Промышленность и наука шестидесятых

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 11 из 19Следующая ⇒

Комментарий культуролога

Ереванцы не любили меняться, хотя и жили в эпоху глобальных изменений их культуры (формирования совершенно новой традиции) и под ее влиянием колоссально менялись сами. Для них, субъективно, основная черта — быть неизменным. Вероятно в их памяти эта эпоха глобальных изменений слабо зафиксировалась потому, что ереванцы слабо ее отрефлексировали: им не казалось, что они меняются. Носителями идеала стабильности стали люди, которые находились в процессе очень быстрого изменения. Еще какой-то десяток, а то и меньше, лет назад для них жизнь была совершенно другой, иными были и нормы, и система отношений. Тогда просто не было еще ереванской культуры, которая теперь кажется вечной и незыблемой. Образ ереванца все еще находится в постоянном движении, перемены следуют за переменами, но каждое свое новое состояние ереванец осознает как предбывшее. Ереванское общество кажется очень стабильным, даже консервативным.

* * *

Сочетание очень быстрой, стремительной трансформации культурных форм с субъективным ощущением их укорененности, стабильности — характерная черта нарождающейся новой культуры. Чтобы окончательно кристаллизоваться, культуре необходимо субъективное ощущение ее протяженности, неподверженности влиянию времени. Людям не заметны процессы формирования традиции, они их не просто не рефлексируют, напротив, период формирования традиции может восприниматься ими как самый стабильный. Это отчасти объясняется тем положительным настроем, который такие эпохи сопровождает. Отсюда субъективное ощущение, что за традицией стоят поколения и поколения. «Древность», «неизменность» — основная иллюзия традиции, которая вызывается свойством имплицитного обобщенного культурного сценария структурировать не только пространство, но и время. Так, например, может появиться легенда о «золотом веке» в прошлом или будущем, в также ощущение, что традиция ведет свое происхождение из этого «золотого века». В разных культурах течение времени воспринимается по-разному, и это отчасти зависит от того, интериоризирует ли культура конфликтность или экстериоризирует.

Субъективно интериоризирующая конфликтность культура более динамична, чем экстериоризирующая, которая ценит стабильность и отсутствие напряженности в обществе. Объективно же экстериоризирующая конфликтность культура может быть очень напряженна и подвижна. Дело здесь в типе социальности обеих культур и их представлении о должном. Экстериоризирующая конфликтность культура имеет более сложную социальность, призванную поддерживать перманентный баланс общества, тогда как интериоризирующая допускает социальные скачки и переходы. Социальный баланс при экстериоризировании конфликтности создает субъективное ощущение стабильности, даже неподвижности, которое распространяется и на прошлое.

* * *

Стремление не меняться – характерная черта ереванской культуры, одна из тех, которые с трудом прочитываются из других культур. Культура такова, что назывными предложениями ее не объяснишь. Порой, например, надо для пояснения характера ереванца включить в рассказ о Ереване описание нескольких телефильмов-комедий.

Маленькая Европа

Автор долго не мог решить — как обосновать включение в рассказ о Ереване описание нескольких телефильмов-комедий. Наверное, мое желание рассказать об этих фильмах имеет две веские подсознательные причины. Во-первых, далее мне предстоит описание не очень приятного личного образа части ереванцев, и хочется привести пример установившегося в начале 1960-х совершенно европейского образа жизни, поведения. Раскованности, сочетавшейся с внутренней сдержанностью. Ощущения полноты жизни, почти напрочь лишенного агрессивности. Наслоения 1970-х – 1980-х (которые я постараюсь честно описать) могут оставить читателю вне Армении впечатление глубокой, сущностной «азиатчины». Хотелось бы с фактами в руках показать, что внутри-то, сначала, как раз была «Европа»!

И вторая причина. Очень трудно это передать, но демонстрация кинокомедий, о которых пойдет речь, была для ереванцев чем-то вроде, скажем, крашения яиц на пасху или елки на Новый год. Их почти всегда показывали на 7 ноября и 1 мая. Если же вдруг не показывали, ереванцы начинали волноваться: а не собирается ли кто-то посягнуть на ереванский образ жизни? Шли годы, теледиктор извиняющимся голосом объявлял: «А теперь, по многочисленным просьбам телезрителей мы показываем…». И праздник становился праздником! В 1980-х годах телестудия уже отчаялась прекратить показ этих комедий, и их просто и без эмоций стандартно включали в праздничную программу передач: переписали друг за другом на одну пленку и гнали в эфир полдня без перерыва…

Я попытался передать эмоциональный подтекст, но боюсь, что слов все же не хватило. Нет, это было не похоже на еженовогодний показ «Иронии судьбы». Психологически это было ближе к тому метроному, что звучал на ленинградском радио по ночам в блокадные дни, и еще десятилетия после войны продолжал звучать по просьбам слушателей: сигнал того, что жизнь не прервалась, что город цел…

В серию короткометражек, о которых пойдет речь, входили «Хозяин и работник» по сказке Туманяна, армянский аналог «Сказки о Попе и работнике его Балде», только без бесовщины. Далее, «Золотой бычок» — история про жадного колхозного председателя. На этих двух фильмах здесь мы не будем останавливаться, хотя фразы из них на десятилетия вошли в поговорки, а раскованная (да и просто — веселая) игра актеров сама по себе может служить доказательством «европейскости» тогдашней Армении.

Расскажем о двух других фильмах — историях из ереванской жизни «01-99» и «Губная помада №4».

«01-99» — комедия положений, по сюжету которой из-за подвыпившего колхозника перепутались номер телефона и номер автомашины… Самое смешное в фильме — пьяный человек в городе Ереване. Прямо на ереванской улице!

Но еще одно удовольствие ереванский зритель получал от образов горожан, которым невольно насолил подвыпивший. Солидный профессор виноделия, опаздывающий на матч интеллигентный футболист, двое абсолютно положительных стиляг (парень и его бойкая подруга-модница) на своем «Москвиче» (это они подобрали на дороге «пострадавшего» героя), наконец, комическая парочка милицейских работников — глуповатых, но наделенных манерами английских лордов. Все это — рафинированные горожане, жители очень культурного, давно забывшего о безобразиях города. Неожиданная и сложная проблема, с которой они столкнулись, — вот этот путаник из деревни, везший профессору бочонок опытного вина, да хлебнувший из него и уснувший на обочине…

Окончательно запутавшийся милицейский начальник в печальных думах выходит на увитый виноградом роскошный балкон и смотрит на большой красивый мирный город, который взбудоражил… даже не «хулиган и пьяница», а… «ну и ну, вот так человек»…

«Губная помада №4» — о мужьях-ревнивцах, у каждого из которых есть своя «идея фикс» о супруге. И снова — даже ревность тут не азиатская, а европейская. Жены — балерины (хотя и из клубной самодеятельности), мужья — ереванские рабочие-бюргеры в элегантных костюмах. Ревность «старомодна и недостойна культурного человека», уверяют они друг друга. Но — не удерживаются от безумных поступков из-за этой самой ревности. А потом женушек приходится выручать: исполнять вместо них на сцене «Танец маленьких лебедей»…

Наилучшим сравнением для «образа себя» тогдашнего ереванца, отраженного в кино, мне представляется неореализм, особенно, если брать жанр комедии — известный итальянский фильм Пьетро Джерми «Дамы и господа»: да, южный темперамент, да страсти, доходящие до нелепости, но, несомненно, все это — в очень цивилизованной, культурной европейской среде с давно установившимися традициями и порядком вещей…

Комментарий культуролога

Здесь хочется поспорить с автором историко-мемуарного текста Арменом Давтяном. Да, Ереван периода расцвета действительно не был Азией. Но он не стал и Европой. Он и не синтезировал их. Ереван был словно бы между мирами. Географическое положение Армении погранично, она находится на разломе между Европой и Азией, и часто в различных вариациях армянской культуры наблюдаются порожденные этим противоречия. Но вот в новой ереванской традиции таких противоречий не возникало. Это был действительно свой мир. Раскованность и динамичность ереванского мира шла не из Европы (не так уж много в ереванском обществе было европейцев), не из заимствований (для которых в советском Ереване не было оснований), а все от того же бурного процесса формирования традиции, который предполагает общую приподнятую тональность. Открытость и раскованность были собственно ереванскими чертами, следствием объективной подвижности городской социальной системы, пусть и при субъективном ощущении ее устойчивости и незыблемости.

Может быть, ереванцам тех времен их раскованность казалась европейской чертой на фоне других городов СССР, от которых они все-таки не были отделены пропастью. Но по законам антропологии одна и та же черта в разных культурах имеет разное значение и содержание. В Ереванской цивилизации раскованность означала свободу творчества, захватывающего и профессоров, и стиляг, и милиционеров, и домохозяек. Но не стоит вырывать эту черту из ереванского контекста и встраивать в европейский. И флер только что возникшей культуры создает иллюзию давно устоявшейся, как будто воспринятой от предков и даже консервативной среды. Едва ли прошел десяток лет с момента начала процесса, а среда уже воспринимается как давно устоявшаяся и консервативная, «с традициями». Однако новая традиция, напротив, была еще слишком хрупкой, только что вылупившейся из яйца, а потому ритмы этой новой культуры ереванцы хотели слышать как удары метронома: Ереван жив, новая традиция жива, процесс народного творчества продолжается.

* * *

После краткого бурного периода первичного формирования традиции наступает ее консервация. Она сопровождается возникающим чувством, будто это новое, только что появившееся было всегда, сложилось исторически. Так появляется само ощущение традиции, традиционного. Консервативные элементы традиции сочетаются с творческими, креативными. В какое-то время может происходить балансирование на грани этих двух начал, когда свобода самовыражения (креативное начало) видится уже как устоявшаяся традиция (консервативное начало).

Креативный и консервативный периоды существования традиции могут быть выделены лишь условно. С момента возникновения традиции в ней действует консервативное начало, а весь срок жизни традиции в ней можно проследить креативное начало. Однако в краткий первый период существования традиции, креативное начало в ней кажется особенно активным, ведь это время формирования имплицитного обобщенного культурного сценария и его распространения на все сферы культуры. Но менее ли активно консервативное начало? О его активности можно судить по тому, как в момент своей максимальной подвижности культура может казаться, тем не менее, незыблемой. Консервативные элементы содержатся в самом обобщенном культурном сценарии и распространяются вместе с ним. Действуют они, в частности, через структурирование времени, которое внутри культуры в период ее расцвета воспринимается как малоподвижное (не так, как при смене культурных парадигм в периоды крушения культуры). Активно функционирующая культура наводит флер незыблемости и на прошлое, тогда время смены культурных парадигм вытесняется из памяти. Это можно сравнить с восприятием времени в детстве и в старости.

Консервативным элементом является и социальность. Причем, чем она динамичнее, чем лучше действуют ее механизмы, тем консервативнее она субъективно. То же относится и коммуникативному коду: чем он гибче, подвижнее, тем меньше конфликтов вызывает и тем более стабильное, устоявшееся впечатление производит. Несколько утрируя, можно сказать, что чем моложе традиция, тем более консервативной, старинной она кажется. В объективно старинной же, но хорошо отлаженной традиции активно действуют и креативные начала. Оттого она субъективно и кажется подвижной, изменчивой, словно вовсе и не традицией в обычном, общепринятом смысле слова.

Более интересной темой, отражающей подоплеку ереванской культуры, является не европейский флер ереванцев, а его наука и промышленность, которые создавались под покровом тайны.

Если «Ереван культурный» рождался у всех на виду, и многие старшие ереванцы могут рассказывать о нем без конца, то Ереван промышленный и научный создавался под покровом тайны.

Между тем, и здесь кроется много интересных загадок. Даже в нынешней Армении, уверен, немногие знакомы с секретами создания армянской промышленности.

Уже в 1990-е годы по долгу службы знакомясь с данными Госкомстата о промышленных предприятиях Армянской ССР, я был поражен, не увидев в их списке ни одного из известнейших заводов или институтов. «Данные о стратегически важных предприятиях хранились в Москве и не были доступны руководителям республики»,— объяснили мне. Выходило, что руководство Армянской ССР «на месте» осуществлялось без учета таких предприятий, как ПО «Поливинилацетат», Армэлектрозавод, Канакерский алюминиевый завод… Как такое могло быть?

Мечта армян о своем городе была в большой мере именно промышленной. В знаменитом стихотворении «Кудрявый мальчик» Егише Чаренц представлял «зеленый город, где рядом жилые дома и заводы: и ни дыма, ни пыли вокруг». 1950-е – 1960-е годы создали много рабочих мест в горной промышленности и энергетике, однако желание рабочих кадров и иногородней интеллигенции жить в Ереване создавало такой сильный приток их в столицу, что нужда в новых предприятиях стала быстро расти.

Собственные инженерные кадры, обученные в Москве, переехавшие из Тбилиси, Баку, и, наконец, городов зарубежья, были очень инициативны, стремились занять хорошие места на производстве и в науке. Конечно, препятствием на пути всяких инициатив была партийно-номенклатурная система, директивное управление советским хозяйством…

…К которой, однако, армянская научно-инженерная мысль сумела найти свой «ключик» ...

В то время в СССР существовало 2 типа министерств: союзно-республиканские (имевшие в республиканском совмине свои аналоги) и союзные (руководившие предприятиями прямо из Москвы, в обход республиканских властей). Эти последние владели самыми важными, стратегическими отраслями промышленности, самыми наукоемкими и передовыми технологиями оборонного профиля. По сути, это были «государства внутри СССР», обладавшие к тому же огромной мощью. Должностные лица от министра до руководителей заводов входили в «золотой запас» руководящих кадров страны.

Вот к этим защищающим от местных властей министерствам и обратили в свой взор инициативные руководители предприятий Армении. Первыми, как ни удивительно, оказались вчерашние «иностранцы» — новоприезжие армяне. А конкретнее — те, кто не нашел места в Ереване в качестве директора очередной сапожной мастерской, парикмахерской или фотоателье (любимые сферы приложения сил новоприезжих), и был поселен «на выселках» — в частности, в городках Лусаван (Чаренцаван) и Арарат, целиком застроенных «хрущевками». Они добивались для своих градообразующих заводов перевода в подчинение союзным оборонно-промышленным министерствам, и их жизнь сразу изменилась. Получив военные заказы, они вышли из-под опеки республиканских властей, а «око Москвы» было все же достаточно далеко. У руководства заводов появилась некоторая самостоятельность. Вслед за ними в Ереване начался бум. Каждый год возникалидесятки заводов и институтов, подчиненных Миноборонпрому, Минрадиопрому, Минэлектротехпрому, Минсудопрому, Минавиапрому, Минприбору, Мингео, Минэлектронпрому, Минсредмашу (ядерному ведомству).

В московских ведомствах ценили изобилие грамотных кадров, к тому же их пополнением занялись отличные местные институты и техникумы. Все это давалось союзным ведомствам легко: без «завоза» рабочих и инженеров (как было во всех других республиках).

В 1960-е годы в Ереване производились уникальные полимеры для военных целей, клеи, станки, кабели, вычислительные машины. В многочисленных институтах велись исследования в передовых областях физики и химии, кибернетики и электроники, энергетики и точной механики. Все большее число институтов и заводов добивалось для себя статуса секретности. Для этих целей союзным чиновникам отвозили дефицитный коньяк, обустраивали их приезд на отдых в Армению… Несомненно то, что большим количеством шикарных пансионатов и домов отдыха Армения обязана руководителям предприятий, которые имели долгосрочную программу «обработки» своих московских «патронов» с целью усиления их покровительства.

Для предприятий, например, России или республик Прибалтики статус секретных был тяжким бременем. Особенно для тех, которые располагались не в «закрытых» (эти последние получали хоть какие-то привилегии), а в самых обычных городах.

Армянские же предприятия использовали секретность в свою пользу. Удаленность от Центра дарила руководителям предприятий лазейки для вольного обращения с финансами, сырьем, реже — с конечной продукцией. Создалась возможность пускать часть ресурсов «налево». Это была та золотоносная жила, которая срастила часть руководства предприятий с криминалитетом. Побочным эффектом этого стало резкое снижение банальных квартирных и карманных краж: бывалые преступники переключились на более «престижные» дела — махинации и подпольные производства.

Республиканской осталась практически только обувная «несекретная» промышленность. Спроси ереванца, какая специальность была самой популярной в 1960-е, наверняка скажет — «обувщик и строитель». В то время как на самом деле это были электронщик и химик. Только электронщики, химики, физики и механики были засекреченными — даже родной армянский Госкомстат о них «не знал»…

В результате засекречивания и тайной «приватизации» секретными стали даже такие заводы, которые производили, к примеру, обычные болты и гайки (завод «Метиз»: остановку трамвая у этого завода так и называли — остановка «Болт и гайка»), или столовые приборы (у «секретного» завода в Эчмиадзине во все «времена дефицита» толпились приезжие, желающие приобрести отличные подарочные наборы вилок, ножей и ложек).

Молчание носителей «военной тайны» — от директора до рабочего — не было соблюдением режима секретности как такового: это было почти «молчание сообщников». Чем прочнее была завеса секретности, тем легче было директору обеспечивать себя лично и свою команду каналами для увеличения личного благосостояния.

Однако личное личным, а социальный результат «тепличного» развития промышленности и науки был крайне благотворным для всей Армении. Во-первых, армянская любовь к образованию подкрепилась успехом тех, кто занял ведущие позиции в науке и промышленности на первых ее шагах. Имена многих из них, в отличие от «варпетов» (мастеров) культуры, не стали общеизвестными. Но в людях упрочилось желание непременно дать как можно лучшее образование детям, усилилось внимание к институтам, уважение к учителям, преподавателям.

Надо сказать, образ инженера, ученого и учителя (да и врача) в Армении резко контрастировал с общесоюзным. Как и во всей стране, это были не самые высокооплачиваемые люди (кроме крупных руководителей). Но в Армении отношение малообразованных рабочих к интеллигентам оформилось в 1960-е годы как отношение отцов к любимым детям: за интеллигенцию «болели», ее любили слушать, считали цветом нации. Старшие, малообразованные слои считали: «Это наши дети, мы трудились, чтобы они получили образование. Они — наше будущее».

Мало кто из моих знакомых вне Армении верит, что интеллигент (в его правильном смысле, т.е. — специалист, профессионал) носил тут свое звание с гордостью. Его по возможности оберегали от бытовых проблем, без которых не обходилась жизнь других людей, его искренне уважали: работники ЖЭКа и милиционеры в том числе.

Пожалуй, социальная обстановка вокруг научной и промышленной интеллигенции стала главным залогом тех успехов, которых добились ученые и производственники Армении. Сведения о них не очень распространены, поскольку частично имели оборонное значение. Но теперь их можно хотя бы перечислить. В промышленности это уникальные производные ацетилена, полимеры, резины и строительные материалы, солнечные батареи для космических аппаратов, точные измерительные приборы и эталоны, электроника от первых транзисторов до микросхем, первые в Союзе электромузыкальные инструменты, лучшие в стране вычислительные машины (в 1980-х Армения выпускала уже 6 серий компьютеров — от микро- до больших), лазеры и лазерные кристаллы, одна из первых в мире систем лазерной телефонии, целый ассортимент систем связи, навигации и слежения, датчиков и автоматики, СВЧ-аппаратуры и промышленных роботов… Добывающая промышленность давала в Армении 1960-х не более 5% валового продукта. Остальные 95% — обрабатывающие производства, год от года все более наукоемкие и высокотехнологичные, в основном — не металлоемкие. В науке — целый ряд достижений мирового класса в области физики высоких энергий, космических лучей, астрофизики, радиофизики, кристаллографии, тонкой органической химии, молекулярной биологии, и, наконец, мощнейший в Союзе исследовательский потенциал в области электроники.

Начало всему этому дали 1960-е годы. А главное, именно тогда создался образ ереванца — высокограмотного, активного, крепко связанного со своей средой и ищущего пути в будущее для своей семьи, своего окружения, для любящего его народа.

…В основу кинофильма «Здравствуй, это я» была положена биография физиков братьев Алиханянов, создавших станцию для изучения космических лучей на горе Арагац и основавших Ереванский физический институт с его знаменитым электронным ускорителем. Финальный эпизод фильма знаменателен. Шагающий по горам, как по городской улице, молодой физик в модной рубахе пузырем и штиблетах встречает старого священника. «Сын мой, куда ты идешь? Не потерял ли дорогу в этих горах?», — филосовски-распевно спрашивает батюшка (в русском варианте фильма интонация, увы, «смазалась»). «Не беспокойся отец, места тут мне знакомы», — совсем с другой, «городской» интонацией отвечает физик. Эти горы — продолжение улиц Еревана, его дел, его целей. Для физика станция космических лучей почти на вершине горы — что родной дом на улице родного города.

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология