Павел шмаков. Невыносимый гений

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 5 из 11Следующая ⇒

Майя!..

*Этой школе нужен судмедэксперт! Им будет Майя…

Писать цикл – это и испытание, и бесценный опыт не только для героев, но и для самого журналиста. Очень необычные чувства испытываешь, когда вот только что ты интервьюировал тихую девочку, которая молчит больше, чем говорит, а сейчас – другую девочку, почти ровесницу той, но которая за свои убеждения готова идти с флагом, которая, будучи в Москве, уже участвовала в оппозиционном митинге…

- Всего один раз, чтобы просто почувствовать атмосферу митинга… Но у нас на митингах нашей оппозиции мне часто не хватает конкретной программы. Ну да, Навальный, снимает квадрокоптерами дома богатых коррупционеров, и это бывает прикольно посмотреть, но больше-то он практически ничего не делает. Я бы с удовольствием поучаствовала на митинге против домашнего насилия. Тем более недавно как раз было окончательно предъявлено обвинение сестрам Хачатурян…

Из новостей от 3 декабря: Сестрам Хачатурян предъявили обвинение в убийстве своего 57-летнего отца Михаила группой лиц по предварительному сговору. Защита утверждает, что девушки действовали в рамках необходимой самообороны после многолетних истязательств, побоев и даже сексуального насилия со стороны их отца. Дополнительная экспертиза подтвердила, что насильственные действия Хачатуряна нанесли тяжкий вред здоровью его дочерей.

Я бы не хотел, чтобы по этому вступлению, вы подумали, что Майя («девушку с флагом» зовут Майя и она учится в 9 классе школы «СОлНЦе») – человек митинговый, вон же она говорит: была всего один раз, чтобы просто почувствовать атмосферу, научиться приходить на митинг. И даже сожалеет она, что оказалась на одном из обычных митингов оппозиции. Потому что выходить надо за то, о чем действительно волнуется твоя душа. Вот против домашнего насилия и в защиту сестёр Хачатурян – она бы вышла. Это точно.

Создать карусель

* * *

Майя училась читать по комиксам «Винкс». Как пишет «википедия», в основе комикса и одноименного мультсериала «лежит история юной девушки Блум, её поиски правды о своём прошлом и о том, что случилось с её родной планетой и настоящими родителями. Узнав, что у неё есть волшебные силы, Блум поступила в школу для фей и вместе со своими сокурсницами основала команду под названием «Клуб Винкс», чтобы вместе сражаться со злом».

В 5 лет Майя уже знала значение слова «парадокс» (увидела в этом комиксе).

А когда ей было года 4 – мама читала ей «Гарри Поттера». И Майя даже писала фанфики по нему. «Фанфик», поясняют словари – это жаргонизм, обозначающий любительское сочинение по мотивам популярных оригинальных литературных или кинопроизведений.

Майю раздражает, когда её нынешнюю школу «СОлНЦе» сравнивают с Хогвартсом, школой волшебников из «Гарри Потера»… кстати, забавно же: в четыре года мама прочитала ей про школу юных волшебников, а в пять лет она сама уже училась читать на комиксе про школу фей, где выучила слово «парадокс» и узнала историю про девочку, которая была за правду и которая собрала команду из своих одноклассниц. «Мы – это то, что мы читаем и смотрим», - пожалуй, нельзя эту фразу принимать и использовать слишком буквально и топорно, но во всяком случае, проекции от этих произведений на жизнь и убеждения самой Майи получаются весьма убедительными.

В общем, сейчас я буду говорить про взгляды Майи на концепцию школы. Это такой трудный кусок в очерке, поэтому надо сосредоточиться. Но это – важный для неё самой кусок. Как мы только что заметили: с раннего детства пространства волшебных, необычных школ входили в её мир, то есть, это началось задолго до «СОлНЦе», а были ведь ещё в её жизни и скаутинг, и «школа Хабенского» для начинающих актеров, тоже, своего рода, волшебные образовательные детско-взрослые сообщества. А ещё, Майя — биолог. А школу ведь можно сравнить с организмом! Она и сравнивает! В общем, она смотрит на «СОлНЦе» и как специалист по волшебным школам с более чем десятилетним стажем, и как учёный-анатом (анатомия – её любимый раздел биологии). Смесь – гремучая, я вам скажу!

* * *

Значит, на чём мы остановились? На том, что Майю раздражает, когда школу «СОлНЦе» сравнивают с Хогвартсом. Потому что это всё-таки совершенно разные школы, со своими ценностями, и директор Павел Шмаков – не Дамблдор. Майя защищала именно Дамблдора и Хогвартс, их самость, их многолетнюю историю и труд, слишком важные, чтобы можно было просто так их смешивать с другими, даже хорошими школами. Хогвартс – отдельный и особенный, и совсем не похож на «СОлНЦе», как и каждый ребёнок не похож один на другого, и вообще, каждый человек.

Майя – противник школьной формы. Недавно в «СОлНЦе» ввели не форму, нет, но правило: «белый верх, черный низ», и то, на один день – четверг. И Майя в общем, понимает даже зачем это нужно, но считает эту меру неэффективной (об этом ещё поговорим), но вот же, в Хогвартсе – школе из «Гарри Поттера» – есть форма, и Майя, после нескольких сомнений и раздумий вслух (ну она же явный противник!) вдруг всё-таки говорит, что в Хогвартсе согласилась бы и на школьную форму, ну потому, видимо, что там это связано с ценностями школы… Хогвартс, не смотря на то, что волшебная, но старинная и классическая школа со своими традициями. Так она описывается в романе.

Наверное, здесь важно, что форма в Хогвартсе не просто предписана инструкциями или навязана взрослыми, это что-то сопряженное с общим стилем, образом, идеалами школы, что-то, что мы все вместе исповедуем (то есть: и дети, и взрослые)...

Короче, каким-то образом форма делается важным атрибутом для самих учеников Хогвартса… а в обычных школах дети зачастую не понимают, и не могут толком объяснить, зачем нужна форма? Пожалуй, что-то похожее в отношении с формой существует лишь в скаутском движении. Участию в скаутинге Майя посвятила лет 8 своей жизни, пройдя все стадии, от волчонка до ровера, и даже программника… это всё скаутские стадии так называются, каждой из этих стадий соответствует разная форма, нашивки и способы завязывания галстука.

* * *

На одном из скаутских сайтов я прочел об этом: «Пришедший в скаутинг ребенок в 5 лет становится бобренком, в 7 - волчонком или белочкой, а в 10 он уже готов к тому, чтобы дать скаутское Обещание и полностью принять скаутинг как образ жизни». Дальше по возрастающей в скаутской иерархии идут всяческие инструкторы, мастера, а ещё есть роверы, «такие скауты, которые в силу каких-то причин не имеют возможности или желания заниматься с волчатами. Они также не хотят заниматься какой-либо руководительской работой, но и не хотят покидать скаутинг». В другом месте пишут так: «Роверы или старшие скауты – это скауты в возрасте от 15 и до 18 (в среднем) лет. Это как раз те ребята, которые уже выросли из скаутов, но еще не стали руководителями отрядов или инструкторами <…> они являются настоящими исследователями, первопроходцами и организаторами скаутских мероприятий».

Вот, Майя была ровером, и даже организатором скаутских мероприятий («программником»), а потом… ушла из скаутинга, постриглась и покрасила волосы в фиолетовый цвет.

- Старшие скауты учат младших. Это часть системы. Они учат их правильным, добрым делам, говорят, что можно, а что нельзя делать… В детстве тебе говорят: «Будь хорошим», а потом ты вырастаешь, и тебя как бы впускают в тусовку «больших», взрослых… и оказывается, что в тусовке можно делать всё, и они сами делают всё то, что запрещали делать маленьким. И это такое…

- Лицемерие?

- Ну да, можно так сказать!.. Я хотела постричься и покраситься. Мои друзья-скауты – все меня отговаривали. И я такая думала, «ну ладно… да, наверное, они правы, мне не пойдёт». И вот, когда я решила уйти окончательно, когда я поняла, что все мои эмоциональные связи с ними порваны – тогда я подумала: а почему бы и нет?

И она постриглась. И покрасилась. В фиолетовый цвет.

* * *

В одном из очерков этого цикла я писал о мальчике Ростиславе, тоже скауте, и тоже покрасившем волосы в фиолетовый… Так вот у Ростика – цвет светло-фиолетовый, почти белёсый, а у Майи – тёмно-фиолетовый, цвета чернил, какие выпускают в океане головоногие моллюски, какие-нибудь кальмары и каракатицы, надеюсь, она на меня не обидится за такое сравнение, она же любит всяких необычных, и пугающих животных, и я, когда сравниваю – сравниваю комплиментарно: мне тоже нравится такой цвет, контрастный, вызывающий.

В четыре года Майя слушала Гарри Поттера.

В пять – узнала слово парадокс.

Лет в 11 поступила в «СОлНЦе». Уже в пятом классе впервые спросила учительницу по биологии: «А когда у нас будет анатомия?»

Лет в 13 – написала исследовательскую работу про русский мат.

Лет в 14 – пришла на бал с дресс-кодом под XIX век в мужском костюме а-ля Жорж Санд, и выкрикивала феминистские лозунги о женском равноправии.

Лет в 15 выигрывала олимпиады по биологии и впервые приняла участие в митинге и в одиночных пикетах в поддержку сестёр Хачатурян.

Она не любит лицемерие. Она любит медуз и лягушек. Медуз – за то, что они страшные и красивые. А лягушек – не пояснила за что. Она хочет быть судмедэкспертом.

- Мне нравится человеческое тело, не только живое, но и мертвое. Что можно при вскрытии, исследовав органы, всего его прочитать, понять, как жил этот человек.

«Лягушки»… «судмедэксперт» - ну конечно, это Базаров! Главный борец с лицемерием в русской литературе, персонаж повести И. Тургенева «Отцы и дети», проводивший, как известно, опыты на лягушках. В моей журналистской голове всё соединилось.

* * *

Забавно, что сейчас в школе «СОлНЦе» учится пока что в вольных слушателях мальчик, который тоже исследовательски интересуется темой русского мата, причем пришёл он к этому наблюдая не за людьми, и даже не за лягушками, а за своими морскими свинками, у которых обнаружил звуки, которые счел эквивалентом мата у человека.

Но у Майи было не так, тема мата для неё сугубо человеческая. Она поступила в «СОлНЦе», но связей со своей старой школой не прервала, и вот она приходила в свою старую школу и сначала просто наблюдала.

- Мы просто оказались такие разные дети, мы даже думаем с ними по-разному… Я училась в школе для «мажоров», и там они такое большое значение придавали «упаковке», причём и дети, и учителя, обсуждали, например, у кого какие родители: «Мой папа – депутат Кировского района» и всё такое, а здесь, в «СОлНЦе» всё это настолько никому не нужно, здесь мы говорим, ну не скажу даже, что о более высоких вещах, мы можем говорить, конечно, и о нашей обычной жизни подростков, но мы именно говорим о чём-то живом, настоящем. Замечательно ещё, что когда человек приходит в школу «СОлНЦе» из обычной школы, то очень быстро эта «упаковка» с него слезает. В обычной школе больше стресса, а здесь не нужно никого из себя строить.

Ну и вот мат, я просто заметила, что там, в моей старой школе, мата было гораздо больше, чем здесь, в «СОлНЦе», и однажды я просто начала считать. После каждого употреблённого в разговоре матерного слова ставила в тетрадке палочку. И в старой школе, и здесь.

Понятно, что это как раз связано с «упаковкой», они, употребляя мат, сами себе казались более крутыми, а здесь этого просто не нужно. Но основная моя гипотеза связана не с этим.

Зачем вообще нужен мат? Он помогает при боли или моментальном стрессе, как такое мгновенное средство. Например, когда ударишь себя молотком по пальцу и выкрикиваешь нецензурное слово. Мозг наш воспринимает его как табуированное, как такое сильное средство, и реагирует на него, мобилизуется, это помогает справиться с болью, стрессом. Но когда мы начинаем на мате уже просто разговаривать, то этот «лечебный» эффект пропадает, и для мозга эти слова становятся уже просто словами обыденной речи.

Исследование Майи про мат – одна из самых известных в школе, связанных с ней, история, наряду, например, с её приходом на бал в мужском костюме. Павел Шмаков на многих собраниях приводил эту её работу в пример, и потом часто просил её читать лекцию про мат, скажем, шестиклассникам, которые вдруг начинали материться. Говорят: помогало, и эта пагубная тенденция постепенно сходила на нет.

А что касается феминизма и мужского костюма – то ей особенно приятно было заявить о своих убеждениях на балу XIX века, то есть столетия, когда женщин заставляли надевать тугие корсеты, несколько слоёв юбок. Но и не только в одежде, а в целом, положение женщин в обществе было очень далеко от равенства. Женщину тогда порой воспринимали почти как вещь.

Когда Павел Шмаков на своей страничке поздравил женщин с 8 марта, как с днём нежности, красоты и любви, Майя оставила гневный комментарий, потому что этот праздник – не про это, а про равноправие женщин и борьбу женщин за свои права. Но в такие же дискуссии она вступает и со сверстниками. Ей не нравится, например, что мальчишек воспитывают по принципу – «не будь как девчонка», и само это и ему подобные выражения. То есть с девочкой ассоциируется обязательно слабость, если слабый – значит девочка. А если мальчик выказывает признаки слабости – то он «как девочка», и он не имеет право на слабость сам по себе.

Она долго спорила об этом с одним своим другом, у которого в лексиконе много было подобных выражений, по сути, спорила с этими стереотипами и гендерным неравенством, которые всё ещё существуют в нашем обществе. И друга она смогла убедить, и она очень рада, что вот это маленькое, но конкретное дело у неё вышло. Она любит конкретные цели и результаты. Но самое интересное, что в детстве она тоже выражалась таким образом, как этот её друг вначале.

Недавно она нашла свои детские письма и убедилась в этом, и было в её тогдашнем лексиконе даже столь ненавистное ей сейчас слово «баба». Ну это прямо как мат в школе для мажоров. Хотелось быть крутой в обществе. А крутой – значит, не как «баба». Майя отучила себя от этого мата…

* * *

- Кстати, мата было больше у первых выпускников «СОлНЦе».

Мы подошли с нею к проблеме «что случилось два года назад». Многие ученики, да и учителя признаются, что два года назад в «СОлНЦе» случился какой-то кризис, и всё стало немного по-другому…

- Два года назад выпустился последний выпуск, который был в «СОлНЦе» со дня основания школы. Тогда они были семиклассниками, они застали всё это становление. И да, вот у них было больше мата, но и больше свободы, с которой, на самом деле, не все справлялись… а потом – они ушли. И передачи традиций как-то не произошло. Будто какая-то ниточка порвалась. Мы уже оказались совсем другие.

Мы были первым набором пятиклашек. И когда Шмаков нас набрал – ведь практически все были против того, чтобы в школе были пятиклассники, никто не знал, как с нами работать. Да и набирали нас не по какому-то принципу или результатам, а как-то хаотично, просто всех, кто по каким-то причинам не вписывался в обычные школы.

И мы вышли такие разные, и чего только не было в нашем классе, и мы так поначалу трудно сосуществовали все вместе, а главное, мы были очень сепаратно, отдельно от остальной школы. И эта атмосфера в школе потом продолжалось почти до конца 6 класса, когда вдруг началось всё меняться, мы повзрослели что ли…

Вот это: «передачи традиций как-то не произошло» - главный, пожалуй, вердикт Майи. Суть, то, что есть в «Хогвардсе», но нет в «СОлнЦе», ну или не было два года назад. То есть смена поколений, от тех детей, кто был в школе со дня основания, до нынешних – оказалась таким кризисным моментом в школе.

Впрочем, как в скаутинге она тоже не хочет, там старшие – обязаны учить младших, но эта «обязанность» привела к формальности и лицемерию. Однако вот: она констатирует разрывы поколений в «СОлНЦе».

- Раньше школа была как бы вся вместе. Границы между классами были довольно условны. А сейчас – все разделились по классам. И мне, например, хорошо внутри класса, и не очень нужно общаться с кем-то ещё. И это, конечно, усилилось, после того, как возникло это новое здание. Раньше-то мы ютились, но были все вместе.

* * *

Вот отрывок из ещё одного научного исследования Майи под названием «Аутоиммунные заболевания»:

- «Аутоиммунные болезни – это такие заболевания, при которых иммунитет организма мобилизуется против роты клеток или тканей собственного организма»

Вообще, быть организмом - очень непросто. Внешняя среда – агрессивное место. И чем моложе организм, тем уязвимее он к атакам внешней среды. Спасает его прекрасное слово под названием «иммунитет». Под этим словом скрывается великая сила, готовая биться за жизнь организма до конца.

Удивительная ирония жизни, что клетки-защитницы позволяют организму жить, но они же могут его уничтожить или модифицировать до неузнаваемости.
В норме, клетки иммунитета борются с различными патогенами. Это ребята, которые хотят навредить организму. Чаще всего поживиться и в итоге убить. Но бравые иммунные войска всеми силами не дают им это сделать. Можно атаковать антителами, можно судиться, можно устраивать митинги. К разным патогенам нужен разный подход. Пока иммунитет работает в таком режиме, то все хорошо.

Но иногда происходит что-то странное, и иммунные клетки начинают атаковать сам организм. Живет себе клетка, синтезирует белки или, например креативные идеи, чтобы разнообразить жизнь в организме. А иммунитет вдруг решает, что она опасна для организма, или дефектна (их иммунные клетки тоже убирают) и атакует ее! Клетка вроде была здоровая, а иммунитет от нее избавился. Как-то жестоко, но ему виднее. Одна клетка для организма значит мало. Но вдруг иммунитет решит, что пора избавиться ото всех подобных клеток? Вроде не самая важная у них функция. Главные-то те, кто синтезирует полезные для организма вещества. Победы в олимпиадах, например, очень полезны организму. Или хорошая учеба. А внутренняя среда организма – это конечно важно, но он и без нее проживет. Или адаптируется к дефициту креатива в ней. Когда иммунитет поступает так, то наступает аутоиммунное заболевание. Это на самом деле очень страшно, ведь собственные преданные войска вдруг атакуют своих же мирных жителей!

Пожалуй, это самое прозрачное, и при этом выстраданное высказывание Майи о школе «СОлНЦе». Вообще, быть школой – очень непросто. Школа как организм, а внешняя среда – агрессивное место. И чем моложе школа, тем уязвимее она к атакам внешней среды. Спасает иммунитет, постепенно, вырабатывается он и у школы. Но иногда происходит что-то странное… И страшно, если жертвою иммунного процесса становятся свои, если вдруг это приводит к дефициту креатива в школе.

Главное качество Павла Шмакова, влияющее на школу, которое Майя отмечает – его стихийность. Он сегодня так, а завтра по-другому. И даже с этим чёрно-белым четвергом так (день «формы» в «СОлНЦе»): кому-то он сделает замечание, а кому-то нет. Кого-то за джинсы отправит домой, а у кого-то пропустит, и может не заметить, например, какой-нибудь модный синий свитер, к разным людям тут разное отношение.

Вот, если суммировать: «Хогвартс» - старая школа, а «СОлНЦе» - молодая, у «Хогвартса» традиции, в «СОлНЦе» - спонтанность, стихийность… причём проблемы с передачей традиций есть и учеников, и у директора. Хотя стихийность иногда, и напротив, может, содействовать креативу, и сама по себе стать традицией, ну просто школа «СОлНЦе» живёт и выстраивает себя иначе, чем «Хогвартс», вот и всё. Да, есть проблемы, и есть у школы «аутоиммунные заболевания», и вот эта сепаратность, разъединённость классов, чего раньше не было, но в своём-то классе Майя счастлива. Прошедший и предыдущий годы она называет самыми счастливыми в своей жизни.

* * *

Майя хочет быть судмедэкспертом или врачом. Криминалистика и медицина – два её главных научных интереса. Ей нравится тело человека. И, что, изучив внутренние органы умершего, можно понять этого человека, но и живое тело ей нравится, мускулы, их сочленение, движение. Главное зрелище для неё – это цирк без животных, например, «Дю Солей», акробатика, жонглёры, движения рук, ног, разных участков тела, его красота…

Две её любимые книги посвящены теме судебной экспертизы. В одной из них – «Вскрытие покажет» — больше рассказывается о самом процессе вскрытия. Вторая же, под названием — «Неестественные причины» — об эмоциях, которые испытывает судмедэксперт во время своей работы. Сама Майя про себя думает, что она слишком эмоциональна, она хочет стать «холоднее», рассудочнее. Эмоции, говорит она, мешают принимать решение.

Майя с самого детства мечтала водить машину… Просила папу сажать её за руль (понарошку, чтобы порулить), а потом и пробовала немного поводить на пустыре. В этом году их семья впервые попала в небольшую аварию. Все целы, но она стала бояться…

Майя говорит, что по характеру своему вполне могла бы оказаться во властных структурах и нормально бы там себя чувствовала, но не в президентской должности, а отвечая за какое-нибудь конкретное направление, проблему. Но по большому счёту, она не хочет этого. Майя отвечала за школьный совет в «СОлНЦе», но теперь – она не хочет этого тоже.

Майя говорит, что её иногда принимают за мальчика, и обращаются в мужском роде, «и тогда я отвечаю в мужском, в принципе – мне нормально и так, и так, но вот когда речь заходит о XIX веке – то я предпочитаю мужской костюм».

Любимые сериалы Майи – связаны либо с криминалистикой, либо с медициной, например, ей понравился «Шерлок Холмс» и «Доктор Хаус».

Майя не «Базаров в юбке», во-первых, она не в юбке, во-вторых, она не отрицает, а скорее утверждает. Она утверждает свои убеждения, и знает, за что она. Она не боится, что её образ кого-то шокирует, но не стремится к этому. Она открытый человек, но любит капюшоны и большую одежду, большие карманы. Обычные её цвета – чёрно-фиолетовые. Она – биолог-врач. По своему внутреннему ощущению. Она любит тело и телесное в человеке. Она любит животных, которые на многих производят отталкивающее впечатление, и при этом красивы. Она очень конкретный человек, и приверженец порядка, но более всего: приверженец осознанности. Она – феминист, и толерантна ко многим проявлениям личности и её гендерных выражений и самопрезентаций.

Есть вещи и темы, ради которых она выйдет на митинг и одиночный пикет.

И ещё, пожалуй, пока что ни с кем из детей мы не говорили про школу больше, чем с ней. Кажется, эта тема была с ней задолго до «СОлНЦе», пожалуй, с того времени, как мама ей в 4 года впервые прочла «Гарри Поттера»…

Создать карусель

Добавьте описание

- Когда я оказался в Финляндии, в детском саду, меня поразило это: когда дело дошло до напитков, которые детишкам, двух-трёхлеткам, раздавали после обеда – то малышей попросили поднять большой пальчик или мизинчик: большой обозначал, что дети выбирают молочко, а мизинчик – сок. Представляешь? Их уже с двух лет обучают выбору!

Этот пример я когда-то услышал от Павла Шмакова впервые, а потом слышал часто в разных компаниях, очень он ему нравился. Я помню ещё случай. Паланатолич жил ещё в Финляндии, но в тот раз на несколько дней приехал в Казань. В такие приезды я всегда навещал его. К Шмакову я собирался вечером, а днём – мне надо было на интервью. В тот раз я брал его у госпожи Скобельцыной, директора лицея имени Лобачевского, возникшего на обломках моей школы, и который, вот ирония судьбы, несколько лет спустя возглавит уже снова Павел Шмаков, когда его триумфально вернут в Казань из Финляндии.

Ну там дело было так. Академический колледж закрыли, и его здание передали во вновь открывающийся лицей № 33, добавив к нему и соседнее большущее здание на ул. Рахматуллина, которое раньше занимала другая школа. Шмаков приезжал из Финляндии судиться, суд встал на его сторону, признав, что нашу школу закрыли незаконно, но при этом, здания так и не вернули, дети-ученики, да и учителя уже перешли в «тридцатитрёшник». Постепенно он превратился в «Лицей им. Н.И.Лобачевского при КФУ», элитную школу, где училось много детей из высокопоставленных семей.

Я шёл брать интервью у директора, Елены Скобельцыной. Она почему-то говорила, что я – «наш выпускник», хотя какой я наш? Я – шмаковский со всеми потрохами, со всеми достоинствами и недостатками этой системы. Я – его педагогическое произведение.

И я спросил у Скобельцыной: «Какая главная педагогическая задача вашей школы?»

- Чтобы все стали лидерами! – ответила госпожа директор. Вечером я уже был у Павла Анатольевича и задал ему тот же вопрос:

- Моя задача – чтобы все цветы выросли.

И насколько же мне этот второй ответ понравился больше, чем первый! Не всем быть лидерами, и не надо всех пихать в лидеры, чтобы они становились первыми, расталкивая других локтями. Нужны ведь и люди команды, и вообще – есть разные характеры, разные темпераменты. Кто-то по характеру руководитель, а кто-то философ и вообще тихий человек, иной – аналитик, четвертый – любит что-то делать руками… нужно, чтобы все цветы – выросли!

У меня есть ещё много примеров. Я давно знаю Павла Анатольевича Шмакова, видел его разного, пуд соли с ним съел, перешёл в стадию друга, иногда – оппонировал ему и довольно жёстко, и, кстати, порой и сейчас вступаю с ним в прения. Я знаю, какой он бывает неудобный, а порой просто невыносимый и с кучей недостатков… и я видел людей, которые уходили от него, предавали его, и я мог их понять… и всё-таки не мог их понять. Потому что для меня – Шмаков гений, вот такой невыносимый, дурацкий, часто бывающий неправым, и можно тут многие и многие эпитеты негативные ещё подобрать, которые во многом будут справедливы… и конечно, Шмаков не бесспорный гений, он – гений спорный, но всё-таки гений, один из самых выдающихся людей, встретившихся в моей жизни, перевернувший мою жизнь… и когда однажды на педсовете прозвучало «мы бы вас, Павел Анатольевич, в школу «СОлНЦе» не приняли бы» (так мне потом передали), то это означает одно: вы бы не приняли гения.

Но вот всё-таки, эти примеры про финский детский сад и про все цветы выросли – засели во мне крепко. А тут – я пришёл в школу «СОлНЦе», новое детище Шмакова. «Восемь лет не приходил!» - радостно укорял меня Паланатолич, радостно, потому что я таки, наконец, пришёл. И я начал общаться с детьми, со взрослыми… и многие, многие мне сказали вдруг: здесь авторитаризм, здесь нет свободы слова (попутно замечу: открыто сказали, зная, что это будет опубликовано и директор Шмаков это увидит). «Как же так? - думал я. – Как же так? И это Шмаков, который вот мне тёр про этот детский сад? Который всю жизнь мне доказывал право ребёнка на слово, самовыражение, на равный голос в школе. Может, я что-то упустил? Со стороны мне казалось, что всё по-прежнему, а всё изменилось?» Мне даже время называли, когда всё изменилось – года два назад.

И когда мы, наконец, встретились, я налетел коршуном. Особенно ещё потому, что знал, что может некому больше так у него спросить. И в конце концов, все прочие тут – его подчинённые либо подопечные. И вопрос у меня был, в общем-то один: «Как ты мог вообще? Что случилось с тобой? Почему ты изменился?» Мне говорили, что Шмаков изменился, что что-то поменялось в нём самом, в его личности…

И первые ответы Павла Анатольевича сначала долго меня обескураживали, потому что он говорил мне про то, что те дети, это не эти дети. (То есть дети первых выпусков «СОлНЦе» со дня основания школы в 2013-2014 году отличаются от нынешнего состава учеников).

- И что, - горячился я, - те дети имели больше прав на свободу, на счастье, чем нынешние, которых ты строишь?..

- Нет, не так! – отвечал Шмаков, и начинал снова мне терпеливо объяснять… и мы пикировались так минут двадцать. Но на самом деле, окончательно его взгляд на процессы, происходящие в школе, уложился в моей голове после разговора с Майей. Очерк о ней вышел раньше, но разговаривал я со школьницей, мечтающей стать судмедэкспертом, уже после разговора с Павлом Анатольевичем. И мне было удивительно, насколько в своих диагнозах, выставляемых школе «СОлНЦе», совпадают директор и обычная (впрочем, необычная!) девятиклассница.

Вчера, то есть спустя уже дня три после нашего разговора для интервью, мы снова общались со Шмаковым, пили чай, и он, прочитавший уже очерк о Майе, тоже обратил внимание на это совпадение во взглядах. Я сказал:

- Именно это и убедило меня окончательно в резонах твоей позиции. Когда подросток сказал то же, почти теми же словами, тем более, такой как Майя, она не будет ни врать, ни подделываться.

- Майя сказала лучше меня, да у нас вообще дети умнее взрослых…

Майя говорила о разрыве поколений между старшими и младшими. Что два года назад как раз выпустился последний класс, который помнил, как всё начиналось, а передачи традиций почему-то не произошло, ниточка прервалась.

- Понимаешь, первые дети пришли защищать школу от внешнего врага, пришли практически на пустое место, школу нужно было создавать, они многие перешли сюда из престижного и обустроенного лицея, наша школа висела на волоске от закрытия. Наше счастье, наши свободы, наши ценности – были тем, за что им приходилось бороться. А нынешние – живут спокойно, их никто не закрывает, а хотят той же самой свободы.

- То есть они не могут быть свободны, потому что они за неё не бились? И впредь на этом основании никто не будет здесь свободным?

- Нет… не так! Просто свобода не стала их ценностью, а воспринимается ими как данность, как само собой разумеющееся. Они не знают, что такое несвобода, они не умеют её отстаивать, и не умеют подчас ею пользоваться.

Ты знаешь, ведь очень трудно делать свободную школу в несвободной стране.

(«Действительно, - подумал я про себя, внутренне согласившись с Павлом Анатольевичем, - у нас тут не Финляндия, и нет таких детский садов с «поднимите большой пальчик или мизинчик»).

Дети приходят сюда из обычных школ, и привносят в нашу атмосферу нечто своё. А обычные школы российские, зачастую, повторяют ту модель, которая является главенствующей в государстве. Модель эта – авторитарная, связанная с вертикалью власти. Дети живут и учатся жить по правилам, задаваемым этой моделью, а свобода ими воспринимается не через ответственность и уважение к другому (и тогда и ты, в свою очередь, требуешь уважение к себе), а лишь как долгожданное освобождение от жесткого контроля.

На самом деле, наше государство можно назвать авторитарным, но всё-таки не тоталитарным, и если ты хочешь в нём выразить своё мнение, ты всё-таки ещё можешь это сделать, есть интернет, и есть независимые СМИ, не так много, но всё-таки, вот то же «Эхо Москвы», например (Павел Анатольевич – блогер на сайте этой популярной радиостанции – А.Б.). Можно выразить, но это сейчас всё-таки требует некоторых (иногда больших!) усилий и определённого мужества.

Конечно, хорошо бы нам делать полностью демократическую школу, но это невозможно, школа не может жить в отрыве от общества. Но мы – живое место. Я даже полагаю, мы в этом смысле – единственное живое место в Казани, единственная такая школа в Казани. Ведь посмотри, несмотря на все эти линейки, попытки вводить дисциплину, дети активно и публично спорят со мной, где ты ещё такое видел? И в России есть такие живые места. Вот то же радио я упоминал, но есть и другие. И я думаю, самому президенту Путину нужные такие места, можно всякое про него говорить, но я думаю, он очень умный человек, и ему нужны такие места, где он может услышать независимую и правдоподобную, а не «придворную», подготовленную специально для него приближенными – информацию.

И вот, мы работаем с такими детьми, которые к нам приходят, и стараемся готовить их к жизни в сегодняшних реалиях, и понимать ценности свободы и демократии, и то, как трудно они порой завоёвываются, и уметь их отстаивать… и отвечать не только за себя, но и видеть другого рядом.

Когда наш колледж закрыли, а меня вынудили уехать, тогда же начались неприятности и проверки у многих других нестандартных, новаторских школ в Казани. Мне потом признавались педагоги: «Когда били вас, нам было хорошо, потому что про нас забыли, вы уехали – взялись за нас».

С чего начались эти пресловутые четверги? (день, когда в школе «СОлНЦе» действует правило «как бы формы» - белый верх, черный низ, и в этот же день проводятся линейки: все ученики предстают перед зорким взором директора – А.Б.). Было мероприятие в союзе писателей Татарстана, посвященное годовщине Великой Отечественной Войны. И там пелись песни, и я видел, что дети смеются, сидят в телефонах, что это не является для них ценностью важной, а после мероприятия в зале остался мусор… что они это не проживают внутри себя, и что они – не видят другого, своего ближнего…

(Это срифмовалось у Шмакова с тем, что и собственную «свободу» «СОлНЦе» и борьбу за неё – эти ребята не прожили, а получили готовыми; забавно ещё, недавно в театральной лаборатории «Угол» я смотрел эскиз «Коби Брайант» (автор — Алексей Житковский, режиссер — Дарья Андреева), в котором как раз была эта сцена: дети смеялись, жуя жвачку и «втыкая» в телефон во время песни о войне, на экран транслировались картинки из учебников, где персонажам, среди которых герои войны, дети подрисовали рожки и усики… а потом учитель, обращаясь к детям, но в пустоту: «Ну что вы смеётесь? Почему вам смешно?»).

- Я знаю, что я должен что-то делать, должен реагировать. Может, я не так что-то делаю…

Я очень топорно работаю, я знаю...

Я люблю всегда усложнять ситуацию, а не упрощать. Я уверен, каждый человек должен постичь сложность мира и принимать решения исходя из этого.

Но я должен что-то делать, не могу молчать. Вот вводятся эти четверги, слегка искусственная ситуация для детей, но она вводится, как такая ситуация для размышления… И потом заметь: не на каждый день, а всего на один день. А в других школах такое каждый день, и нет права на выбор.

Возьмём линейку. Я вижу, что школьник разговаривает, и вообще плохо себя ведёт на линейке. Я прошу его пересесть… второй раз – пересесть ещё дальше… и на третий – я прошу его самого позвонить маме. Но заметь, я же сначала пытался с ним договориться!

(по поводу линейки, Павел Анатольевич, прочитав черновик материала, спросил меня: «Как думаешь, надо пояснить?» Я ему: «Да что тут пояснять? Вроде все в пионерлагеря ездили», а он мне: «Просто много раз видел удивление, что на нашей линейке не стоят, а сидят. И что не вещают, а разговаривают»… А, ну да! Тут так!).

— Возникает проблема и надо что-то делать. Вот у нас нынче дедовщина в 4 классе. Они же такие маленькие! Они принесли это из своих школ, у нас в старших классах нет ничего подобного, а тут – происходит, и надо принимать решение. Или тот же мат, я знаю, например, что в 131 школе, одной из лучших математических школ города, по сути, элитарной школе, не борются с матом, считают, что само пройдёт, там обращают внимание только на учёбу, а мы всё-таки стараемся много внимания уделять воспитанию.

Каждая проблема требует нашей реакции, нашего действия. Наказывать нужно, но не унижая. Зато о каждом успехе ребёнка – нужно кричать, и гипертрофированно громко, нужно хвалить, подбадривать, вдохновлять.

Вернусь к теме того, почему школа изменилась.

Есть ещё одно, что началось у нас два года назад. Это борьба за татарский язык в школе. На самом деле, я же боролся за школу прежде всего, не за татарскую нацию даже, а за школу, за наше право учить. Они пришли и стали отбирать татарский у школы. Нас же собрали, директоров, и стали нас учить, что делать. Как постепенно сократить часы татарского или уволить учителей. И это посредине года. А у меня пять учителей, а у них семьи. И вот так, ни с того, ни с сего…

И я до сих пор считаю эту борьбу благородной и правильной. И главное – это становится и таким воспитательным моментом для детей. Как в известной цитате немецкого пастора Мартина Нимёллера: «Сначала они пришли за социалистами, и я молчал — потому что я не был социалистом. Затем они пришли за членами профсоюза, и я молчал — потому что я не был членом профсоюза. Затем они пришли за евреями, и я молчал — потому что я не был евреем. Затем они пришли за мной — и не осталось никого, чтобы говорить за меня».

Поэтому, наша история с татарским – это про то, что надо заступаться за слабого, и уважать другого, заступаться, когда обижают женщин, или смеются над инвалидами. Да, это благородная и важная история, но она не прошла бесследно для школы. Она забрала слишком много сил, и ещё некоторые стали думать о нас не как о школе, а как о месте, где защищают татар.

(В своё время французский писатель Эмиль Золя заступился за еврея, капитана Дрейфуса, несправедливо обвинённого в государственной измене и шпионаже в пользу Пруссии. Золя написал знаменитое письмо «Я обвиняю», где обрушился на всю государственную систему своей страны, на президента, судей, министерство обороны, готовых приговорить человека, несмотря на обнаруженные к тому моменту уже вполне явные доказательства его невиновности, лишь на основании его национальной принадлежности… позже Золя пояснял, что заступался не за еврея, а за опороченные ценности Франции, на знамёнах которой написано «Свобода. Равенство. Братство»).

- А что это за история с вагончиком, куда вы переселили целый класс девочек? (см. об этом в интервью с Лерой).

- Мы были вынуждены. У нас просто не хватало места в тот момент. И это было такое временное решение, и не только они там учились, мы старались чередовать, сначала одни, потом другие классы. Но мы старались отправлять туда самых сильных, кто бы мог выдержать.

- Ты читал, что говорят теперь эти девочки? Они чувствовали себя неграми, рабами… может, это и преувеличение, но вот так чувствовали. Где же был ваш психолог? Ведь понятно же, что с ними нужно было вести какую-то работу по адаптации психологической. Плохо у вас поставлена работа психологическая.

- Я согласен. Это так. Мы просто бедная школа. Мы многое не можем себе позволить в полной мере, когда психолог приходит только раз в неделю, сложно поставить работу так как надо.

- Были ещё истории про «годная – негодная» ученица…

- Этот класс для меня тяжёлая и личная история. Раньше в нём училась моя дочка Настя. Ей приходилось трудно, как дочке директора. Было и что-то вроде травли, одноклассники некоторые считали, что она мне всё докладывает, хотя она старалась, наоборот, настолько не рассказывать, даже когда я спрашивал её о чём-то… и поэтому этот класс, а я ведь там сейчас один из классных руководителей вместе с Анной Борисовной Маргулис, я старался очень аккуратно, буквально не задевая, старался не навредить своей дочери, и наверное, здесь моё участие прошло по касательной, и что-то я не доделал, и от чего-то я не защитил её, хотя всё видел… трудное решение о разделе класса мы принимали с Анной Борисовной, обосновывая тем, что это необходимо, чтобы повысить успеваемость остальных. И да, ушло 5 сильных мальчишек. Пять человек! Но остальные – большинство! – продолжили учиться и выходят сейчас на замечательные результаты, накануне ЕГЭ.

Это всё были трудные решения, и трудные испытания, и меня как директора, и мои личные, как папы. Были трудности и с первым набором пятого класса. И там тогда одного мальчишку одноклассники буквально вынудили уйти, можно сказать, затравили, и наверное, мы могли бы его тогда защитить, но там – мама очень активно вмешалась в детский процесс. Пятый класс для нас в то время был чистый эксперимент. Мы даже не знали толком, как с такими детьми работать.

- Говорят ещё, что с младшими на линейках ты разговариваешь иначе, чем со старшими, ты руководишь.

- Не все готовы просто к разговору на равных… И иногда, младшим детям нужен отнюдь не равный, а просвещённый правитель. Главное, чтобы это был не просто руководитель, а просветитель.

(«Просвещённый монарх» - этот имидж пыталась примерить на себя императрица Екатерина II, она переписывалась с Вольтером и Дидро, издавала журналы, писала пьесы… её оппонент – Николай Новиков, редактор сатирического журнала «Трутень», пожалуй первый из верноподданных, посмевший вступить в полемику с императрицей в публичном поле, тоже мечтал о просвещённом монархе, только чтобы это было не имиджем, не игрой, не фейком, как сейчас говорят, а по-настоящему, он и сам был всамделишным просветителем, и потом поплатился за это, без суда, личным распоряжением Екатерины приговорён был к 15 годам лишения свободы. Я рассказываю о нём студентам журфака КФУ на лекциях по истории журналистики, это я к тому, что быть настоящим «просвещённым правителем» иногда не менее трудно).

- И ты руководишь младшими детьми?

- Руковожу.

- И при этом – хочешь, чтобы дети проявляли инициативу?

- Да…

- Но ты руководишь?

- Но я руковожу… но я не хочу!

Я с фонарём ищу тех, с кем можно говорить на равных.

Я могу спорить. Я не хочу, чтобы меня боялись.

- Почему заглох школьный совет? Почему ты не дал им реальных полномочий?

- Потому что никто не захотел их взять. Когда у кого-то возникает проблема, ко мне часто приходят и говорят: «Это плохо, вы это нам сделайте», и очень мало тех, кто сам что-то делает… Вот, сейчас девочки ярмарку будут делать. Сами. И это здорово. Ночёвку они сами организовали. А ведь нужно организовать, чтобы было разрешение, нужна не только программа, нужно, чтобы было достаточное количество взрослых, всё это устроить… и с линейкой этой четверговой, вот у меня есть один класс, которому, я вижу, линейка эта особо уже и не нужна, они всё понимают, но у меня сейчас только один такой класс!

Я не верю во все эти истории –«вот, два года назад… школа катится, она загибается…» так говорили мне всегда и во все времена, а мы всегда выживали. И я не волнуюсь, когда мне говорят про авторитаризм, зажим свободы слова и прочее. Я знаю, что свобода слова есть, на самом деле, и кто на самом деле хочет, тот донесёт свою точку зрения, и будет спорить. Вон Артём Ключарев прямо на линейке со мной спорил, он защищал своего друга, которого, ему казалось, я несправедливо обижал. И я рад был, что он заступается.

Я только надеюсь, что ни один из детей, с которыми ты ещё будешь говорить, не скажет, что я его оскорблял или унижал.

(И я надеюсь… я видел много полемик с участием Павла Шмакова, много резкостей, я знаю много взрослых, которые скажут «оскорблял и унижал», но взрослый мир и взрослые склоки – это совсем другая тема, а уж что творится порой в соцсетях – так это мама не горюй, вообще, у Шмакова талант наживать себе врагов, недругов, оппонентов)…

И в школе «СОлНЦе» Павел Шмаков далеко не самая любимая фигура, если спрашивать детей откровенно, многие выплеснут целый ворох, довольно сложных эмоций, среди которых нередко будут встречаться и негативные… Но да! И я надеюсь, что ни один ребёнок не скажет, что Шмаков его унижал… максимум если, есть какая-то обида от нечаянного («я топорно работаю, я знаю это»).

И сам я, несмотря на то, а может, как раз потому, что назвал его гением – всегда буду сомневаться, всегда буду задавать нелёгкие вопросы, а уж недостатков у Шмакова – море разных, и несправедлив он бывает (с моей точки зрения), и заблуждается… но всё же хочется мне, чтобы дети полюбили его все, я уверен, что именно в нём секрет этой школы, без него ничего не было бы (хотя многие думают иначе, многие даже считают, что он вообще ничего не делает). Так было и во времена моей учёбы в Академическом колледже (1995-1997).

- Просто это школа, где многие могут ощущать себя личностями, - сказал мне напоследок этого разговора Павел Шмаков.

Когда я вновь оказался в библиотеке, одном из любимых моих мест во всей школе, где работает сейчас мой лучший за всю жизнь товарищ Андрей Абросимов, то увидел там детей. Дети пели под гитару. Пели песню из репертуара группы «Дайте танк!», пожалуй, самую популярную сейчас среди «солнцевских».

Там были такие слова: «Те, кого я считал врагами, просто делают мед».

Я улыбнулся.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте