Последний караван. «наши земли». «биди ерданк»

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 12 из 19Следующая ⇒

Комментарий культуролога

Новый Ереван возникал и как промышленная культура. Формировались не только социальная, пространственная и художественная среда, не только личностные и коммуникативные модели, но и образ специфической ереванской промышленности и науки, который стал одним из доминирующих во всей ереванской культуре и влиял на многие прочие ее стороны. В случае Еревана нельзя говорить об особой промышленной или научной субкультуре — промышленность и наука сами по себе уже были ереванской культурой. Но образ ереванской науки отличался как от советской, так и от внеереванской армянской науки.

Любовь к образованным людям как к цвету нации характерна для народов с трудной исторической судьбой. У армян же она еще больше обострилась в период геноцида. Интеллигенцией восхищались и любовались, но при этом ереванцы относились к ней как к предмету покровительства. В чем-то на интеллигенцию переносится образ ереванского детства. Интеллигент — как ереванский ребенок, самый любимый, самый оберегаемый и самый свободный, и благодаря этой свободе самый творческий, но не совсем самостоятельный. Интеллигенция – покровительствуемая ценность.

Особенный интерес представляет собой армянский военно-промышленный комплекс (ВПК). Его невозможно объяснить только прагматическими причинами, такими как стремление уйти от ока местной власти и прибиться к Москве, которая-де далеко и из которой Армении не видно, и всегда можно откупиться бутылкой коньяка. В сфере ВПК Москва тщательно контролировала качество и объемы производства. Чтобы проявлять незаурядную активность в стремлении перевести армянские предприятия в разряд ВПК, подчинить себя непосредственно Москве, должна быть серьезная причина.

Тут встает в новом ракурсе тема армян и империи, в ракурсе очень далеком от того, как она стояла во времена функционирования «мирской» армянской альтернативы. Армяне — народ, по сути, имперский, готовый служить любой империи, лишь бы она принимала их службу. С Российской, позднее Советской, империей это было так вдвойне, поскольку на Россию в различных вариациях армянского традиционного сознания (в том числе в ереванском традиционном сознании) был перенесен образ «покровителя». Для армянского сознания характерно, что защитник воспринимается как находящийся далеко и не играющий роли в обыденной жизни. Поэтому понятно, что ереванский технический интеллигент, работающий на советскую оборонную промышленность, может воображать, что его не видно из Москвы. Это одна сторона армянского сознания.

Но есть и другая черта армянского взаимоотношения с «покровителем». Ему служат не на страх, а на совесть. Ереван сформировался «как дитя советской империи за короткий период 1930-х – 1980-х годов, – пишет армянский политолог Манвел Саркисян. − Это был город, развивающийся и творящий сам себя. Высшим авторитетом для него была центральная советская власть, которой только он и готов был служить от души... Существовала бесконечная благодарность советской империи, обеспечивающей возможность проявления национальной мечты. Бесчисленные учреждения и предприятия союзного подчинения стали символами воодушевленного служения империи»[102].

Империю любили не просто как гарант мира и спокойной жизни армян, не просто из восхищения сильным государством, ее любили из-за своей причастности к ней, как бы к ее тайне. Ереван был ее порождением, ее ребенком, он мог расти и хорошеть под ее заботой и отвечать ей своей любовью. Причастность армян к деятельности «покровителя» распространяется и на защиту самих себя и самой империи: как в Российской империи, так и в Советской служение армян более выражалось не в гражданской, и экономической сферах (для армян вроде бы более традиционных), а в военной, которая долгое время, до переноса образа «покровителя» на Российскую империю, у армян была, казалось, менее развита. (Хотя истории и до этого известны выдающиеся военноначальники и даже императоры армянского происхождения.) Через «покровителя» армяне защищают сами себя. Это слияние с «покровителем» было характерно для армянского сознания и в XIX веке, когда армяне составили немалую и выдающуюся часть участвующих в Кавказской войне генералов и офицеров.

Служение образу «покровителя» является модусом связи образа «мы» и образа «покровителя» и одновременно культурной константой «условия действия», трансфером которой выступает союзное подчинение промышленности Армении. Причастность к покровительствующей силе давала ощущение свободы и могущества, столь необходимое для воплощения центральной культурной темы, для формирования новой традиционной культуры.

Так трансфер образа «покровителя» частично осуществляется на самих себя, но не в своем имманентном состоянии, а в качестве служащих империи, как силы, имеющей внешний источник. Армянский ВПК в некотором смысле выступает как «рука Москвы», если убрать из этого выражения негативную коннотацию, привнесенную позднее, когда непосредственная связь с империей была утрачена. В начале 1990-х крупный армянский писатель Грант Матевосян писал: «Для гражданина Армении самая большая утрата − это утрата статуса человека империи. Утрата защиты империи в лучшем смысле этого слова, как и утрата смысла империи, носителем которого всегда была Россия. Имперского человека мы потерями. Великого человека, возвышенного человека, утвердившегося человека. Можете называть этого человека дитем царя, дитем Москвы, или же дитем империи. И я осмелюсь утверждать, что армяне, начиная с семидесятых годов прошлого века [То есть XIX века. – С.Л.] и по наши дни, были более возвышенными, более могущественными и, хотя это может показаться парадоксальным, более свободными армянами, чем те, которые освободили нас сегодня [То есть уже в конце XX века. – С.Л.] от имперского ига».[103] Служение империи, основанное на причастности к ней, делало армян свободными, утвердившимися людьми, вносило новый смысл в их жизнь, но психологически не предполагало какого-либо непосредственного ответного действия, отклика империи. Отсюда и ощущение отдаленности, «слепоты» покровителя. Активное действие его предполагается только тогда, когда наступает опасность.

А социальная жизнь города с годами расширялась. Формировались внутренние альтернативы нового традиционного социума, различавшиеся в ценностях и мировоззрении, возникали споры, но они происходили в рамках городской среды, молодой город был как никогда готов переживать их «всем миром», выносить на улицы. Жизнь шла вперед и уже был снесен колоссальный (самый большой в мире) монумент Сталина, стоявший над городом.

…Снесен колоссальный (самый большой в мире) монумент Сталина, стоявший над городом. Вслед за первой «вольной» улицей появилось множество новых и красивых улиц, фонтанов, скверов. На правобережье Раздана стремительно зарастали «хрущевками» ереванские «Черемушки» («У нас тоже есть свои Черемушки!»). Но открытость, которая стала доступна обществу в «годы оттепели» и которой так обязан Ереван своим расцветом, несла за собой и возможность поляризации мнений, делала явными любые противоречия. Молодой город был как никогда готов переживать их «всем миром», выносить на улицы.

Одним из истоков необычного для СССР общественного выступления, которое произошло в 1965 году, стали настроения новоприезжих армян. «Последний караван» иммигрантов, прибывший в Армению в 1964 году, стал центром этого настроения. Как ни странно, ехавшие в свое время навстречу сталинскому режиму люди были намного более подготовлены к встрече с советской действительностью, чем те, кто приехал в годы «оттепели». Возможно, общественная жизнь в Армении в 1960-е выглядела столь свободной и беспечной, что новоприезжие не почувствовали, что это, в конце концов, не «Свободный Запад», не приучились держать свое мнение при себе…

Ереван уже с трудом вмещал поток приезжающих, и им предлагали квартиры в других городах. Конечно, это вызывало неудовольствие новоприезжих: они грезили о столице. Не просто столице — о городе своей мечты. Совершенно невообразимое количество песен о Ереване дарила им франко-армянская певица Рози Армен. «Ереван — каменное изящество! Где бы я ни была — всегда помню о тебе». «Ах, Ереван! Видеть твое небо, твою воду пить! Увидев тебя, расцелую все твои камни — один за одним!». А новоприезжих мечтателей селили, например, в Лусаване. То есть отстраняли от сопричастности к общеармянскому счастью, к которому они так стремились.

Город Лусаван был создан будто специально для вынесения «армянской мечты» за пределы Еревана. Название «Лусаван» («Город света») повторяло слова из стихотворения Чаренца «Кудрявый мальчик». Сам город по приметам тоже совпадал с описанием поэта: новенькие заводские корпуса и жилые дома в утреннем мареве над Разданским ущельем… Позднее город даже переименовали в Чаренцаван и выставили у въезда внушительных размеров скульптуру Кудрявого мальчика на фоне символической зари. Появился даже комедийный спектакль «Лусабер в Лусаване», герой которого, новоприезжий отец семейства по имени Лусабер, всеми правдами и неправдами пытается получить квартиру в Ереване. По ходу пьесы устраивается все благополучно: и дочь выходит замуж, и уйму добрых друзей он находит, и квартиру, наконец, получает. Жизнь прекрасна. Только квартира — не в Ереване, а в Лусаване... И наш герой на радостях, махнув рукой, соглашается.

Пропагандистская цель этого спектакля была очевидна уже тогдашним зрителям. И убедить тысячи упрямых армян смириться спектакль вряд ли мог: армяне всего мира были влюблены в свою прекрасную столицу…

Помимо приезжающих на постоянное жительство в Армению стали наведываться и гости: зарубежные армяне имели теперь возможность приехать туристами, погостить к родственникам. Взвесить все, сравнить. Очевидно, для этих небедных людей сравнение уровня жизни было не в пользу Армянской ССР. Довольство армян 1960-х, освободившихся от сталинизма и построивших прекрасный город, несколько омрачалось скепсисом богатых зарубежных соотечественников. Армяне, обожавшие со вкусом принять гостей, показать Ереван и спросить потом: «Ну, как?», стали избегать спрашивать мнения у гостей с Запада: не хотели портить себе настроение…

На позицию зарубежных армян влияло еще одно обстоятельство. Они ожидали увидеть свою «растерзанную и несчастную родину», которой надо помогать, а видели что-то совсем другое. Во-первых, Восточная Армения была вовсе не та земля, которую в начале века покинули их предки, выходцы из Западной Армении. Во-вторых, модный джазово-рок-н-рольный город не давал въехать в него «на белом коне» — в роли богатого благодетеля. Это последнее заставило отвернуться от Армении многих богатых армян, некоторые зарубежные общины и традиционные партии. Один миллионер-армянин предлагал в те годы деньги на постройку проспекта от Еревана до Эчмиадзина с тем условием, что он будет назван его именем. То, что проект был отвергнут советскими властями (конечно, по идеологическим соображениям), армяне восприняли без особого сожаления: мышление ереванцев не было меркантильным или даже элементарно расчетливым. Гораздо больше привлекал научный и технический прогресс. Спасая для себя пошатнувшийся образ знаменитого земляка (в предложении которого сквозило самолюбование!), ереванцы вспоминали, что он не только миллионер, но и, в конце концов, изобретатель шарового газового крана… Однако кран никак не шел в сравнение с тогдашними достижениями физики или космическими полетами. Успехи СССР в те годы были действительно велики, и гораздо естественнее было ощущать себя гордыми земляками Юрия Гагарина, чем «бедными родственниками» далекого миллионера.

В других, менее амбициозных зарубежных армянах, любовь к родине предков и очарованность Ереваном все же побеждали. Зарубежные соотечественники помогли посадить несколько парков. Весь город был с ними в эти дни. Все тогдашние ереванцы помнят прекрасные часы и минуты, когда зарубежные артисты, художники, ученые, предприниматели собирали на улице огромную толпу, шли к очередному безлесому холму в окрестностях Еревана и сажали деревья…

Справедливости ради надо сказать, что и тот миллионер-изобретатель воспринял вскоре модель поведения, которой ждали от него земляки. Без шума и помпы шли от него подарки на историческую родину. Фонды для Библиотеки Академии наук Армении, оборудование для современной типографии и многое другое. Кстати, эта типография могла бы служить примером того, насколько социальная обстановка в Армении отличалась от общесоветской. Новенькой типографии был присвоен статус «Типография Армянской церкви и Академии наук Армянской ССР». Возможно ли было в то время где-либо еще в Союзе что-то подобное?

Вместе с тем наступившая зрелость Еревана требовала ответственности перед всеми армянами, разбросанными по планете. Повзрослевший город спрашивали: «Как ты относишься к резне армян в начале века?», «Что ты думаешь о землях, оставшихся по ту сторону турецкой границы?». В тех, кто задавал эти вопросы, говорила трагедия их дедов и отцов. И, с другой стороны, в этих вопросах сквозило: «Вы, ереванцы, не совсем такие армяне, как мы. Ваша Армения, ваша Столица — они не совсем похожи на нашу мечту. Может, вы нашей мечты не знаете, может, вы о нашей беде не помните? Готовы ли вы помочь нам обрести все же Нашу землю?». Наконец, вопрос стоял на личностно-психологическом уровне и еще проще: «Почему вы такие веселые, когда мы такие грустные?»…

Так произошло выступление армян за признание всеми странами геноцида армянского народа и за присоединение земель, отторгнутых Турцией. Отчасти это был собственный порыв, отчасти же — порыв солидарности с теми, кого трагедия начала века коснулась непосредственно (то есть с западными армянами). По-видимому, это был первый случай именно национального единения всех армян. Поводом для выступления послужило неожиданное решение властей отметить годовщину армянской резни. Сейчас очевидно, что это действительно необычное для советских властей решение имело политический подтекст: в тот момент требовалось за что-то «приструнить» Турцию. Но, как и в 1988 году, когда критические слова, брошенные Горбачевым в адрес Первого секретаря ЦК КП Армении Демирчяна, неожиданно для властей вызвали бурную реакцию армян — Карабахское движение, — так и в 1965-м официальное мероприятие — заседание в Оперном театре, посвященное печальной дате, — вдруг собрало митинг на Оперной площади. Митинг перерос в демонстрацию, которая несколько раз прошла туда и обратно по улице Саят-Нова и проспекту Баграмяна… «Наши земли мы хотим! Армяне, объединяйтесь!», — скандировали манифестанты, шедшие по улице Саят-Нова к Оперному театру. Любопытно, что к правительственным зданиям, к зданию ЦК КП Армении митингующие не направлялись, и требовать ответа на свои вопросы попыток не предпринимали. Заседание в Оперном театре, на котором кроме руководителей республики присутствовали писатели, ученые и даже священнослужители, конечно, не имело целью ничего решать или выдвигать какие-то требования. Но сам факт его показал, что руководители и интеллигенция серьезно думают «на ту же тему». Все понимали, что вслух они свое мнение выразят весьма иносказательно. Митингующих это очень обнадеживало: не так они тревожились за прочность единства простых армян — восточных и западных, как опасались неожиданного предательства своей же, армянской элиты. Этого не произошло, и митинг не стал противостоянием. Вопрос был мгновенно переадресован властям Союза и руководителям зарубежных стран. Однако ко второй половине дня на улицах все же появилась милиция, в которую полетело несколько камней. Нескольким демонстрантам от милиции достались удары деревянными «гаишными» жезлами (резиновых дубинок тогда не было), а один из инициаторов митинга, известный поэт, был посажен под домашний арест.

Единственное выступление, длившееся всего несколько часов, да несколько «радикальных» публикаций — таков объем выражения своих чаяний, который люди выдали «наружу».

Внутри, в самих людях, сломалось, перевернулось гораздо большее.

Наивность толпы требовала мгновенной победы, которой, конечно, не удалось достичь. Вопрос о возврате земель рассматривать никто не стал. Хотя Советский Союз и несколько зарубежных стран признали геноцид армянского народа, но это произошло несколькими годами позже.

Сегодня можно смело сказать, что выступление было и успешным, и плодотворным. Мировая общественность вновь обратила внимание на Армянский вопрос. Движение оказало большое влияние на политику некоторых государств. Память жертв геноцида была увековечена в монументе, установленном в Ереване… Однако в те годы отсутствие наивно ожидаемой мгновенной реакции властей повергло в шок воспылавших энтузиазмом единения нации армян.

Тяжелый дух поражения воцарился над Ереваном, над всей Арменией… Переживание поражения сопровождалось переживанием позора. Само столкновение, которого не удалось избежать, ереванцы считали постыдным — как для демонстрантов, так и для других своих сограждан — милиционеров. И переживали это очень тяжело.

В дальнейшем, в частности во время карабахских событий, армяне еще не раз сталкивались с ситуацией, когда взаимоотношения людей, казавшиеся им просто ужасными, без достаточного осуждения воспринимались в среде их русских друзей, иностранных армян, журналистов… Не удавалось передать, насколько тяжело ереванцы переживали ситуацию взаимного противостояния, особенно когда их действия воспринимались как нелояльные.Митинг — митингом, думали всегда ереванцы, но неужели кто-то воспримет наше желание высказаться как то, что мы против своих, против власти?!

Разрушался по-детски наивный уютный мир взаимного доверия, недопущения порчи взаимоотношений между конкретными (пусть незнакомыми!) людьми ради выполнения «служебной» роли. Армяне с трудом воспринимают «милицию вообще», «начальство вообще». Перед ними глаза конкретных людей, жителей Еревана, чьих-то отцов, детей, братьев… Разрушая отношения, демонстрируя злобу, как эти люди собираются жить дальше? События 1965-го породили волну подозрительности, напугали, замкнули ереванцев. Одной из причин дальнейшего «упадка сил», несомненно, стало унижение и взаимная недоверчивость, которую породил этот эпизод. В первую очередь, это вызвало массовую реакцию новоприезжих армян последней волны. «Биди ерданк, — сказали они, — уезжать надо!»

На все 1970-е годы растянулась очередь отъезжающих из Армении «для воссоединения семьи»: во Францию, в США, в Австралию, в Грецию… (сразу все уехать не могли — была ежегодная квота). Каждый уехавший тянул за собой цепочку родственников, а за ними ждали своей очереди их родственники, в том числе успевшие породниться с «новоприезжими» коренные жители Армении. Ждали и продолжали жить в Армении с «чемоданным настроением», привнося во взаимоотношения слоев и шрджапатов еще большую отстраненность и храня от других свою «тайну». В те годы бывшие «новоприезжие» попросили окружающих забыть навсегда ранее не обижавшее их прозвище «ахпары»: как отъезжающие, так и решившие остаться — они были уже просто ереванцами…

Так процесс формирования Еревана из внешних источников «взыграл» в первый раз в 1960-е – 1970-е годы. На начало 1970-х годов приходится его кульминация. Уникальность этого процесса заключалась в том, что городское сообщество сложилось без видимых трудностей ассимиляции или изменения поведения приезжих людей. Сложился «пирог» с не перемешивающимися и не конфликтующими друг с другом слоями. И завершилось первичное формирование вовсе не сближением слоев, а как раз наоборот — «отслаиванием» одного из них.

В последующие годы (1970-е – 1980-е) процесс повторится: пришлые люди реализуют свою жизнь в Ереване не через адаптацию, а через образование новых независимых слоев. И, наконец, в 1990-е годы исход части населения из Еревана также произойдет «послойно»: у каждого из слоев будет собственная модель эмиграции.

Адаптационный процесс, естественно, имел место. Но механизм его базировался не на изменении образа жизни, а на соблюдении внешних правил с целью защиты содержания своего личного образа жизни в неизменном состоянии. Можно сказать, это был «общественный договор» о взаимной неприкосновенности. Договор между шрджапатами.

Стоит обратить внимание на тот факт, что первыми стали уезжать именно новоприезжие, обосновавшиеся в Ереване, где они держались только за свой слой и надеялись не потерять его в эмиграции (семьи одного шрджапата обычно уезжали вместе в одну страну). В то же время жители малых городов, построенных в свое время специально для новоприезжих и заселенных практически только ими, оказались более привязанными к земле. В таких городах, как Нор Ачин, Арарат, Чаренцаван, под личиной общесоветской системы власти создалась неформальная система управления, несколько напоминающая еврейский кибуц или другую патриархальную сельскую общину — только в условиях промышленного города. Этой оригинальной системе управления не было аналогов ни в Союзе, ни конкретно в Армении. Секретное градообразующее предприятие плюс удаленность от опеки внешней власти создавали некие благоприятные для людей условия, с которыми они не спешили расставаться. С другой стороны, в Ереване проживали наиболее активные, образованные и не боящиеся перемен люди. В первую очередь — творческая интеллигенция, затем мастера-кустари (фотографы, кулинары, сапожники, портные, чеканщики, ювелиры, часовщики), учителя (спрос на которых за рубежом, в армянских общинах, был особенно велик). Они имели больше надежд устроиться за рубежом.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте