Первая «экскурсионная программа»

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 9 из 19Следующая ⇒

Комментарий культуролога

По содержанию ереванская традиция в основном городская: тема города, возрождающейся родины, проигрывается ею наиболее активно. В нее включается и целый пласт песен, написанных в мечтах о возвращении на родную землю и построении своей столицы. Так развивается основная культурная тема города. Возникающие в этот период модели поведения, действия обогащают, углубляют и проясняют ее. Основная культурная тема города сопрягается с моделями действия в городе, это уже тема-модель: модели поведения воплощают тему, а тема развивается посредством моделей поведения. Но модели поведения новые, не заимствованные из прежних вариаций культуры. Вся традиция пронизана ароматом новизны, преемственность в новой традиции очень опосредованная, лишь через реинтерпретации прежних артефактов. Настроение печали и тоски, свойственное «спюрку» (диаспоре, от арм. «рассеяние»), не проникает в новую культуру.

* * *

В период формирования традиционного общества вырабатывается механизм, где артефакты (равно новые или присутствовавшие в прежних вариациях) становятся компонентами новой традиции. Прежний, превратившийся в историю артефакт должен пройти через этот механизм, стать значимым в новой системе координат, фактически возродиться в качестве нового артефакта. Артефакты, перешедшие из прежних вариаций традиции, обеспечивают не столько объективную преемственность, сколько субъективную, поскольку они переосознаются как старинные, пришедшие из прежних времен. Последнее качество является их смысловой нагрузкой в новой традиции, результатом их новой интерпретации в ней. Уже само это делает их новыми артефактами, несмотря на отдаленность времени, когда они были впервые произведены.

* * *

Чтобы стать традицией, прежний артефакт, давно превратившийся в историю, вновь должен стать значимым в новой системе координат, фактически возродиться и стать новым артефактом. В ереванской системе сложился определенный путь, когда артефакт извлекали из прошлого и придавали ему новое значение. Это было не возвращение традиции, а ее формирование на основании артефактов прошлых этапов как современное творчество. За всей исторической и этнографической традицией Еревана стоят конкретные ученые и деятели культуры, а также и ереванцы, воспринявшие новые артефакты от исследователей и художников и сделавшие не менее важную «работу» — «вмонтировали» артефакты в ткань культуры. Всему творчеству по формированию традиций сопутствовала высокая игровая активность как ученых и деятелей культуры, с азартом искавших артефакты для культуры, так и масс ереванцев, с увлечением занятых интерпретированием их. Создавался канон «специфически армянского», чему все другое должно было соответствовать. Представление об «армянскости» теперь пронизывало всю культуру: от примеров высокого искусства до самых бытовых форм поведения. И все это было сопряжено с той моделью культуры, которая шла от ереванского восприятия образа «поля деятельности» и ереванского восприятия социальности.

Получается не столько объективная преемственность традиции, сколько субъективная. Процесс в своем инструментальном плане был всецело спонтанным, это было массовое творчество, но идеало-центрированные члены социума задавали его мифологию. Само это разноцветье исторических, этнографических, геологических и тому подобных артефактов, встраивавшихся в структуру новой традиции, задавало новую интерпретацию армянской истории и современности, которые становились достоянием членов нового социума, которые реинтерпретировали их, встраивая в свой уклад жизни. Носители нарождающегося традиционного сознания берут силу от идеало-ориентированных членов общества. Модели поведения, образцы культуры с их имплицитным содержанием перерабатываются личностью, превращаясь в новые артефакты, а те, в свою очередь, провоцировали новые модели действия и порождали новый сценарий-этос.

О Ереване как политическом проекте можно говорить только очень условно, он не политическая «конструкция» в полном смысле слова. Формирование его как культурно-психологической общности, традиционного социума было стихийным. Ереван — система, развившаяся из себя самой. Роль идеало-центрированных членов общества в формировании традиционного социума всегда велика, и именно это мы наблюдаем в Ереване. Как и должно быть в эпоху формирования традиционного социума, традиция создавалась отдельными людьми, действовавшими по собственной инициативе. Однако носители самоотвественного сознания (они же – идеало-центрированные члены общества) только задавали доминанты стихийному процессу, а не определяли его рамки. Говорить надо не о «конструкторах» Еревана и массах, а о носителях идеало-центрированных членах общества (среди которых была далеко не только «интеллигенция») и о людях, чье сознание вернее всего определяется как нарождающееся традиционное.

* * *

Процесс формирования традиции не бывает всецело стихийным. Есть носители самоответственного сознания, кто понимает и как-то направляет его, но, тем не менее, он спонтанен, поскольку никогда не развивается по заранее заданной схеме. Импульс и основная нагрузка создания традиции лежат на отдельных людях. От них, к каким бы слоям общества они ни относились, система берет свою энергию. Носители нарождающегося традиционного сознания берут силу у носителей самоответственного больше, чем те у носителей традиционного. Это можно выразить словами: личность дает силу народу. Модели поведения, образцы культуры с их имплицитным содержанием перерабатываются личностью, эксплицируются ею, истолковываются, превращаются в новые артефакты, а те, в свою очередь, провоцируют новую модель действия, новый сценарий.

И самое удивительное! Традиции сформировались не постепенно, а вдруг, как результат словно бы «энергетического взрыва» в обществе. Их формирование сопровождалось атмосферой праздника. Впоследствии эти креативные составляющие становятся консервативными составляющими, помогающими сохранить новые традиции, стабилизировать социум и очертить его границы.

Почему развитие системы традиций оказывается порой столь стремительным? Это происходит вследствие формирования сценария-этоса культуры. Он стремится проникнуть во все лакуны, распространиться на все сферы жизни социума. Нормы, правила, обычаи – все определяется в начальный период становления традиции проекцией нового культурного сценария-этоса. В последующие периоды общество уже не будет иметь такой целостности.

Общество же города периода первичного формирования традиций едино, чего требует сам этот процесс, но недолговременно. Конечно, наблюдается функциональное различие между «движителями» новой армянской общности (учеными или деятелями культуры, привносившими в общество новые культурные образцы, довольно скоро превращавшиеся в традиционные) и ереванцами как интерпретаторами новых традиций, но ценностное единство общества в этот период велико: одни и те же культурные темы интерпретируются в одном и том же ключе. Очень скоро ереванское общество разобьется на разные функциональные группы — «шрджапаты», — которые будут настроены на проигрывание разных ценностных доминант, но процесс принятия новых традиций (как поведенческих, так и художественных, исторических, этнографических) проходил на единой волне, где новое для всех горожан являлось одинаково положительно-эмоционально окрашенным и единодушно признавалось правильным. Ценностная интерпретация слоев традиции может начаться позднее постольку, поскольку она связана с основной культурной темой социокультурного организма, первоначально же она принимается обществом как синкретическая целостность, связанная с константой образа «мы». Традиции выступают как атрибуты образа «мы», его характеристики. Их пока еще нельзя связывать с отдельными ценностями (простор чему откроется впоследствии). Традиции еще не дробятся, они воспринимаются как целая сущность и принципиально могут быть только все вместе приняты или все вместе отвергнуты.

* * *

Традиции могут сформироваться не постепенно, а вдруг, как результат словно бы «энергетического» взрыва в обществе. Это – наверное главный вывод, который мы можем сделать, наблюдая за тем, как формируется новый традиционный социум в Ереване.

С чем связан первотолчок формирования традиций и почему их развитие оказывается столь стремительным? Этот процесс в целом является следствием формирования в соответствии с имплицитым обобщенным культурным сценарием. Последний стремится заполнить все лакуны, распространиться на все сферы жизни этноса (социума). Все они оформляются в соответствии с имплицитными моделями, им заданными посредством мотивационно-перцептивно-деятельностных комплексов, которые собственно и составляют обобщенный культурный сценарий. Эти комплексы имеют свои проекции также в сферах норм, правил, обычаев, которые тоже начинают формироваться в соответствии с обобщенным культурным сценарием. Далее система стремится заполнить лакуны в нормативной сфере так же, как она сделала это в поведенческой и перцептивной сферах.

* * *

Продолжается и структурирование ереванской социальности, которая все усложнялась. Ее конечным выражением стала специфически ереванская система «шрджапатов», а «шрджапат» переводится буквально как «окружение».

Что такое «шрджапат»

«Шрджапат» переводится буквально как «окружение». Но это не тот случай, когда перевести — значит объяснить. Шрджапат — это действительно окружающие тебя люди, однако это не круг общения: ты можешь не общаться и с десятой долей собственного шрджапата. Это не родственный клан, поскольку любой ереванец входит одновременнно в разные шрджапаты, а граница шрджапата почти подчеркнуто неопределена, размыта. Почти ни о ком с достоверностью нельзя сказать, что он — вне твоего собственного шрджапата. Сказать такое вслух было бы почти наверняка вызывающим проявлением неприятия или враждебности к человеку, а не констатацией какого-то реально возможного положения вещей.

Шрджапаты демонстрируют открытость. Для того, чтобы «войти в шрджапат» не надо ничего, кроме желания: если ты имеешь дело с человеком, то вы оба имеете в виду, что входите в шрджапат друг друга — пока между вами нет конфликта.

Социологи отнесли бы шрджапаты к ватагам — группам без лидера, а также к «номинальным группам» (в которых не все члены знакомы между собой). Долговременные лидеры в шрдапате нетипичны, чаще это временные лидеры: «хозяин дома» или «виновник торжества», или даже виновник скандала. Временным лидером шрджапата становится любой: молчаливый или разговорчивый, желающий им стать или упирающийся. При таком «рыхлом» устройстве шрджапатной группы удивляет почти стопроцентная готовность члена шрджапата подчиниться «временному лидеру» независимо от лидерских качеств последнего: достаточно того, что этот человек в данной ситуации референтен для меня или же для меня важно мнение других членов шрджапата. Подчиниться шрджапату — значит подтвердить свое членство в нем. Хотя каждый ереванец входит в несколько шрджапатов, и сами шрджапаты редко кого отторгают (только подчинись правилу, и никто тебя не оттолкнет), но самый страшный сон ереванца — отсутствие шрджапата, хоть какого-нибудь! Все шрджапаты хороши — судить, где лучший шрджапат, где худший, волен каждый по-своему. Но жизненно важно, чтобы шрджапат у тебя был. И чем он больше, тем лучше…

Конечно, для личностного общения у человека есть друзья. Шрджапат — более широкий круг, помогающий скорее разрешать ситуации неприятные. Например, конфликты. Поэтому в шрджапат чаще всего входят люди не только приятные для общения, но и наоборот — далекие от твоих взглядов. Зато, возможно — близкие по взглядам к твоим оппонентам. Это поможет, в случае необходимости, найти через таких людей контакт и разрешить конфликт без большого ущерба.

Армяне — люди южного темперамента. Спорить и конфликтовать для них — штука небезопасная. Поэтому ереванцы приучились во что бы то ни стало иметь связи среди людей различных культурных традиций — на всякий случай.

И, наконец, шрджапат человека — это его достоинство. По мнению ереванца, иметь дело с человеком чисто «по служебной надобности» почти оскорбительно. Если один человек выполняет просьбу или поручение другого человека, то здесь любой армянин, а ереванец — в особенности, не обойдется без того, чтобы прежде словесно декларировать свой мотив: ты, мол, дружище, приходишься тем-то и тем-то человеку, которого я уважаю, поэтому я для тебя это делаю.

С такой же декларации своих мотивов начнет и просящий или приказывающий. Чем ближе, весомее будет названная им связь, тем больше гарантий, что в просьбе ему не откажут (а приказ — выполнят). В крайнем случае можно сказать: «ты армянин, и я — армянин», «Ты из Киева? У меня сестра бывала в Киеве». Но лучше найти общих знакомых. Любое дело приносит ереванцу огромное удовольствие, если становится поводом для нахождения общих знакомых, родственников или признаков родства, схожести: «У евреев «сад» тоже называется «бостан»! Значит, они тоже наши люди!». «А, говорят, предки Вардана Мамиконяна были родом из Китая, поэтому у нас так много общего с ними!».

Шрджапат был призван защитить человека от «мичавайра» (что переводится просто как «среда»). Мичавайр — формальные, служебные отношения: на работе ли, в магазине ли между покупателем и продавцом. Такие отношения вызывали просто инстинктивное неприятие, воспринимались всеми — начальником и подчиненным, продавцом и покупателем — чуть не как унижение. Свое «Я», которое, несомненно выше твоей должности или номера в очереди, полагалось проявлять. Причем проявлять не ущемляя в правах ничьего чужого «Я». А это можно было делать только в доброжелательной и взаимоуважительной обстановке — в своем шрджапате.

Хороший шрджапат разнообразен, считали ереванцы. Хорошо было сказать о своем шрджапате: «Кого тут только нет!». Поэтому часто присутствали в шрджапате люди разных возрастов, обоих полов и т.п. Без этого шрджапат как бы был ущербным. Конечно, понятие шрджапата использовалось и для разграничения, отстранения от чужих людей: «У тебя свой шрджапат, у меня — свой»; «Иди в свой шрджапат». Если сказать это без соблюдения неких правил вежливости — это откровенный конфликт. С проявлением уважения к собеседнику, в мягкой форме — наоборот, возможность избежать почти любого конфликта. Подчеркнуть, что у тебя за спиной стоит твой круг, и одновременно дать знать, что признаешь за собеседником право на собственную позицию, поддерживаемую его кругом. Такими словами, в частности, отбивались девушки от навязчивых ухажеров.

Насколько сильно было влияние шрджапата в жизни ереванца, хорошо видно из одной известной мне истории, произошедшей в 1980-х годах. В среде курдов решение совета старейшин тейпа считалось непререкаемым. Совет избирал шейха («судью»), в обязанности которого входило разрешение споров между курдами. В Ереване 1980-х после смерти старого шейха (и, одновременно, известного партийного деятеля), новым шейхом решено было избрать его сына, молодого инженера. В планы молодого человека такая обременительная должность никак не укладывалась, тем более, что старейшины обязали бы его поскорей жениться (шейху не полагалось быть холостым). Тогда парень обратился к друзьям-однокурсникам с необычной просьбой: в нарушение всех традиций поприсутствовать на совете курдских старейшин. Друзьям надлежало продемонстрировать, что у парня «есть шрджапат», который имеет на его счет иные планы… Через несколько дней совет выбрал шейхом другого человека.

Можно представить, какую тонкую дипломатическую операцию пришлось совершить молодым людям: за невинными застольными разговорами выказать полнейшее уважение курдским старейшинам, подчеркнуть роль «кандидата в шейхи» в своем шрджапате и, в то же время, позволить взрослым людям позже принять свое собственное «независимое» решение. Конечно, в этом эпизоде не могло и речи идти о каком-либо проявлении давления или даже настойчивости со стороны молодых людей. Наоборот, он хорошо иллюстрирует недюжинные способности «шрджапатов» к дипломатичному поведению и поиску компромиссов. Стоит внимания и то, что совет старейшин проигнорировал личные планы человека, но не стал идти наперекор «планам» его шрджапата.

Если курды и азербайджанцы в Ереване сохраняли свои стойкие общинные традиции, то немногочисленные русские никак не проявляли склонности к отдельному от других общению. Круг общения русских в 1960-е годы в Ереване сразу же приобрел черты обычного шрджапата с соблюдением тех же, если не более строгих (хотя совсем ничем не специфичных) правил, что и в других шрджапатах. К 1970-м годам никаких замкнутых русских шрджапатов просто не существовало: круг общения можно было свободно расширять без риска ассимиляции или принятия каких-то нежелательных для себя правил игры. Правила поведения в шрджапате (и уж тем более — язык, бытовые традиции) могли быть практически любыми.

С большой охотой ереванские шрджапаты зачисляли в себя ереванцев с неармянскими фамилиями будь то пятиборец Новиков, театральный администратор Козлинер или физик Ян Ши. Единственное, что роднило шрджапаты — их «обязательность» для ереванца. Сказать человеку: «У тебя нет шрджапата» или «Ты бесшрджапатный», — это грубое оскорбление, наверно, почти самое болезненное для ереванца 1960-х – 1980-х годов. Если о сыне, дочери, брате вдруг намекнут, что, мол, по молодости лет, наверное, у них нет приличного шрджапата (или шрджапат «не такой»), то ереванец не будет находить себе места, пока не пристроит несчастного хоть к какому-нибудь кругу.

Ереванец — это член любого ереванского шрджапата. Вот и все. Где бы он ни жил, какого возраста или национальности бы он ни был, достаточно было иметь что-нибудь общее с кем-нибудь в Ереване, чтобы тебя здесь принимали. В жертву, однако, придется принести какую-либо возможность уединения: ереванцы не делают особой разницы между одиночеством и желанием просто побыть одному. «Один — значит несчастен!» И десятки людей кидаются «спасать» такого беднягу…

Комментарий культуролога

Ереванская социальность была новой, незнакомой для армян, не имевшей аналогов в их прошлом, была порождением новой традиции. И в соответствии с этосом возникшей армянской традиции социальность Еревана была поистине всеохватывающей. Тщательно проработанная, тонко сплетенная социальная среда Еревана почти не оставляла прорех. Она всемерно поддерживала каждого своего члена – была мощной компенсацией за годы потрясений и одиночества. Была воплощением идеи всемерной взаимной любви, проникающей в каждую щелку, защищающей как материнская утроба, — среда, где «в жертву, однако, приходилось приносить какую-бы то ни было возможность уединения.

Плотность социальной среды порождала ощущение стабильности, того, что давно было неведомое армянам, пережившим «Мец Егерн» (по-армянски Великую Катастрофу), Геноцид, за которым последовали десятилетия безвременья. Но что здесь нам важно! Возникшее ощущение стабильности, представляется, не исключительной особенностью только Еревана 1960-х – 1970-х годов – времени кульминации становления Ереванской цивилизации, – а характерной чертой самого феномена становления новой традиции.

* * *

Основной чертой образа «я» в шрджапатах была индивидуальность без индивидуализма. Ереванец хочет быть особенным, оригинальным, своеобразным, но при этом его персональная отдельность, независимость для него не важна. Какой коллектив ему соответствует? Тот, где две базовые функции: формирование структуры общения и защита от конфликтов, снижение конфликтности в обществе. Снижение конфликтности предполагается и через положительные филигранно выстроенные модели общения, и через негативные модели отвержения члена общества. Шрджапат также контролирует каждого своего члена, поскольку малейшее нарушение нормы, задаваемой шрджапатом, есть нарушение социальности и наказуемо. Вне же шджапата человек остается полным одиночкой и мало что может, поскольку формальные связи работают крайне слабо.

Шрджапатные коммуникативные сценарии берут начало из политеса, о котором мы говорили ранее, из первичного коммуникативного кода. Этот коммуникативный сценарий одновременно служит и механизмом включения ереванца в более широкую общность Еревана, поскольку город состоит из пересекающихся шрджапатов. Система шрджапатов пронизывает всю ткань ереванского общества, не оставляя лакун. Поведение индивида здесь предельно социализировано. Ереванец практически не может принять роль, которая уменьшала бы его обязанности перед коллективом, снижала бы степень социальности, подконтрольности коллективу. Но, исходя из образа «я», он и не стремится скрыться от шрджапатов. Одиночество в Ереване почти табуировано. Поскольку через шрджапат поведение индивида полностью контролируемо, оно не может быть деструктивным для социума в целом.

Вся ереванская культура — это искусство человеческих отношений. Человек очень серьезно занимается своими социальными связями, с головой уходит в сложную, прихотливую коллективность. Ереванское общество очень комфортно для социализированных людей, для носителей традиционного сознания. Все оно является воплощением идеала, заданного фильмом «Песня первой любви». Трудности возникают для идеало-центрированных членов общества, которые по определению менее социальны, и часто для сохранения своей идейно-центрированной самобытности им приходится разрывать определенные социальные связи.

Шрджапаты можно рассматривать в качестве образов первичной ереванской коллективности, но они же служат и базовыми внутрикультурными группами. В них проигрывались основные культурные темы Еревана, давалась им интерпретация и реинтерпретация, причем различия могли быть очень впечатляющими. Шрджапаты во взаимодействии создавали единое общество с его моделями отношений. Образ «мы» ереванца как горожанина был связан именно со структурой шрджапатов, с той культурной схемой, которую они накладывали на общество и через которую проигрывались функциональные внутрикультурные конфликты. Последние у армян связаны с присущей им экстериоризацией конфликтности. Шрджапаты являются идеальным орудием ее отреагирования, урегулирования.

* * *

Чтобы функциональный внутрикультурный конфликт – основа, на которой функционирует социокультурный организм, – реализовывался, должна существовать разделенность общества на внутрикультурные группы. Эти группы могут иметь самые разные очертания. В целом социальный рисунок общества зависит от механизма реагирования на конфликт: конфликтность может интериоризироваться или экстериоризироваться. Когда общество интериоризирует конфликтность, его структура ярко ценностно очерчена, этнос (социум) разделяется на внутренние альтернативы, которые противостоят друг другу. Когда конфликтность экстериоризируется, внутрикультурные группы в меньшей степени выстраиваются по ценностному принципу, куда бо́льшую роль приобретает внутригрупповая и межгрупповая коммуникация. Эта структура социокультурного организма требует бо́льшей социальной плотности, дающей ощущение внутренней безконфликтности. Социальный рисунок общества при экстериоризируемой конфликтности может представлять собой нечетко оформленные пересекающиеся среды, структура которых содержит в себе механизм отреагирования конфликтности. Члены каждой из внутрикультурных групп (сред) могут быть носителями различных ценностных доминант, но в отношениях между группами проигрывается не ценностный конфликт, а, скорее, урегулирование ценностного конфликта, снятие напряженности внутри общества.

* * *

Социальность ереванца не исчерпывается шрджатностью, у него всегда есть роль в своем шрджапате и роль в «мичавайре».

Две роли ереванца

У ереванца есть роль в своем шрджапате и роль в «мичавайре». В шрджапате он — чей-то сын, брат, знакомый. В мичавайре — врач, покупатель, начальник, подчиненный. Проявлять себя в своей «шрджапатной» роли — это приветствуется, тогда как выпячивание своего «официального» положения воспринимается как постыдное. Ереванец может быть «стилягой», «рокером» или «панком», милиционером или академиком. Но это все — «не страшно», и он постарается как-нибудь подчеркнуть, что это не так серьезно. Или — что его поведение поставлено на службу его семье, его шрджапату. Стиляга подчеркнет преданность друзьям-стилягам, во имя дружбы с которыми он принял такой образ поведения. Одновременно он будет самым милым и преданным сыном своим родителям, чтобы не подумали, что к своему «внешнему» образу он относится слишком серьезно.

Молодой инженер на заводе постарается наладить «шрджапатные» отношения с рабочими, и это позволит ему реально выполнять свои служебные функции, а не сталкиваться с глухим сопротивлением.

Терпимость общества Еревана в 1960-х – 1970-х открывала очень широкие возможности для построения человеком собственного образа. Ереван легко воспринимал образы и «мудрого ученого», и «взбалмошного художника», и «загадочной поэтессы», и наравне с ними — «стиляги», «хиппи», «панка», «поклонника Че Геварры», «девушки, обожающей Раджа Капура» и т.д. Ни один из образов не вызывал ни насмешек сверстников (равно как не смеялись в Ереване ни над «толстыми», «длинными», «очкариками» и т.п.), ни беспокойства родителей, ни ворчания стариков. Если у человека есть шрджапат, то его поведение не опасно. Разнообразие образов, наоборот, очень приветствовалось.

Наверное, стоит обратить внимание на то, что ереванское общение людей различных культурных слоев строилось на тщательном избегании опасного конфликтами сравнения «кто выше – кто ниже». Поводом для такого сравнения могли стать любые формальные, должностные отношения. Возможно, поэтому их так избегали. «Официальные» отношения были для всех настоящим мучением. Образы строителя, ученого, артиста, портного, инженера легко уживались с принципом «Будь своеобразным, но не порти отношений». Эти профессии были уважаемыми, ими гордились. А вот профессии, которые подразумевали формальное взаимодействие с людьми (и в частности — если имелась возможность отказа или проявления формальной строгости) — продавец, врач, работник милиции, таксист, администратор и т.п. становились крайне нервной и непрестижной работой, если не приносили много денег. Такой работник ежедневно находился между двух опасностей. С одной стороны, можно было невзначай обидеть кого-то, и вызвать «цепную реакцию» своего отторжения по шрджапатным каналам. С другой — оказаться в положении невозможности выполнения своих служебных функций. Наверное, многие из тех, кто помнит Ереван 1960-х – 1970-х вспомнят типичный почти истерический возглас милиционера, продавца, врача: «Что мы тут — не люди?!». Мне представляется, что люди именно этих профессий внесли большой вклад в создание «особо сладких», «рабизных» отношений (о которых будет рассказано ниже), поскольку они расширяли общие правила поведения так, чтобы и им находилось место в обществе.

В Армении не было образа «свойского парня», которым пользуются для налаживания неформальных отношений в России или в США. Его заменял образ «близкого человека» (то есть родственника или знакомого). В отличие от «свойского парня», «близкий человек» не так ограничен в выборе образа жизни, стиля поведения, одежды, жаргона. Приведем пример. Профессор университета, чтобы стать «своим» для «простых парней» вынужден временно выйти из образа «солидного профессора», «умного», «человека старшего возраста», «ученого чудика со странностями», поскольку любая из таких черт жестко противоречит образу «простого парня». В отличие от этого образ «мотик мард» («близкий человек») никаких ограничений не накладывает, и притом стирает практически все барьеры, которые могли бы возникнуть в ситуациях знакомства, выполнения просьбы, совместного застолья и т.п.

Сразу же надо подчеркнуть, что образ «близкого человека» способен обеспечить вхождение в круг только в обществе, где сильно межвозрастное общение и отсутствует выраженное «активное поколение», «подростки» и «молодежь». В каком-то смысле именно таким было ереванское общество.

Платой за «вхожесть» в тот или иной круг для ереванца становилась огромная психологическая нагрузка, тонкая работа по поддержанию отношений со множеством людей — под угрозой того, что разрыв отношений с кем-то дальним может не то что повлечь отдельные неудачи, а просто привести всю жизнь в тупик, вызвать цепную реакцию развала, поставить человека вне общества. К такому печальному результату могло привести не только твое личное поведение, но и поведение кого-то из близких. Поэтому за поведением близких ревностно следили, за них всегда беспокоились.

Если бы не подчеркнутая «сладость» отношений с близкими и не тотальная, безусловная терпимость 1960-х – 1970-х годов по отношению к любому поведению «чужих» людей, жизнь в плотном городском обществе стала бы невыносимой для многих.

У армян есть ключевая словесная формула доброжелательного отношения. Звучит она коротко — «цавд танем». А перевести ее эмоциональную направленность очень сложно, примерно так: «я так тепло к тебе отношусь, что был бы рад избавить тебя от всякой боли и беды, забрав их себе».

Так вот, в Ереване 1960-х отношение «цавд танем» стало отношением людей «по умолчанию», то есть, кроме случаев конкретного конфликта, люди относились друг к другу не просто хорошо, но с преданным, даже жертвенным альтруизмом.

Эти несколько абзацев снова привели нас к сюжету фильма «Песня первой любви». Мелодрама, оказывается, нарисовала очень реалистическую картину!

Комментарий культуролога

Внутрикультурные группы Еревана проигрывали основную культурную тему, но не как принципиально противоречивую в своих интерпретациях, что свойственно для культур, интериоризирующих конфликтность, а на полутонах, словно расцвеченную разными красками, как свойственно культурам ее экстериоризирующих, не проигрывающих внутри себя, выводящих конфликтность вовне (а армянская культура именно такова). Социальность становилась темой армянской культуры, в культуре проигрывался, интерпретировался, и ее образ носил преимущественно адаптивный характер: ценность адаптации в такой культуре велика. Это так, поскольку Ереван как социокультурный организм возник в условиях высокой внешней конфликтности, которую он и призван был преодолевать посредством построения высокоадаптивной картины мира и произведением реальных или «ритуальных» действий по подавлению внешнего источника конфликтности. Весь потенциал социальной системы направлен на достижение этой цели, которой внутренняя конфликтность только мешает. В Ереване особенность ценностной ориентации индивида не является поводом становиться в оппозицию ни к обществу в целом, ни к какой-либо его части, ни даже, может быть, собственной группе. Индивид оплетен множеством коммуникативных связей, снижающих его потенциальную конфликтность.

* * *

Все эти связи представляют собой целостную систему, погруженную внутрь новой городской среды, неотрывных от нее площадей, скверов, дворов – и улиц, куда обращены фасады домов из нарядного туфа.

Занятия ереванского двора

Фасады домов, обращенные к улице, — из нарядного туфа. Ереванец также был обращен к улице своей нарядной стороной. Ереванский двор был продолжением дома, и здесь ереванец чувствовал себя совсем по-домашнему.

Обживание большого нового ереванского двора 1960-х начиналось с высаживания цветов и винограда, а также с установки столбов напротив лоджий. К столбу протягивалась металлическая струна на роликах для сушки белья. Наконец, общими усилиями соседей сажались деревья и организовывалось дворовое освещение: часто одна-единственная лампочка.

Утро двора— в теплую пору — начиналось со скрипа бельевых роликов на балконах. А внизу, во дворе в это время орудовали метлами дворник и дворничиха в пестрых курдских одеждах. В утренние часы во двор въезжал грузовик, в кузове которого стоял человек, державший в руках короткий шнурок с подвешенной на нем старой керосинкой. Керосинка на веревке — непременный атрибут тогдашних мусорщиков. В домах недавно появились газовые плиты, и каждая семья сдала в утиль по 2-3 ставших ненужными керосинки. Они-то и служили для мусорщиков колоколами. Человек в грузовике меланхолически стучал по керосинке какой-нибудь железкой, и жители выходили выносить мусор прямо к грузовику. Интересно, что здороваться между собой при выносе мусора было не принято.

Мусорщик только открывал ежедневный концерт гостей ереванского двора. За ним во двор могла въехать машина «Молоко». Водитель молоковоза, звонил в такую же керосинку и орал на весь двор «катнэкав!» («молоко приехало!»), и люди выходили к машине с бидонами в руках. Кто-нибудь непременно ошибался и выбегал с мусорным ведром. Вслед за молоком наступала очередь мацуна (мацони), которое продавали жители деревень. Частники, груженные корзинами, в которых лежали трехлитровые банки с мацуном, сыр, творог, не пользовались такими экзотическими инструментами для привлечения внимания, как керосинка. Они просто выкрикивали название товара, и почти каждый старый ереванец легко вам изобразит и сейчас, как именно они кричали про мацун, как — про сыр «мотал», как — про орехи или мед. Хозяйки с балконов окликали торговцев, и те охотно поднимались к ним. Открывались двери сразу многих квартир, начиналось покупка меда или мацуна, сопровождавшаяся здорованьем соседей, обсуждением товара и долгим рассказом крестьянина о его происхождении.

А как кричали свои кличи точильщик и старьевщик! Это решительно любой старый ереванец повторит вам в точности! Тем более, что кричали они все одинаково. Точильщик часто выдавал и перевод на русский язык: «Ножи-нужницы точу, ножи-нужницы!». Были и более лаконичные варианты русского перевода, вроде: «Нааажи-нуж!».

Старьевщик, крича свое «hин шор, hин кошик!» («старую одежду, старую обувь!»), часто добавлял, что предлагает взамен орехи или варенье. Иногда мог и заплатить некую символическую сумму деньгами. Часто старую одежду отдавали бесплатно: по народной примете, избавление от старых вещей избавляло дающего от «порцанков» («напастей»). При этом сам старьевщик с мешком (а часто и ишак с ним рядом, также груженый мешками) вызывал большой интерес у детей, которые называли его по своему — «мешок-дядя» или «мешок-папи (дед)».

Ереванское детство, которое проходило в совершенном отсутствии столь популярных в других местах «детских страшилок», знало лишь одну веселую страшилку — «вот скажу, и мешок-дядя тебя унесет!».

Утром ходили по дворам также деревенские бабушки, предлагавшие услуги по мытью ковров и шерстяных матрацев. После мытья такая бабушка расстилала шерсть для сушки во дворе, а как подсохнет, принималась долго и со значением взбивать ее палкой. Другие бабули приносили продавать веники (в Армении их делали исключительно из конопли), пемзу, жавель (хлорную воду для отбеливания), синьку, петушков на палочке и «горную тянучку» — загустевший млечный сок какого-то растения — это был местный предок жевательной резинки.

Чем выше поднималось солнце, тем больше взрослых людей принималось за свои дела. Весь день двор принадлежал детям. Помимо популярных, пожалуй, всюду, пряток, салочек (последние на «ереванском» русском назывались «ловитки»), скакалок, резинок, классиков, бадминтона, нескольких детских игр с мячом, в ереванском дворе имелись и такие игры, которые ныне и в России, и в Армении мало известны. Например, «члик-даста» — подобие русского «чижика», «хол» — бой деревянных волчков с острым стальным наконечником, пускаемых с намотанной на них веревочки, «мук-тшоци» — «пинание мышки», подобие пришедшей в Россию из США в 1990-е годы забавы «сокс». В 1960-х годах имелся и некий ереванский вариант крокета — его играли стеклянными шариками диаметром 2 сантиметра, которые служили сырьем для производства стекловолокна. В то время их регулярно просыпали на улицах грузовики.

Мальчишки катались на самодельных самокатах, сделанных из досок и шарикоподшипников, девочки играли в классики, в скакалку, крутили «хула-хуп» (обруч), именно в 1960-е годы, когда он был в моде, и был почему-то запрещен в СССР. В некоторых дворах имелись и столы для пинг-понга. Впрочем, к 1970-м годам теннис, пинг-понг, бадминтон и бильярд стали прерогативой парков.

Отличался ереванский двор и тем, что девочки называли свою игру с куклами не «дочки-матери», а «дом-дом» («тун-тун» по-армянски). И это примечательно: в игре изображалась всегда полная семья: папа, мама, сыновья и дочки, бабушки и дедушки. Мальчишки, правда, в такой игре участвовали лишь походя, попутно с катанием на велосипеде или игрой в футбол. Но девочки в своей игре закрепляли за ними роль, и те, хоть урывками, да подыгрывали девочкам.

Те, чье детство прошло в ереванском дворе, вспоминают не столько игры (в разных дворах они были разными), сколько сугубо ереванские считалочки, по знанию которых и теперь в любой стране мира можно выделить из разнообразия армян настоящих ереванцев. Через десятилетия с любовью пронесли ереванцы «чепуху» «Ала-бала-ница» (по-видимому, исходно это была «Алла-баловница») и «небывальщину» «О, о, опера» — очень уж близки были ереванскому ощущению устройства жизни!

В начале 1960-х по ереванскому двору вряд ли можно было бы пройти, не насчитав 3-4 голубятни. И в 1970 году мода на голубей еще раз вернулась в Ереван. Голуби были, пожалуй, единственными живыми существами, к которым ереванцы питали массовую слабость. Собаки или кошки дома были чрезвычайно редки. Собак тут, кажется, считали сельскохозяйственной живностью, они представлялись атрибутом пастуха или сторожа. Даже дворняги в Ереване были крупными, родственниками овчарок и пастушеских «гампров» — древнеармянской породы волкодавов. Кошек дома также держали очень редко. И даже тех, у кого они были, как ни странно, не питали к ним почти никаких ласковых эмоций. Все это — и ласка, и забота — уходило у ереванцев на детей, на близких. Бродячие ереванские кошки были исключительно пугливы и сторонились людей. Возможно, в них говорит кровь дикого камышового кота, обитавшего до 1930-х – 1940-х годов у болот Араратской долины. Так что и вне жилья люди, кошки и собаки обитали как бы сами по себе. В обжитом дворе кошек и собак было мало, скорее их можно было встретить в стороне от людей — на пустырях и стройплощадках. Так что с кошками и собаками у ереванцев весь XX век ничего не ладилось. А вот голуби, мало того, что во множестве населяли ереванскую Площадь, были еще и дворовым развлечением, в основном — для подростков. Придя из школы, ребята принимались гонять голубей. Голуби стали знаком нескольких поколений, их упоминали в книгах, они фигурировали во многих армянских фильмах. Знак неба, знак полета романтической души.

Осенью прямо во дворах хозяйки варили варенье, а образующейся при этом пенкой угощали детей.

Во второй половине дня двор переходил во владение вернувшихся с занятий школьников и студентов. Прежде чем зайти домой, ребята спешили напиться из почти обязательно тогда имевшегося во дворе крана-колонки, вода из которой добывалась сильным нажатием на круглый оголовок. Один нажимал, другой, наклонившись над маленьким позеленевшим бассейном, пил. Самая вкусная ереванская вода была именно в этих дворовых кранах.

Часам к пяти ребята начинали вызывать друг друга, насвистывая под окнами неповторимый музыкальный пароль своей дворовой команды, и начиналась игра в футбол — часто при стечении большого числа болельщиков, размещавшихся на «трибунах» своих балконов.

Приходили сумерки — самое красивое, томительно-спокойное время с безоблачным темно-синим небом и с почти мгновенной сменой цветов — оттого, что слепящее солнце вдруг скрылось за ближайшим домом. У Еревана был особый признак наступления вечера — примерно с 5 до 6 часов дул непременный ветерок в одном и том же направлении. До 1950-х – 1960-х годов он нес пыль с окрестных безлесных гор, а с 1960-х — только свежий воздух покрывших эти горы густых парков, который сменял застоявшийся за день в «чаше» Еревана жаркий дневной воздух.

Только стихал писк ласточек, густо населявших ереванское небо, как воздух заполнял писк летучих мышей, во множестве обитавших до конца 1970-х на чердаках старых домов. И тут наступало время, когда жители массово выходили во двор… Отобедали дома — и ладно! В летнее время квартира не очень подходящее место для отдыха. Дай-то бог, чтобы духота не помешала хоть ночью заснуть, ведь завтра — на работу.

Во дворе собирались в одну компанию люди всех возрастов, и разговоры велись общие. В одну кучу собирала всех дворовая лампочка, часто единственная. Играли в нарды, в домино, в свои особенные карточные игры — «скат» и «скямбил», унаследованные от Константинополя XIX века, выносили во двор послушать патефон или радио. Тут же играли дети, иногда подзываемые взрослыми, чтобы спеть что-нибудь или прочитать стишок и снова убежать к детской компании. Кто-то из молодых играл на гитаре, приобщая соседей всех возрастов к модным песням «Битлз» или «Роллингстоунз», ведь поклонниками рок-музыки в Ереване были и стар, и млад. Дворовые гитаристы и школьные рок-группы имелись здесь уже в 1965 году, когда такая музыка была запретной в СССР.

В выходной день могли прийти в большой двор «кяндрбазы» — бродячие артисты-канатоходцы. Иногда во дворе выступал один или несколько пришлых музыкантов. Это были так называемые «рабисы» — члены объединения «Рабочее искусство»: либо инвалиды, либо бывшие заключенные, которым трудно было найти другую работу. Репертуар музыкантов был довольно необычным — от народных песен до самых модных в то время песен Сальваторе Адамо, Ива Монтана, Тома Джонса, Доменико Модуньо, Микиса Теодоракиса.

Дворовые разговоры о том о сем в 1956 – 1962 годах мог прервать в 9 часов вечера разносившийся по городу вой сирены, громкий, хотя и ожидаемый. Жители расходились по домам, занавешивали окна и гасили свет. Это были учебные светомаскировки. Ереванцы относились к ним как к данности, почти так же, как и к частым в 1950-е – 1960-е годы слабым землетрясениям. Ереванцы помнили, что живут вблизи границы, что может снова случиться война, что в Средиземном море вблизи берегов Греции плавает конкретная подводная лодка НАТО, на которой три ракеты «Поларис» нацелены именно на Ереван. А с любимой горы Арарат наблюдает за нашей территорией автоматическая станция-шпион, поставленная американцами, когда они будто бы искали на Арарате Ноев ковчег…

Но — в девять, по тревоге ли, или далеко за полночь — гасла, наконец, дворовая лампочка, и душной летней ночью укладывались спать прямо на балконах люди: даже ночью не расставаясь с двором, колыбелью ереванского характера.

Комментарий культуролога

Специфические ереванские сценарии складываются во всех сферах жизни, и преломление основного сценария-этоса в частных сценариях отнюдь не становится механическим перенесением некоего единого образца на все конкретные ситуации. Распространяющиеся, разрастающиеся сценарии многообразны, хотя и имеют общий источник. Например, общение ереванцев в кафе и во дворах отличались так, что можно построить условную оппозицию «двор-кафе» как внутреннего и внешнего. Но эта оппозиция принадлежит единой культуре.

Кафе выступает пространственным продолжением, условно говоря, улицы Саят-Нова с ее праздничностью, нарядностью, приподнятым эмоциональным фоном. Двор же остается не совсем городской средой: в нем сохранилось что-то от прежней, «сельской» альтернативы. Он включает в качестве своих героев и персонажей старого Еревана и сельских жителей, которые являются в роли то старьевщиков с ишаками, то продавцов мацуна и сыра. Двор — приватное провинциальное, отличное от столичного, пространство, скрытое за нарядными фасадами городских домов. Провинциальность, которая составляла когда-то всю жизнь ереванца, теперь выглядит ограниченной в своих правах, домашней и милой. Она скрыта в пространстве двора как рудимент другой альтернативы, которая в каких-то обстоятельствах может актуализироваться (как она действительно актуализировалась в кризисные периоды Ереванской цивилизации) и перестать казаться «милой».

Однако, несмотря на то, что многие сценарии ереванского двора кажутся провинциальными и типичными для восточного города, в них есть своя, собственно ереванская структура. Соседи по двору — еще один важный круг общения ереванца, его ближайшее окружение. Отношения с ними строго предопределены ереванским представлением об общении. Здесь тоже все строится на избегании конфликтности.

Во дворе прихотливо соединяется провинциальный восточный быт с его нардами и тем, что воспринимается как дух времени — рок-н-ролом. Здесь развешено на бесконечных веревках разноцветное белье, и здесь же обсуждают джаз. Тут свои стиляги и хиппи, но все под строгим общественным контролем. Это перепевание интерпретации все той же темы ереванской социальности в разных образах и моделях. Основной культурной темой остается тема дома, защищенности, приватности. Это ощущалось тем острее, что происходило на фоне остро ощущаемой опасности, которая однако не пугала: ереванцы чувствовали себя в безопасности:

«Мне сказали тогда, погляди,

Как близка к Еревану граница,

Стоит только Аракс перейти,

И твой город твой дом загорится.

Я сказала: не сыщут путей,

Слишком времени минуло много,

От турецкой земли до моей,

Чрез Москву пролегает дорога», –

писала поэтесса Сильва Капутикян.

Ереванская культура с помощью своих механизмов постоянно проигрывала острое ощущение постоянной угрозы и столь же острое ощущение тотальной защищенности.

Ощущение защищенности позволяло продолжать формирование канона «ереванскости» во всех сферах, от поведения до общей для всех ереванцев домашней библиотеки.

Книги, сцена, музыка

Общая для всех ереванцев домашняя библиотека стала собираться после юбилея Саят-Нова в 1962 году. С каким удовольствием люди всех слоев и любого уровня образования ставили на полку книжку за книжкой! «Избранное» Исаакяна, затем «Давид Сасунский» по-армянски и по-русски с иллюстрациями Мартироса Сарьяна, затем «Раны Армении» и «Сказки» Туманяна, «толстый» «Песенник», через год-два — три книжки «тонкого» «Песенника», «Сказки» Газароса Агаяна, стихи Севака, «Пьесы» Шиллера, «Сочинения» Шекспира, «Уроки Армении» Андрея Битова. Тот, кто хорошо помнит те годы, лучше меня продолжит этот странный, но совершенно «обязательный» список. Наверное, люди постарше точнее расскажут, какими книгами и в каком порядке он пополнялся…

Изящный шрифт «Нотргир» (стилизация под почерк Саят-Нова) и непременные кяманча, лань, гранат или виноград украшали тонкие малоформатные книжицы молодых поэтов и прозаиков. Кроме художественной литературы, в список обязательных попадала и публицистика. Кто из ереванцев не имел обоих изданий (армянского и русского) «Семи песен об Армении» ГеворкаЭмина, или совершенно, по сути, «невозможной» даже в годы оттепели в СССР книги Армена Ованесяна «Я люблю вас, люди», большая часть которой была посвящена… группе «Битлз»!? У многих ереванцев начали выстраиваться на полках и тома историка Лео. Особую часть в ереванской книжной коллекции составляли сувенирные издания об Армении, о Ереване. Том «Армения» из многотомника «Советский Союз», книжечки с переводом стихотворения «Ахтамар» на два десятка языков, комплекты открыток «Ереван», «Леонид Енгибарян», «Картины Сарьяна»… Среди многих издававшихся в то время книг в «обязательную библиотеку» попадало только то, в чем ереванцы каким-то непонятным образом находили что-то однозначно «свое». Через годы выяснилось, что даже номера журнала «Гарун» («Весна») сохранились у многих одни и те же — любимые. Просматривая их сейчас, уже трудно сказать, почему именно на них пал выбор тогдашних читателей…

До начала 1970-х продолжал расти почти стандартный для всех список книг, которые можно назвать «библиотекой ереванца». В 1960-х – 1970-х придя в любой дом, ереванец видел на полке те же книги, что у себя. Это очень объединяло людей. В 1970-е «обязательных» для всех книг не осталось. Пожалуй, их найдется всего два: вышедшие намного позже «Пьесы» Перча Зейтунцяна и «Старые боги» Левона Шанта.

Популярность газетижурналов определялась, фактически, их творческим потенциалом, а не «положением». Так, «главная» газета «Советакан Айастан», известная своей пуритански коммунистической направленностью, была менее популярна, чем ее русскоязычный аналог — «Коммунист»: благодаря только более открытой позиции последней. «Айастани комеритакан» («Комсомолец Армении»), «Пионер канч» («Пионерский клич») влачили буквально жалкое существование, а «Возни» (сатирическая газета «Еж») пользовалась успехом в те годы, когда от острой сатиры переходила к теплому, «домашнему» юмору. В то время как «Ерекоян Ереван» («Вечерний Ереван») был излюбленной газетой большей части ереванцев.

Популярность всесоюзных изданий также отличалась от предпочтений, скажем, москвичей или киевлян. Например, газеты «Известия» и «Труд», державшие первые места по всесоюзной популярности, в Армении почему-то сильно уступали партийной «Правде». Наверняка секрет здесь был в отличии содержания. «Правда» в большей мере отражала внешнюю политику и хронику событий: это интересовало и ереванцев. В то время как «Известия» и «Труд» в большей мере отражали жизненные проблемы и ситуации. Это достоинство в глазах ереванцев обращалось в недостаток: жизненные реалии в Армении были столь далеки от общесоюзных, что описание последних интереса почти не вызывало. Будь то трудовые споры, оценка достижений, критерии успеха или надежды на будущее: во всех этих вопросах у армян был свой, особый modusoperandi. К тому же сказывалось отсутствие склонности обсуждать свои проблемы прилюдно, тем более, в прессе: армяне считали свои трудности, во-первых, небольшими, во-вторых, частными, не подлежащими никаким обобщениям, и, в-третьих, пребывали в убеждении, что огласка не приведет к их разрешению, а только навредит. Например, помешает «договориться» непосредственно с кем-то там упорствующим или мешающим. Корреспонденты центральных газет писали из Армении исключительно о достижениях и праздничных событиях. И уж конечно, письмо какого-либо ереванца в редакцию было совершенно исключительным явлением.

Театральные спектакли привлекали огромное количество народа. Здесь были и опера, и балет, действительно дававшие повод для интереса к ним (балеты «Гаянэ», «Спартак», оперы «Ануш» и «Алмаст»), и драматический театр, в котором блистали такие артисты, как Хорен Абрамян, и музкомедия (любимец публики Карп Хачванкян), и, конечно, Армянский джаз под руководством Константина Орбеляна. Не могу отказать себе в удовольствии назвать несколько имен народных любимцев из числа ереванских джазменов (эти имена вызывают до сих пор ностальгическое «вах!» у ереванцев того поколения). Композиторы Артемий Айвазян и Константин Орбелян, контрабасист Аксель Бакунц, ударник Еолчян, конферансье Виктор Варосян…

Любимой концертной площадкой для джазовых исполнителей было очень модное тогда кафе «Крунк» (ныне разрушенное: на его месте построен Текеяновский центр), для эстрадных исполнителей, прежде всего, это был открытый зал «Флора». Он располагался в сквере между нынешним Домом камерной музыки и улицей Абовяна. По другую сторону улицы Абовяна, за памятником Исаакяна, там где сейчас станция метро «Еритасардакан», располагалась большая беседка в стиле ампир: это было кафе с тем же названием — «Флора» — и совмещенный с ним ресторан «Лори». Здесь завязывлось долгое и горячее обсуждение услышанного на концертах. Но главным центром обсуждений, обмена впечатлениями была улица Саят-Нова, ее многочисленные кафе.

Люди стали восприимчивы к моде. Мода в Ереване началась с «ахпаров». Днем «ахпары» продавали пирожные (это было одной из их излюбленных профессий в Ереване), а вечером выходили гулять: мужчины в шортах в стиле «сафари» (в то время в шортах в СССР не решались ходить даже иностранные туристы!), а женщины чаще всего — в желтых платьях «в цветочек». Мужчины, гуляя по улице Абовян, распевали песни под гитару. Атмосфера была при этом очень веселая и доброжелательная. Собственно, «ахпары» были первыми, кто нарушил почти сплошь коричневый стиль одежды послевоенного Еревана: появились яркие цвета, разнообразие покроя…

Вслед за «ахпарской» распространилась «стиляжная» и «европейская» одежда. Клетчатые рубашки, брюки-«дудочки»… Среди нарядной женской одежды наибольшей любовью пользовался «костюмчик» в стиле Коко Шанель — предмет мечтаний любой ереванки. Ереванцы с тех пор сохранили интерес к моде на долгие годы. Причем — и мужчины, и женщины. Интересно, что модные атрибуты, которые в местах своего происхождения считались вызывающими, эпатажными, или даже рожденными контр-культурой, в Ереване почти всегда принимались с легкостью и не вызывали негативной реакции. Например, брюки-«дудочки» и попугайных цветов галстуки стиляг не шокировали старшее поколение. От ереванских стиляг дурного не ждали: «это же наши ереванские мальчики!». Так будет потом и с одеждой «хиппи», «панков» и т.д. В Ереване эта одежда не была знаком, который заставлял бы насторожиться. Только в 1970-х появится в Ереване знаковая одежда собственного изобретения, не имеющая никаких образцов вне Армении. А в 1960-х поведение молодого человека было связано с «ереванскими традициями» и не могло измениться к худшему, как бы ни был он одет.

Интересно также, что кафе принадлежали не только молодежи. Собственно, такого понятия, как «молодежь» в Ереване не было. Просто были люди разного возраста, и все они ходили в кафе.

В кафе почти ничего не ели. У армян принято есть почти исключительно дома (и, конечно, в гостях), кафе не могли бы конкурировать и с худшими из армянских хозяек. Вообще «общепита» в Ереване никогда не было, он так и не возник. Определенный интерес к ресторанам появился именно в эти годы, но они были все же очень дороги. Зато кафе привлекали возможностью общения, возможностью иногда послушать джаз (тоже не вызывавший ничьих возражений). В связи с этим укрепились шрджапаты, за счет внутрисемейного и соседского общения.

Удивительно сложилась и судьба эстрады в Ереване. Интерес к ней рос день ото дня, появлялись новые исполнители. Все, чем интересовались ереванцы, — это своя, армянская эстрада. Более того, большинство песен было о Ереване и об Армении. Очередь для какой-либо другой тематики пришла лишь лет 10-15 спустя. В 1955-х – 1960-х годах армяне пели почти исключително о «городе», «улицах», «негасимых огнях», «родном крае», «весне». Даже о любви пели намного меньше, и то — сопровождая ее все теми же «городом» и «весной». Собственно, почти единственной песней «конкретно» о любви была знаменитая на весь Союз «Оф, сирун, сирун», которая несла бремя популярности в гордом одиночестве почти целое десятилетие.

В джазе ли, в эстрадной ли песне — неожиданно находились безусловно «армянские» мотивы, своеобразное звучание. Например, великолепный вальс «Вечерний Ереван» или марш из «революционной» кинокомедии «Парни музкоманды». В них звучали мотивы, очень тонко связывающие современную музыку с армянской классикой конца XIX — начала XX века. Были и популярные твисты, например, «Ереван, мой каменный город», и шейки («Мой красивый Ереван» и др.).

Слова еще одной песни наиболее точно раскрывают характерное отношение ереванцев к своему городу: «Ты — дом огней бессчетных, Ереван! / Заветный дом надежд для всех армян». Далее поется: «Я камни твоих стен складывал, я делился с тобой радостями и печалями, Ереван, мой розовый друг...». «Родился я здесь, и вырос я здесь, здесь воду студеную пил…», — пел (в той же песне) по-армянски певец с сильным русским акцентом. Возможно, в действительности он родился где-то в России. Складывать камни стен Еревана он мог, а вот родиться здесь — это маловероятно. Но то шутливо-искусственное создание образа родины, которое подразумевало древние корни, «старинные традиции», играло роль и тут: «мы все здесь старожилы, все хозяева этой древней земли».

Несколько позже эту «игру» поддержит и фильм «Путь на арену» о клоуне-миме Леониде Енгибаряне (Енгибарове) на самом деле всю жизнь прожившем в Москве. В фильме историю его молодости свяжут с Ереваном, с севанскими рыбаками, с фонтаном «Каскад», который и построен-то был за год до выхода фильма.

Бывший лениградец Жан Татлян сочинял и пел свои песни (в том числе знаментую песню «Фонари») на русском языке. Фонари, огни — символ Еревана. Ни в каком другом городе, считали ереванцы, нет таких фонарей. Жан Татлян часто начинал концерт с песни, в которой пел: «Моей единственной мечтой было добраться до родной Армении, и теперь я — еще один певец Еревана». Хотя Ленинград не был заграницей, и добраться в Ереван певцу было, в общем-то, не сложно, но точное попадание «в тему» иммиграции позволило Жану Татляну стать первым общим кумиром: его обожали все, от мала до велика. Это был Элвис Пресли Еревана! Жан Татлян, уже снискавший к тому времени всесоюзную известность, особенно ценил весенний ереванский настрой. «Звенит капель целый день с утра / И влюбляться давно пора / В том, что город такой теперь / Виноваты весна и капель!» — вот полный набор эмоций ереванца 1960-х: весна, любовь и, конечно, город.

На музыку все той же любимой «Песни первой любви» пел азербайджанец Рашид Бейбутов: «Приезжайте к нам в Ереван, как к себе домой: / Он и вам будет город родной!». «У Рашида отец в Ереване живет», — непременно рассказывали гостям: «Это же наш, ереванский парень» (дом Бейбутовых был точно на месте теперешнего Дома Шахмат).

В то время в Ереване было снято некоторое количество очень своеобразных музыкальных короткометражных фильмов. Фильмы эти назывались в то время «киноконцертами» и состояли они из «номеров»: очень похожих на то, что мы теперь называем «музыкальными клипами». Ереванские «клипы» были не только выступлениями того или иного исполнителя. Не менее важным была функция «задания стиля»: во всех тогдашних клипах певец располагался в одном из открытых кафе, чаще всего — в кафе «Крунк». По ходу песни он в обязательном порядке спускался по стильной «висящей в воздухе» лестнице вниз, к воде бассейна… В тех редких случаях, когда съемки производились не в «Крунке», а, скажем, на Новом озере или в Парке Победы (ереванцы говорили так: «на Монументе»), и там находили такую же «обязательную» висячую лестницу, спускающаяся к воде. Так что киноверсии песен всех исполнителей (певцов и певиц, исполнителей эстрадных, джазовых или народных песен…) выглядели на удивление одинаково… Даже в художественном фильме «Путь на арену» как только за кадром зазвучит песня, героя тут же потянет к лестнице: той, что у фонтана «Каскад». Мим Леня пройдет по ступеням, как по клавишам, а потом уснет на этом странном «символе музыки», и ему приснится прекрасный «джазовый» сон: об улицах, о весне, о любимой… И разбудит стилягу добрый старый дворник: «Не спи, сынок, замерзнешь…». И это уже будет не сон — это будет реальность ереванского стиля отношений…

Символическую связь музыки и архитектуры и их общую роль для Еревана 1960-х, его своеобразного понимания личной свободыпросто трудно переоценить. Удивительно, но общесоюзная и «соцстрановская» эстрада вызывала в Ереване редкостное отторжение. Она считалась самой неприятной частью общего советского «официоза». Исключение составляли (и то — «более-менее») Эдита Пьеха, Тамара Миансарова, болгарин Эмил Димитров и (несколько позже), югослав Джордже Марьянович. Позже незавидная судьба постигла в Армении и творчество российских рок-музыкантов: их не слушали ни в какой среде и ни при каких обстоятельствах!

Комментарий культуролога

В конце 1950-х – начале 1960-х остро проявляет себя оппозиция «свое − не свое». Происходит отбор «своего» — ереванских артефактов, «ереванскости». Складывается особый сценарий предпочтений, общий для всех горожан. Отчасти они все еще задаются той же моделью улицы Саят-Нова, кафе и шрджапатами, и становятся личностным планом. Этот выбор определял и направленность творчества мастеров культуры, а они, в свою очередь, формировали художественную традицию Еревана.

Выбор у всех одновременно задается не столько подражательно, сколько общей культурной темой, которая находит свое выражение в предпочтении одних и тех же образцов культуры. Сами эти образцы культуры отражают то, что почитается за дух своей ереванской свободы, выражающейся в некой открытости миру вопреки советской закрытости, и культивировании своей особенности, инаковости. Но на этом фоне отчетливо обыгрывается тема своего города-дома, молодого города, ставшего родиной. Появляется и новая тема — преемственности, укорененности жителей Еревана на этой земле. Эта тема перерастет со временем в тему древности Еревана.

* * *

Каноны культуры становятся не постепенно, а сразу, как бы вдруг, путем синхронного отбора членами становящегося традиционного социума артефактов из предлагаемого культурой спектра возможностей. За образец, по которому совершается выбор, берется что-то предельно конкретное, причем его формальные характеристики конденсируются и как бы переносятся на другие сферы жизни, которые получают, таким образом, изначально запрограммированную структуру. Именно последняя является признаком, кодом «своего», и она переносится на все артефакты в широком значении этого слова, на все пространство культуры, которое начинает восприниматься как «свое». Вот механизм, с помощью которого происходит распространение единого культурного первообразца, лежащего в основании сценария-этоса традиционного социума.

* * *

Формирование канона «ереванскости», чувства укорененности на ереванской земле предполагает и возможность познакомить со своей страной гостя, складывание своего рода канона того, что можно показывать гостю Еревана.

Трудно сказать, что можно было показывать гостю Еревана в голодном послевоенном 1946 году, но поэт Паруйр Севак в своей поэме «“Масисы”. Беседа с русским фронтовым товарищем» вел русского друга по улице Абовян, «где каждая песчинка состоит из наслоений тайн», по родине, «которая с каждым родившимся армянином принимает новый облик», по городу, о котором рассказывал в коротких перерывах между боями… И находил слова восхищения родным городом, и благодарил русского друга за то, что вместе со всей страной спасли и красоту Еревана…

Еще раньше, с 1930-х годов, ереванцы считали свой город туристическим. Выпускались буклеты для туристов, снимались видовые и ознакомительные фильмы. За два года до начала войны в Ереване отпраздновали юбилей эпоса «Давид Сасунский», пригласили множество гостей со всего Союза. Таким образом, традиция гостеприимства и любовь к Еревану и раньше будили желание пригласить в гости, показать, поделиться красотой родного города. Что тогда говорить о 1960-х годах, когда столица Армении буквально расцвела!

«…Рядом с Ереваном — озеро Севан: / Извини, что меньше, чем Тихий океан! / Там форель прекрасная под волнами спит, / Извини, что меньше, чем в океане кит! / Эй, джан, Ереван — родина моя!…», — такая шутливая «визитная карточка» была у ереванских джазменов 1960-х. Конечно, Ереван пока не был настоящей родиной для большинства взрослых его жителей. Но как сильно было желание чуть-чуть похвастать, поделиться радостью обретенной родины, пригласить в гости!

Это были «первые ласточки» работы ереванцев «на экспорт». Они носили характер самообъяснения, рассказа «им» о «нас».

«Справа — горы, слева — горы, а вдали — Кавказ. / Там армяне создавали свой армянский джаз…», — откровенно дурачились молодые джазмены. При этом нарочно пародировалось и упрощенное понятие «братьев по Союзу» об армянах, и даже их понятие об армянском акценте — раз уж гостям так нравится!

На обновленной родине, решили ереванцы, должно быть все. И об этом надо поскорее рассказать всему миру. Ереван должен быть похож на весь мир в миниатюре. Гостям давали пояснения: «Вот это ереванский голубь, а вот это — ереванский троллейбус…». В популярной шуточной песенке «Арташес и клоп» пелось: «Ереванский луна поднялся на небес / На балкон выходил молодой Арташес…» (опять — имитация акцента и того образа армянина, который имелся в представлении других народов).

Собственно, в Армении, по-видимому, давно относились к своему краю как к маленькому миру, равноправному, однако, с «большим» миром. «Айастан-ашхар» — говорили об Армении: «Армения-мир», «Армения-ойкумена». Конечно, «ашхар» могло иметь смысл — «край», но тогда и весь остальной мир был таким же «краем». Разве что побольше размером!

Вслед за поиском «традиций» вошел в моду такой же полусерьезный поиск «кто еще на свете армянин». Шекспир — армянин: нашего рыжего Спиридона сын («ШекСпир» — «рыжий Спиридон»). Байрон недаром учил армянский язык — что-то армянское в нем есть. Греческий бог Посейдон — армянин, это же Эдо (Эдик), который живет в Посе («ПосиЭдон», т.е. Эдик из Ямы; «Яма» — так в шутку называли ереванский район-таг «Айгедзор» на склоне Разданского ущелья).

«Этак у вас получается, что все на свете — армяне!», — восклицали гости.

«Есть исключения. Например, Фидель Кастро Рус (русский)», — признавались радушные хозяева, и принимались искать «что-то армянское» в самих гостях…

Со временем занятие по составлению «списка армян» превратилось в Ереване в увлечение пенсионеров. А в 1960-е такой «список» играл, в первую очередь, роль темы для общения с армянами диаспоры, для которых это занятие было (и остается до сих пор) бережно хранимой традицией.

Познавательные статьи:



Техника нижней прямой подачи мяча

Комплекс физических упражнений для развития мышц плечевого пояса

Стандарт Порядок надевания противочумного костюма

Общеразвивающие упражнения без предметов