карантина. Мы не можем встречаться. Мы заперты в наших клетушках-квартирах. И это само по себе стало такой метафорой нашей невыговоренности, стенок, барьеров, которые существуют между нами и самыми близкими, и прежде всего – нами и родителями. Сидение на карантине стало метафорой нашей зажатости, закрытости, наших комплексов, в конце концов.

И именно в эти дни я достал записи об Алине. Они оказались отрывочны. Сложно было по ним восстановить всю историю. И тогда я попросил её записать мне короткие монологи в виде аудиосообщений. И назвал ей те темы, которые помнил по нашему прежнему разговору и которые были мне важны…

Первой такой темой стали взаимоотношения Алины с матерью. Это такая сложная, интимная вещь, и не всегда знаешь, правильно ли вообще выносить это на публику, писать об этом, когда отношения с матерью не идеальные, а сложные… но это, пожалуй, самая важная её психологическая травма или проблема, то, с чем ей приходилось справляться, преодолевать. Что стало причиной некоторых её комплексов и особенностей характера.

И она теперь говорит об этом. Она научилась говорить о своих травмах. Может быть, потому, что её нынешняя деятельность связана с благотворительными программами помощи людям с диагнозом ВИЧ. Именно при общении с такими людьми как никогда важна искренность, важно уметь разрушить барьеры, научиться общаться, преодолеть свои комплексы, пойти на встречу другому человеку.

И вот Алина хотела дать мне интервью, чтобы как-то совершить это с собой, то есть преодолеть, или вернее – рассказать (теперь уже просто рассказать!), как она в жизни переборола свои комплексы, свою зажатость. Как ей было сложно, но она всё-таки преодолела! И как раз теперь, после всего, что она пережила сама – Алина готова к тому, чтобы общаться и помогать Вич-положительным людям, и сейчас она рядом с теми, перед кем судьба поставила сложный вызов.

Родители Алины развелись. Алина осталась с мамой. Развод – испытание для любой женщины. Часто детям при этом достаётся. Они становятся как бы заложниками той психологической травмы, которую пришлось пережить маме после развода. Часто такие матери становятся для своих детей довольно авторитарными родителями, начинают предъявлять требования, желают, чтобы их ребёнок был самым лучшим, первым, хотят через ребёнка доказать свою состоятельность, утвердиться.

У Алины развился синдром отличницы. Она мало видела проявлений любви от матери, но всякий раз хотела ей доказать, что она достойна этой любви, что она может быть самой лучшей. Где-то у меня ещё в записях (тех самых, нерасшифрованных, после разговора с Алиной) было, что – «самое первое сентября я встречала без мамы»… кажется, мама в тот день рожала. Младшего брата. Но Алина запомнила – первое сентября без мамы.

Когда мы с ней разговаривали в кафе, Алина рассказывала, что они с мамой довольно сильно уже отдалились друг от друга. Она много говорила о том, как ей в детстве не хватало материнской любви. Но сейчас на карантине – они вместе. «У меня с того времени, как мы с тобой разговаривали, много всего произошло… и сейчас я переехала загород, к родителям, и у нас нормальные отношения… но меня всё равно не понимают, я себя чувствую не в своей тарелке, я всё жду, когда закончится изоляция, чтобы ощутить себя свободной и нормальной, то есть иметь возможность делать то, что я хочу делать, потому что сейчас я нахожусь в таком, как будто замкнутом пространстве… я делаю только то, за что меня не упрекнут».

Подобные конфликты не раз описывались в литературе, обыгрывались в фильмах. Недавно я смотрел современный британский сериал «Конец этого грёбанного мира», там была похожая история. Но там кончилось очень плохо. Девушка, зажатая и закомплексованная после долгого третирования матерью-разведенкой, ответила чувством на первый же флирт с нею (причём грязноватый) взрослого мужчины, преподавателя, оказавшегося сексуальным преступником, а вскоре – сама сделалась убийцей…

Здесь нет почти никаких аналогий, да и не может быть. Просто фабула первого конфликта похожа: мать после развода осталась воспитывать дочь… И что там вообще происходит между ними? Какие сложные отношения? Как это отразится на дальнейшей судьбе девочки? Какой она вырастет. Чаще всего уж всё как-то устаканивается. Такого ужаса, как в том сериале, в большинстве случаев не происходит. И у Алины, слава Богу, ничего такого не случилось.

Да и как я могу судить? Не был я в доме у Алины во время её детства, и с мамой не разговаривал, к тому же есть у неё отчим, который в детстве буквально задаривал подарками. Просто, часто бывает так, что, если те затыки, которые происходят в воспитании, не находят какого-то хорошего выхода, то находится что-то другое, не такое хорошее, какой-нибудь узкий лаз, а куда он ведёт – порой трудно предугадать.

Алина в итоге справилась, но сложно было, и всяко было, какое-то время – проблемы с алкоголем (тогда ведь ещё подросток совсем!), но сейчас всё это позади. Она умеет работать. Она твёрдо стоит на ногах. И ещё – она прекрасный организатор. Она смогла не забросить, но проявить свои хорошие качества. И пожалуй, самые важные события, которые ей помогли справиться со всем, случились с ней в период учебы в школе «СОлнЦе». Ну, может, это просто совпало. Просто – подростковый возраст – это то самое время, когда всё решается.

Иногда важными для человека оказываются события с виду, со стороны кажущиеся незначительными… «Однажды я в коридоре пересеклась с Сомовым (учитель физики в школе «СОлНЦе» - А.Б.), он подошёл так, приобнял ласково и сказал: «Алина, знаешь, физика – это не твоё».

Помнит ли сам Сомов сейчас, что когда-то он ей так сказал? Представляет ли он, что эта простая фраза имела для Алины такое важное значение? Ведь до этого она не просто думала, что физика – это её, а что прям «её её», она два года увлекалась физикой, она, ребёнок, мечтала поступить в МФТИ, на физику. Она – девочка с «синдромом отличника», пытавшаяся доказать маме, что она лучшая, а не просто так. И вот такая она – выбрала физику, и учила её. И с физикой оказалась в математическом лагере «Квант» при университете, с которого начался её путь в школу «СОлНЦе». Ей было так важно. Не просто даже «физика», а что она будет первой, лучшей… и вдруг: физик Сомов приобнял её и сказал: «Знаешь, Алина! Физика – это не твоё!»

И так он ей это сказал, с такой какой-то, видимо, доброй интонацией, что она… может быть не сразу, не в ту же секунду, но она – поверила: «да, физика не моё». Она неожиданно освободилась в этот момент… Она вдруг поняла, что не должна больше быть первой в физике, лучшей в физике, вообще, с кем-то постоянно соревноваться. Она раньше – так старалась. Так хотела доказать себе (а может быть, маме), что она лучшая. Как будто, если она не будет лучшей в физике, то она недостойна любви, и вдруг поняла, что она может быть просто самой собой, что человек и сам по себе заслуживает любви. Вот и всё.

Не со всеми получается так. Тут очень зависит от ребёнка, от его темперамента, и от учителя, от того, как он скажет и когда – своё слово. Например, известный же анекдот (кажись, взаправдашний), что школьный учитель физики как-то сказал Эйнштейну, что никогда тот не будет шарить в физике, а вышло всё наоборот!.. А скольких детей подобный совет-приговор «ты никогда не станешь тем-то и тем-то…» может, наоборот, расстроить, вогнать в ступор, запросто можно такими словами и убить талант. Так что всяко бывает.

А тут случилось чудо! И эти слова учителя, сказанные Алине, оказались ровно тем, что она хотела услышать! «Алина, физика – это не твоё… твоё – это… вот психологом быть, наверно, да?.. В такую область пойти…».

- И сейчас, - говорит Алина (расшифровываю по аудиозаписи), - прошло время с той встречи, и я понимаю, что он был прав, потому что я познакомилась с людьми, прекрасными, и поняла, что мне нужно уйти в другую сферу, но я хочу уйти в область медицинской психологии, попробовать, по крайней мере.

Алина умела мобилизоваться. С детства. Умела быть активисткой. Отличницей. Иногда через силу. А потом, в старшей школе, освободившись раз, она как бы глотнула через край этой свободы. Она отпустила себя. Она как бы отдалась этому чувству вольности, чуть-чуть опьянела. От этого нового состояния. А потом и в буквальном смысле – старшими школьниками они уже выпивали в компаниях. «Мама до сих пор считает меня алкоголичкой». Но это не так, и никогда не было совсем так. Это, конечно, были годы, когда она утверждала себя в своих глазах, стремилась почувствовать, ощутить себя самостоятельной личностью.

Сейчас она спокойно и нормально об этом говорит, со смехом. У неё за плечами уже хороший опыт. Она много работала, она пробовала жить в Москве со своим молодым человеком, а это отдельный и сложный вызов. Она любит дисциплину и порядок. Вдруг обнаружила в себе и материнские черты: например, её мама – бухгалтер. «И я тоже люблю это, делать расчёты, и чтобы потом – сходилось». Она ещё проявляла интерес к работе в полиции, и среди её друзей – есть несколько молодых ребят-полицейских, как она уверяет, честных и патриотов своей профессии, несмотря на то, что многие изъяны профессии они тоже понимают, но стараются служить достойно. Этот мир для меня неведом почти, да и намеренно я дистанцируюсь от него, но с интересом слушал Алину, как они жили вчетвером, двумя парами, в квартире, где оба молодых человека – полицейские, как это вообще быть девушкой работника полиции… рассказывала, как она сама шевроны к форме нашивала…

Это отдельная большая тема, и я её почти не касаюсь, только упоминаю, чтобы показать, что, несмотря на тот подростковый «глоток свободы», вот эта «закваска порядка», и эти увлечения техническими и числительными дисциплинами (то ли физика, то ли ещё бухгалтерский учёт) – есть в ней, и как-то по-прежнему организуют её личность.

В детстве – она получила и свой первый опыт борьбы с несправедливостью, борьбы за правду. Она пыталась спасти экопосадку (деревья, лесополоса) на родной улице Вагапова. Ей было лет 12, она была классе в шестом. То есть ещё в старой школе, до «СОлНЦе». И она помнит, как остро испытала чувство несправедливости от того, что происходит. Что её, маленькую девочку, взрослые люди собираются сейчас лишить её леса.

Закончилась история в целом плачевно. Лес отстоять не удалось. И там сейчас понастроены многоэтажки. Маленькая Алина тогда сделала научно-творческую работу, доказывающую необходимость спасти лес, не уничтожать его. Что ещё может маленькая девочка? Но это было её собственное усилие. И эта борьба за лес стала ещё одним событием её духовной жизни. Потом она послала эту работу на конкурс и даже получила какую-то грамоту. И здесь, пожалуй, закладывались зёрна ещё одного её таланта – организаторского: в 16, 17, 18 она с товарищами уже организовывала большие музыкальные концерты, рок-мероприятия. А сейчас – она организует крупные акции в помощь людям, с диагнозом ВИЧ.

Я уже давно и долго пишу этот текст. А между тем, к главной её теме так и не подошёл. А ведь это – люди, получившие страшный диагноз, диагноз-приговор, и в какой-то момент оказавшиеся с ним как бы наедине в тёмной комнате. Не сразу ведь находятся силы жить поле такого, не сразу находятся какие-то организации помощи… а первое время ты чувствуешь себя изгоем, чувствуешь, как все сторонятся тебя…

Алина однажды пришла в одну из организаций помощи таким людям и узнала их поближе. И в общем, весь этот долгий предшествующий рассказ про Алину – рассказ про то, как она сама, без всякого ВИЧ, тоже могла оказаться одинокой, непонятой, зажатой. И сложные отношения с матерью (которая, на самом деле, конечно, любит свою дочь, но они так и не смогли выстроить отношения на взаимопонимании и не научились полностью доверять друг другу) – эти отношения могли превратить её в замкнутую, закомплексованную девочку. Но она справилась. Потому что всё-таки были в её жизни люди, которые ей помогли. И вот теперь – такие люди, она знает (она увидела, познакомилась, приняла ситуацию близко к сердцу) нужны этим людям с ВИЧ, среди которых ведь и много детей! И она пошла на разговор со мной не только рассказать про себя, и немножечко про школу «СОлНЦе», но и про этих, новых в своей жизни людей. Им нужна помощь! Но многие обыватели, простые граждане, услышав слово «ВИЧ» - бегут, как от огня.

Я уже говорил, что самой Алине – помогли. При таких непростых отношениях с мамой – важнейшую роль сыграли друзья. В лагере «Квант» она познакомилась с Катей Белозёровой. Та была старше на несколько лет, возраста пионервожатой, если так понятно! И она стала заниматься со школьницей Алиной. Именно Катя готовила её к поступлению в школу «СОлНЦе», по интернету вместе они решали сложные задачки. По физике и математике. Алина признаётся, роль Кати в её жизни – огромна. Она и старшая подруга, и наставник, тот человек, который просто был рядом. Как важно иметь такого человека!

Алина поступила в школу «СОлНЦе». Мать сначала поддерживала, а потом – была уже против. Странная какая-то школа. Но Алина настояла. Долго хотела она доставить маме удовольствие, чтобы та ею гордилась, но при этом было в её характере и много своего, самостоятельного. И всё это в ней боролось. Сейчас она выросла и смотрит на брата. И в тех отношениях между мамой и братом – угадывает много, что было и у неё. Только у брата совсем другой характер. Вот этого испытания свободой, которая стала в итоге важной частью её, её личности – у брата не было. У брата в его жизни не появилось пока альтернативы, вот этого варианта со свободой, а есть только довольно жёстко контролирующая всю его жизнь мама.

И опять же приходится сказать – я не знаю ни мамы, ни брата. Говорю только с Алиной, моей героиней. И не могу оценить адекватно тех отношений, что есть сейчас в этой семье. Просто в жизни самой Алины случился этот момент свободы, который стал и её испытанием, и её стержнем.

Испытанием – потому что (как я и говорил уже) свободы в какой-то момент стало много, и она немного ошалела от неё, а потом – это стало её стержнем. Научило её самостоятельности, принимать самой ответственные решения и освободиться от давления общества, когда не она, а другие решают какой ей быть.

Она попала в школу «СОлНЦе» в тот момент, когда ещё оканчивалось её становление. Необычная школа пробивала себе дорогу. Директора Шмакова, прежде триумфально возвращённого из Финляндии, сначала поставили было руководителем престижного лицея, а потом – когда выяснилось, что фигура он весьма неудобная, стали разными способами из лицея вытеснять. На волне этой борьбы и возникло «СОлНЦе» как новый альтернативный проект, куда вслед за Шмаковым ушла часть коллектива и учеников. Они делали первое время такую школу-семью, союз единомышленников, нужны были сильные натуры, и… свободные, активные ребята, готовые бороться за свои идеалы. Алина не была из самого первого поколения, но она зацепила эту волну.

И её переходный возраст, освобождение от диктата мамы (который больше, я думаю, существовал у неё внутри, как этакий самодиктат – ей хотелось понравится маме), это её состояние совпало с «переходным возрастом» самой школы «СОлНЦе», который сейчас (несколько лет спустя, когда я пишу этот текст) давно пройден этим учебным заведением.

Во время учёбы в старших классах, уже пробуя себя в качестве организатора концертов, нашла Алина себе новую и настоящую компанию – любителей и профессионалов настольных игр и ребят из магазина «настолок». По многим основаниям это ей подошло: было тут и общение по интересам, и что-то от «бухгалтерства» и математики – когда ты что-то делаешь, а оно – сходится! Это оказался очень тесный и хороший круг ребят. И в конце концов, эта среда для неё перевесила ту, которая сложилась непосредственно в школе «СОлНЦе», хотя именно через «солнцевских» она и оказалась там впервые.

Вот такими пунктирами – я заканчиваю описание той борьбы, которую вела Алина за становление своей личности… уже после совершеннолетия она, наконец, познакомилась и с отцом, и нашла в его новой семье много той любви, которой ей не хватило у матери. И всё же, всё же видишь – с мамой, при всей сложности отношений, её связывают очень много нитей. Мама – самый главный и самый сложный человек в её жизни. И в это «испытание свободой» она ринулась, пытаясь именно как-то уравновесить отношение со своей мамой и почувствовать себя самостоятельной. И она смогла, хотя путь был не гладок. Но теперь, став собой, она порой всё же замечает в себе что-то от мамы, от её характера, темперамента, либо вот эту унаследованную «любовь к бухгалтерии».

Что же такое для Алины вся эта деятельность по помощи людям с диагнозом ВИЧ или СПИД? Я думаю, это ещё и способ отрефлексировать свою жизнь и возможность приложить тот опыт, который она пережила сама, в этой новой для себя деятельности...

Но сначала были музыкальные концерты. Максим Матвеев – ещё одна личность в её жизни, очень молодой ещё человек, лет 23-24, сын преподавателя школы «СОлНЦе» и организатор школьных лагерей; он же – устроитель турниров по настольным играм и тренер по «настолкам», и он же автор проекта «Аккорды жизни» - музыкальных и благотворительных концертов. Один из ярких молодых культуртреггеров, но я не уверен, что казанские СМИ уже успели его по-настоящему заметить. Как видно из того краткого перечисления родов его деятельности, которое я привёл, у Алины просто не было шансов пройти мимо Максима и не оказаться в его орбите. Она включилась в дело. И вот – она уже в первых рядах. Она – активист и организатор. И вскоре уже сама вышла на первые роли в этом проекте.

Там же собралась их нынешняя команда – Алина, Оля и Артём, все – связаны со школой «СОлНЦе», и про Артёма – долгое время бывшего вольным слушателем, а потом всё же не принятого в «СОлНЦе», я должен был тоже писать в рамках своего очеркового цикла. Артём был ещё моим квартирантом. Очерк про него также пока не написан. Там я пытался изучить, въехать в тему – каково это: быть отчисленным, непринятым. Главное событие его жизни, когда он, в Зеленодольске подошёл к дверям своей старой школы, и вдруг увидел, что в списке принятых в 10 класс его фамилии нет… И потом началась его эпопея со школой «СОлНЦе», куда его тоже не взяли, но не взяли после того, как он больше года проходил там «вольником»… Школам часто нет дела до тех, кого они выкидывают. Ну и понятно же, у них и без того много о ком есть переживать. Но судьбы подростков, их траектории ломаются, невидимо для многих… Я пишу об этом сюда и коротко, ибо не знаю уже, смогу ли теперь написать отдельный текст об Артёме.

Но и потому – что это тоже рифмуется с темой ВИЧ-положительных. Особенно, подростков с таким диагнозом. Их как бы вычеркнули из списка. Общество молчит. Алина рассказывала мне о многих талантливых ребятах… «У меня всё переворачивается, когда я слышу или узнаю, что обижают людей с ВИЧ, многие из них – просто носители (*здесь Алина, прочитав предварительно текст моей статьи, оставила такое примечание: «Если у человека ВИЧ, то он в любом случае болен им, просто те, кто принимают терапию, проживут до старости и со временем у них наблюдается неопределяемая вирусная нагрузка. А если у них неопределяемая вирусная нагрузка, то и заразить они никого не могут» - А.Б.), они такие же люди, просто сидят на таблетках… с ними можно здороваться за руку, можно обниматься, целоваться (Sic!), от дружбы с ними нельзя заразиться… основная проблема – это молчание, и такая молчаливая дискриминация. И люди не слышат. Мы проводили вечеринки, где сделали несколько десятков тестов на ВИЧ (все оказались отрицательные), и все были там вместе: ВИЧ-положительные, ВИЧ-отрицательные, и не было никакой разницы, было так здорово!.. Мы придумали привлекать стендап-комиков для разговора о ВИЧ… И я рада, что вышел фильм Дудя на тему ВИЧ!».

Она говорила, говорила… я чувствовал, что всё это не вмещается в текст про Алину, что нужен другой большой материал, что нужно прийти в этот центр. И что отдельная тема – это именно дети с ВИЧ-диагнозом, подростки с ВИЧ. Это та тема, на которую я хотел бы написать большой материал. Но вот сейчас – передо мной другая жизнь, другая личность, вот она, Алина, молодая девушка, у которой - своя жизненная траектория, достойная отдельного разговора: и эти отношения с мамой, и отношения со школой, и то, как она выходила победителем из этих сложных духовных и психологических испытаний. И то, какой она пришла в эту деятельность – помощи людям с диагнозом ВИЧ…

В ту, другую статью, которую, может быть, я напишу однажды – о детях с ВИЧ – историю Алины, пожалуй, не вставишь в полном виде. А мне кажется, стоит людям её услышать, тем более, что Алина сама пришла с ней ко мне…

- Сейчас у меня уже всё хорошо. В режиме самоизоляции мы продолжаем общаться с нашей группой поддержки людей с ВИЧ, проводим видео-конференции, обсуждаем и готовим будущие мероприятия. Я живу! По-настоящему!

P.S. По поводу поцелуев, посмотрел, что пишут эксперты, вот обычный комментарий: «для передачи ВИЧ биологические жидкости ВИЧ-инфицированного (с концентрацией ВИЧ достаточной для инфицирования – это кровь, сперма, вагинальная, ректальная жидкости, эякулят, грудное молоко) должны иметь прямой контакт с кровотоком. Слюна, однако, таковой биологической жидкостью не является. В ней концентрация вируса недостаточна для заражения». Так что, да, целоваться можно, риски такие же, как при поцелуях с людьми без этого диагноза.

P.P.S. Далее – текст про Кирилла, он не учился в школе «СОлНЦе», но интервью наше состоялось с ним с подачи Алины, героини только что прочитанного вами очерка.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности