Землячества в Ереване Армян из Тбилиси и Баку

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 14 из 19Следующая ⇒

Комментарий культуролога

Во второй половине 1960-х шло обживание городского пространства. Даже типовые пятиэтажки ереванцы сделали своими, ереванскими. Пространство интериоризировалось, на новые открытые дворы переносились черты старого с его почти домашним бытом. Улицы новостроек приобретали ереванские черты. Центр города продолжал, развиваясь, обогащать основную культурную тему Еревана через Дома, посвященные культуре, науке, творчеству. Эти Дома обогащали городскую социальную среду, задавая новые модели деятельности и самодеятельную активность. Она стала еще одним поведенческим образцом, который скрепил Ереван изнутри, усилил специфичность его среды. Творческие дома воплотили еще одну из важнейших составляющих миссии Еревана, связанную с его основной культурной темой и не свойственную другим армянским культурным традициям, – они выполнили функцию внешней коммуникации, трансляции культуры города вовне. Так Ереван к концу 1960-х из города «чужих» окончательно превратился в город «своих».

Итоги шестидесятых

К концу 1960-х Ереван из города «чужих» окончательно превратился в город «своих» (хотя и «разно-шрджапатных»). Уже была определенная история общих достижений и разочарований, короткая, но эмоционально пережитая очень страстно, многократно перемолотая в разговорах, дополненная легендами и присочиненными «старинными традициями».

Главным итогом адаптации друг к другу очень разных по культурным корням людей стал принцип «компромисса во что бы то ни стало». Отсюда те чрезвычайно «нежные», «ласковые» взаимоотношения, которым стали так привержены ереванцы. И это сохранилось с 1960-х годов надолго.

Самым страшным были любые невыясненные отношения. Собственно, такое выражение как «сложные отношения», произнесенное по-армянски, означало всегда тяжелый, затяжной конфликт. Начавшись, он мог никогда не кончиться, распространяясь на друзей и знакомых конфликтующих лиц. Случалось это редко, но протекало очень болезненно и практически никогда не вело к какому-либо сто́ящему результату хотя бы для одной из сторон.

Всякий, кто бывал вовлечен в конфликт, в следующий раз старался избегать таких ситуаций, да и окружающие оказывались настроены очень ревниво, то и дело слегка одергивая друг друга: «говори мягко», «сохраняй отношения», «смотри, не усложняй» — вот такие выражения были в ходу.

Продолжением такого поведения стало стремление «убедить». Если я хочу чего-то, то должен достичь этого, «убеждая» кого-то. Ереванскую подбадривающую поговорку «Аменинчэ хосалу врайа» можно перевести примерно так: «Все у нас получится, поскольку любой цели можно достичь путем убеждения, уговаривания. А уж это-то мы умеем!». Или, если короче: «Договориться-то мы сможем!».

А что же было итогом этой адаптации? Ее результатом стал сам Ереван конца 1960-х с его бесподобно уютной и безопасной городской средой, жизнелюбием и гостеприимством, искрометным юмором и способностью раскрывать таланты множества людей. Город, в котором практически не было преступлений против личности, совершенно отсутствовало пьянство, а малочисленные хулиганы чаще всего «варились в своей среде». Старые ереванцы хорошо помнят время, когда даже милиционеров в Ереване было так немного, что всех их просто знали по именам.

К концу 1960-х за плечами ереванцев были и победы и, пусть одно, но страшно переживаемое «поражение»… Поэтому сложилось своеобразное отношение ереванцев ко «всем армянам». С одной стороны, вошло в привычку искать армян везде и всюду, «болеть» за всех армян. Когда в титрах какого-нибудь кинофильма появлялось, к примеру, «Второй ассистент оператора — А. Погосян», зрители в кинозале устраивали бурную овацию. С другой стороны, появилось твердое убеждение, что «армянами собираться нельзя» — плохо кончится. Именно так и говорили, когда где-то в неформальной обстановке, случайно (без контроля со стороны шрджапатов) собиралось много народу и принимались что-то обсуждать: «Люди, давайте армянами не собираться, а?»…

Комментарий культуролога

В конце 1960-х корректировался стиль общения ереванцев с учетом пережитого опыта внутрикультурного конфликта. Все отношения складывались в одном направлении: избегания конфликтности, всего, что может нарушить праздник. Продолжала обыгрываться тема социальности, которая становилась все более изощренной.

Одной из перемен в городе стало то, что в конце 1960-х — начале 1970-х годов произошло значительное изменение в позициях, которые занимали приезжие.

В конце 1960-х — начале 1970-х годов в Ереване произошло значительное изменение в позициях, которые занимали приезжие. В процессе постепенного отъезда «ахпаров» освобождалось много мест в «интеллигентных» профессиях, в среде кустарей, в сфере обслуживания, торговли — там, где раньше очень успешно работали талантливые армяне зарубежного происхождения. Другие ереванцы по привычке избегали попыток делать карьеру в таких областях, как портновское дело, кулинария, бытовой ремонт (в Ереване практически не было «службы быта» — все делали частники, в основном, «ахпары»), фотография, преподавание иностранных языков. Вместе с тем власти взяли курс на поощрение роста города, и, естественно, освобожденные места долго пустовать не могли, тем более, что горожане уже привыкли к высокому уровню сервиса.

Переток людей между армянской общиной Тбилиси и Ереваном существовал всегда. Для тбилисских армян и их ереванских родственников это были привычные поездки в гости друг к другу. Иногда — довольно надолго. И только в конце 1960-х появилась тенденция именно к переселению в Ереван с целью обосноваться и сделать профессиональную карьеру. Интерес к городу проявили очень конкретные классы тбилисских армян. В основном это были квалифицированные профессионалы и интеллигенты, добившиеся определенных успехов, семейные, немолодые. Семьи переезжали вне связи с другими, автономно.

Вообще положение армян в Тбилиси можно охарактеризовать как очень прочное. Они давно интегрировались в ценимую в Тбилиси систему «аристократических» отношений, при которой первостепенную роль играла древность семейных связей, принадлежность к кругу, построенному и хранимому не одним поколением тбилисцев, «вхожесть» в те или иные «дома», приверженность интеллигентным ценностям района Сололаки или самобытному гедонизму Авлабара, возведенному в ранг культа и в ранг искусства. Поэтому уехать из Тбилиси в Ереван можно было лишь в силу каких-то важных причин. Именно так сформулировал модель переезда тбилисских армян в Ереван один из них: «В Тбилиси так хорошо, что переехать в Ереван можно, только если в Тбилиси тебя сильно обидели».

Трудно сказать, что послужило возникновению волны переездов из Тбилиси в Ереван в 1968 – 1975 годах: как-то ухудшилось положение в Тбилиси или просто жизнь в Ереване стала достаточно «городской». Возможно, переселение из Тбилиси было просто наиболее заметной частью переселения из других городов Союза вообще. По численности небольшое, оно затронуло очень узкий круг лиц, добившихся хорошего положения, умеренного успеха в своей работе и определенной известности, достаточной для того, чтобы рассчитывать в уже немолодом возрасте на почетную роль «армянской достопримечательности». Однако те, кто добился на месте своего жительства очень больших успехов (в особенности в Москве, Ленинграде и в «закрытых городках»), не нуждались в усилении своей славы и почетного положения и редко переезжали в Ереван. «Умеренные» же знаменитости, несмотря на малочисленность, легко заняли освобожденные «ахпарами» и ушедшими «первыми варпетами» почетные места героев нации.

Таким образом в Ереван переехало очень небольшое (как для армянской общины Тбилиси, так и для города Еревана) число семей. Однако высокая культура, профессиональный уровень, активность и характерная для тбилисцев общительность позволили им занять видные места в своей профессии и без труда обосноваться в ереванских шрджапатах, в основном — русскоязычных (тбилисские армяне обычно слабо владели устной армянской речью). Вскоре тбилисцы стали играть заметную роль в Ереване, особенно в русскоязычной среде. Даже через много лет жизни в городе тбилисцы чаще всего не упускали случая рассказать о своем происхождении, сохраняли связь с друзьями и родственниками в Тбилиси, однако сами считали себя уже ереванцами.

Особый лирически-высокопарный стиль речи тбилисцев возвращал ереванцев к стилю стихов Саят-Новы. Теперь, однако, такой стиль накладывался на бытовое и даже особо гедонистическое содержание тбилисского стиля жизни (в тбилисцах отмечали их страсть со вкусом поесть, а также привычку непрестанно целоваться друг с другом при встрече, независимо от пола и возраста). Контраст «высокого штиля» с прозаическим содержанием скоро стал предметом шуток, и даже Саят-Нова вскоре оказался героем анекдотов, в которых поэт представал то любителем покушать «на халяву», то хитрым и пронырливым бабником.

Внешне тбилисцы также сохраняли собственный стиль. Девушки из тбилисских семей почти все без исключения носили челку еще два поколения, не меньше (при этом другие ереванки не носили челку никогда, боясь, что их примут за тбилисок, а когда тебя относят «не к тому шрджапату», это грозит общением с «чужими», чего не любили). При самой «императивной» моде на мини-юбки в 1968-м – 1974-м годах бывшие тбилиски носили относительно длинные платья, большей частью — темные, однотонные. Даже в жару — из тяжелых дорогих тканей. Мужчины-тбилисцы были очень элегантны и аккуратно причесаны. «Прилизанные» прически тбилисцев в то время не выделялись на фоне стиляжных «набриолиненных» причесок ереванцев. Интересно, однако, что позже, в 1970-х, молодые ереванцы, следуя моде, станут носить длинные «патлы» «под Битлов», а бывшие тбилисцы и их сыновья останутся верными своей короткой приглаженной стрижке «на пробор».

Ереванцы проявляли к тбилисцам большой интерес, достаточно охотно налаживали с ними дружеские и семейные связи, пользовались случаем «расширить свой шрджапат». Процесс взаимной адаптации в Ереване вообще не был упрятан в какое-то «подсознание», не проходил «попутно» или «исподволь». Это был социализованный, обсуждаемый и довольно осознанный процесс. Отношение к тбилисцам — тому пример. От тбилисцев сознательно перенимали, например, правила застолья (отличавшиеся и иногда противоречившие ереванским) и не упускали случая продемонстрировать им такое приятие и охотное перенимание их традиций. В эти же годы ереванцам удалось увидеть и оценить творчество тбилисца Параджанова, его необычный по тем временам и «очень тбилисский» фильм «Цвет граната» (о Саят-Нове). Когда фильм запретили, в Ереване он продолжал идти в кинотеатрах: на афишах для конспирации писали название другого фильма, однако весь город знал, что будут показывать «Цвет граната». В авторском, необрезанном варианте его показывали только в Армении. Автора, ждавшего оценки зрителей, а получившего неприятности от властей, ереванцы бесстрашно хвалили, утешали и, как могли, защищали. Кроме того в Ереване прошли выставки грузинских художников, чеканщиков, был переведен на армянский язык фильм о грузинском художнике Пиросмани. По телевидению без всякой меры крутили один и тот же грузинский мультфильм «Цуна и Цурцуна», причем на непонятном для подавляющего большинства зрителей грузинском языке.

Как бы «в честь тбилисцев» был выпущен фильм «Хатабала». Это была костюмно-музыкальная комедия, отражавшая быт начала века, типажи, музыку и даже характерную пантомимику, сходную с любимой в тбилисском армянском районе Авлабар. Чуть ни все маленькие девочки во всех детских садах разучивали танец «кекелок» (так в Тбилиси называли «расфуфыренных дамочек») под музыку из «Хатабалы». Тбилисцев с надеждой спрашивали: «Вы видели «Хатабалу»? Как, похоже получилось или нет?»: ереванцы откровенно желали заслужить доверие своих новых сограждан.

В зависимости от ценностей их прежней среды одним тбилисцам предстояло сыграть роль в развитии культурных ценностей Еревана, другим — внести свою характерную струю в нарождавшуюся китчевую контр-культуру «рабис», о которой речь пойдет позже.

В отличие от Тбилиси, в Баку не было выраженных «кругов» общения и культурных слоев. Интеллигент ли, рабочий ли, все придерживались модели поведения «простого парня», открытого к общению с представителями любого слоя общества. Если в Грузии избегали даже «слишком общего» понятия «грузин» или «тбилисец», предпочитая уточнять — какой грузин (сван, имеретинец, картвел…) и какой тбилисец («его родственники еще в XIX веке были близки с семьей таких-то, а дед жил в Авлабаре рядом с такими-то»), то бакинцам в многонациональном городе было достаточно того, что они бакинцы. Знакомые мне рассказывают, что ни национальность, ни профессия не играли роли для общения: «Баку был одной большой семьей».

Армяне и здесь по условиям жизни не выделялись ни в лучшую, ни в худшую сторону. Общей проблемой бакинцев конца 1960-х было катастрофическое положение с жильем (строительство велось очень плохо, в отличие от Еревана и особенно — от быстро растущего Кировакана), что стало причиной появления в пригородах Баку районов трущоб. В бакинском «самострое» (иначе их называли «нахалстроем») обитали как рабочие, так и врачи, учителя, продавцы — безо всякого отличия их положения. В благоустроенных районах жили старожилы, в том числе старая интеллигенция, но ее воспроизводство было затруднено тем же жилищным вопросом.

Наплыв в 1960-х – 1970-х в Баку жителей из деревень обострил не только жилищную проблему, но и проблему образования: сельские жители в Азербайджане имели такие большие льготы при поступлении в вузы, что это сильно ухудшало шансы горожан. Основными мотивами миграции бакинских армян в Ереван были именно жилищный вопрос и вопрос образования. Мотив выглядел так: «В Ереване легче получить жилье и поступить в институт. Воспользуемся тем, что, как армяне, мы будем там «среди своих», и решим наши проблемы».

Переезжавшие в Ереван бакинцы пополняли число жителей наиболее бедных районов, селились в зонах индивидуальной застройки: на самом деле способ получения приличного жилья в советское время все равно был один — многолетняя очередь… Бакинцы переселялись в Ереван «пролетарским» способом: кто-то приезжал один, устраивался на работу, затем по одному перетягивал к себе родственников.

Интересно было языковое поведение бакинцев. Обнаружив, что в Ереване на русском говорит только интеллигенция и не желая причислять себя к интеллигентским шрджапатам, они удивительно быстро научались чисто говорить на армянском, в отличие от тбилисцев и многих выходцев из сел Армении, которые не хотелии не пытались изменить свою речь, считая ее частью собственного земляческого достоинства. Возможно, на быстром освоении армянского со стороны бакинцев сказалось и то, что многие из них — потомки карабахцев, которые почти сплошь наделены выдающейся способностью к освоению языков.

Бакинцы не придавали одежде особого значения, в отличие от элегантных тбилисцев и сумасшедших модников — ереванцев. На улице они выделялись простоватой и не очень опрятной одеждой. Но особо «выдавали» бакинцев растрепанные волосы: казалось, что ветреная бакинская погода совсем отучила их причесываться… Бакинцев отличал и очень невысокий уровень притязаний как в профессиональном продвижении, так и в вопросах бытовых условий (высокими были лишь притязания в отношении образования детей). По этим характеристикам они приближались к мигрантам из некоторых деревень самой Армении, которых в те годы становилось все больше. Все вместе они заметно потеснили недавно ставших «рафинированными горожанами» прежних ереванцев. Потеснили особенно легко потому, что, в отличие от бакинцев, ереванцы не были «одной семьей», не требовали от других людей ни одинаковых со своими принципов, ни образа жизни, ни сходного со своим внешнего вида. Здесь «принципы» не имели хождения за пределами шрджапатов. На отличительные особенности «чужих людей» обращали некоторое внимание, не выходившее, однако, за рамки простого любопытства.

Очень интересным образом изменилась роль ереванских курдов. В 1960-е годы курды Еревана (с исчезновением внутригородского садоводства) облюбовали профессию дворника. Раннее утро города начиналось с такий картины: вдоль улиц, орудуя метлами, передвигались курдянки в пестрых (красный, зеленый, желтый…) «многоэтажных» национальных юбках. У мужчин-курдов тоже была своя «униформа»: черный костюм, обычно не по размеру узкий даже для типично поджарой курдской конституции, поверх яркокрасной, оранжевой или канареечно-желтой рубашки.

В конце 1960-х город в одночасье лишился дворников, причем на целое десятилетие… Во-первых, прекратился приток сельских курдов в города: сельские армяне с их «промышленными» устремлениями освободили такую профессию, как овцеводство. Этим делом с 1970-х годов целиком занялись курды. Городские же курды проявили большую склонность к образованию, и за несколько лет в Ереване появилось курдское издательство, курдская газета и радиопередача на курдском языке. Учились курды на инженеров, историков, литературоведов. Но особенную любовь они проявили к профессии врача, и снискали этим общее уважение. В те годы в Ереване считали, что курды весьма чистоплотны, и они просто какие-то особенно хорошие врачи. Говоря о таком враче, не забывали отметить его национальность: «У нас в поликлинике есть очень хороший врач, курд». Думаю, многие ереванцы помнят до сих пор таких знаменитых врачей, как Окоева, Ибояна или Умр-Шата. Впрочем, скорее всего, другие ереванцы назовут другие, не менее уважаемые фамилии врачей-курдов. Помнится, когда уже в 1980-х годах один из роддомов с большим скандалом закрыли из-за плохого санитарного состояния, ереванцы не могли поверить своим ушам: «Как же так?! Там же директор — курд! Там все должно было просто блистать чистотой!».

Смена ассоциаций, связанных с курдами, была удивительной. В 1950-е неряшливую одежду называли «курдской» (из-за многослойных юбок, которые носили курдянки). В 1970-е нарицательный смысл выражения «курдская юбка» забылся. Зато появилось выражение: «ну ты прямо как курдский врач!» (что означало «привередливый чистюля»).

Что касается профессии дворника, то лишь 10 лет спустя ею занялись русские молокане, но вскоре сменили метлу на места за баранками уборочных машин и мусоровозов. Дворник с метлой так и остался в Ереване редкостью, «дефицитной профессией».

Говоря о профессиях, которые облюбовали те или иные землячества, надо отметить, что не только мигранты из городов вне Армении и национальные группы имели свою модель жизни в Ереване. Чуть ли не за каждым районом Армении в столице закрепилась определенная профессия. Один сельский район снабжал город исключительно водителями троллейбусов, жители другого предпочитали работать только на химических производствах. А провинция Апаран «поставляла» в Ереван почти всех милиционеров… Эта связь была настолько однозначной, что в Ереване слова «апаранец» и «милиционер» стали почти синонимами.

Выделялись и такие районы, откуда в Ереван не мигрировали вообще или приезжали только учиться. Например, жители района им. Камо (Кявар, Гавар) почти всегда после учебы возвращались обратно в свой холодный высокогорный край (где кроме картошки ничего не произрастало), даже с каким-то высокомерием отзывались о ереванской жизни. Редко переселялись в Ереван жители Ленинакана (Гюмри сегодня) (они очень любили свой родной город) и Кировакана (Ванадзор сегодня) (там долго сохранялись приличные шансы получить квартиру).

Интересно отметить, что немногочисленные русские в Ереване не только не представляли землячество, но и не имели вообще каких-либо общих черт поведения или образа жизни. Выбор профессий — самый разнообразный (рабочие, военные, продавцы, инженеры, врачи, артисты), уровень жизни — от беднейших до самых богатых.

Как-то в 1970-х годах мне случилось спросить знакомого научного работника-бурята: отличается ли образ жизни бурят и русских в Бурятии. «Да, конечно, — ответил он, — Русские кедрач не трясут». (То есть русские не занимаются, в отличие от бурят, сбором кедровых орехов.) А в Армении не существовало даже такого мелкого бытового признака отличия местных русских от армян… Русские женщины готовили такую же еду, варили такое же варенье и носили такую же одежду, как и армянки. Русские мужчины не отличались от армян ни повышенным потреблением алкоголя, ни более высокими или низкими амбициями, или честолюбием, или продвижением на работе.

Единственным, пожалуй, человеком, который особо номинировался как «ереванский русский», был знаменитый диктор Ереванского радио Казимир Селецкий: очевидно, его единственного отличала чистая русская речь без армянских интонаций…

Русские в Армении, в большинстве своем, оставались русскоязычными. Но русскоязычных нерусских в Ереване было гораздо больше, чем этнических русских, поэтому «отличием» это никак служить не могло. Но встречались и армяноязычные русские: ведь употребление языка в Ереване зависело прежде всего от темы разговора, от профессиональной среды (например, спортсмены, химики и астрономы говорили по-армянски, а электронщики или летчики — больше, по-русски).

Познавательные статьи:



Техника нижней прямой подачи мяча

Комплекс физических упражнений для развития мышц плечевого пояса

Стандарт Порядок надевания противочумного костюма

Общеразвивающие упражнения без предметов