Комментарий культуролога. Две интеллигенции. Комментарий культуролога. Выбор Москвы и выбор Еревана

Переключение с языка на язык дает двуязычным людям широкий простор для выразительности. В Ереване так сложилось, что язык закрепился за определенными темами разговоров. Особенно это проявилось в профессиональной среде, но и в темах досуга тоже. Например, о футболе люди говорили преимущественно по-армянски. Или о живописи — да, только по-армянски, так здорово все можно выразить! Медицина и химия тоже по-армянски как-то точнее звучали. А вот о кино, музыке, литературе (кроме поэзии и драматургии), о технике легче было по-русски. Впрочем, конечно, в каждой компании это было по-своему. Но что язык выбирали сообразно теме разговора, это точно.

Сущностное, заложенное в семье и школе двуязычие стало краеугольным камнем ереванской интеллигентности. Не все говорили на двух языках, но почти все понимали оба. Далее, когда мы будем говорить о «русскоговорящих» и «армяноговорящих», надо учесть, что между ними не существовало проблем понимания. Речь идет о предпочтении языка в устной речи.

Обе интеллигенции в Ереване социально оказались связаны не только с вузами, но и в не меньшей степени с лучшими школами, училищами и техникумами. Небольшое число учебных заведений выпустило основную долю будущих высококлассных специалистов, мастеров, художников, артистов.

Большая часть русских школ (которых было много для моноэтнического города, но все же намного меньше, чем армянских) относилась к «лучшим».

Подавляющее большинство русскоговорящих людей Еревана причислялось к интеллигенции. То есть достаточно было узнать, что человек предпочитает говорить по-русски, и это уже могло свидетельствовать о его высоком культурном уровне. Русскоговорящие Еревана, особенно выпускники хороших школ, владели русским языком на том же уровне, что и выпускники, к примеру, московских школ. Хорошо знали литературу. Почти всегда были классными специалистами в своей области, а для ереванской интеллигенции это было обязательным.

При сколь угодно хорошем владении русским языком, ереванцы упорно придерживались особого ереванского акцента — это особое интонирование не было принадлежностью языка, оно было частью «политеса», который строго соблюдался.

Привычка воспринимать любого русскоговорящего в качестве интеллигента не раз играла с ереванцами злую шутку. Ко всем русским с начала разговора относились как к интеллигентам, и страшно разочаровывались, когда обнаруживали, что это не всегда верно. Только самые опытные в общении с русскими русскоязычные ереванцы умели выделять русских интеллигентов среди других людей. (В самом начале карабахских событий, ереванцы воспринимали выступавших на митингах русскоязычных карабахцев именно как интеллигентов, и только позже разобрались, что к чему.)

Другим примером могут служить факты, когда армяноязычные интеллигенты вдруг заводили дружбу с, мягко говоря, далекими от культуры кругами в России — вплоть до воров или алкоголиков. Особенно, если у тех был хорошо подвешен язык: армянский интеллигент просто «велся» на русскую речь!

У русскоязычной и армяноязычной интеллигенций были и эмоционально-мотивационные отличия, связанные, по преимуществу, с предпочитаемыми ими специальностями.

Армяноязычных интеллигентов в 1970-х было немного меньше, а в конце 1980-х уже больше, чем русскоязычных. Они полностью занимали, например, такие сферы деятельности, как творческие профессии, медицина и общественные науки. Армяноязычные интеллигенты были носителями более эмоционального, романтичного образа, имели более сильное зрительное восприятие, тяготели к графической информации, предпочитая, скажем, чертеж описанию, а смешной рисунок — анекдоту. Русскоязычные были большей частью «технарями» с рационалистическим складом мотивации, с большим тяготением к слуховому и текстовому материалу.

Тип эмоционального склада притягивал к среде гораздо сильнее, чем язык. Например, художник или астрофизик так или иначе вращались в армяноязычной среде. Да и писатель, пишущий на русском языке, скорее всего был бы отнесен людьми к армяноязычной интеллигенции — по признаку профессии.

Вместе с тем у читателя не должно создаться впечатления, что ереванские интеллигенции представляли собой просто профессиональные, цеховые сообщества. Да, креативная трудовая деятельность составляла центральную тему армянского интеллигента. Но не менее важно рассказать об особенностях культурного потребления.

Попробуем сделать это в сравнении с соседней республикой и ее столицей Тбилиси. Это тем более интересно, что зерна ереванской культуры в 1920-х были в значительной мере перенесены из Тбилиси, бывшего в те времена культурным центом для всех народов Закавказья. К тому же, мигранты 1960-х из Тбилиси, да и постоянство культурных связей все 1970-е – 1980-е годы делает такое сравнение обоснованным.

Для тбилисцев был чрезвычайно важен мир материальной культуры. Ценность предметов обстановки, их древность, казалось, служили наилучшими характеристиками личности. Образ тбилисского интеллигента напрямую унаследован от образа аристократа. Можно почитать любые воспоминания тбилисцев о великих согражданах советского времени, схема зачастую будет такой: «Такой-то был настоящим интеллигентом: в его роду были такие-то и такие-то. Войдя в его дом, можно было видеть прекрасный рояль (варианты — старинные часы, дорогой ковер, картину). Далее может последовать описание лепнины, сервизов, тростей и зонтиков… Будь описываемый интеллигент писателем, педагогом, хореографом, ученым, вы вряд ли узнаете что-то о его профессиональной деятельности. Более того, рассказчик вряд ли вообще опишет человека вне его дома.

В Ереване, в отличие от Тбилиси, предметы материальной культуры, равно как и поиск особенных родовых корней, были совершенно непопулярны, а мемуарная литература, несмотря на то, что пользовалась огромной популярностью, описывала одних только военачальников и ученых (особенно стали любимы книги о маршале Жукове).

Объяснение, частично, этих различий достаточно просто. Аристократических корней у ереванцев не было. Считалось, что знаменитости, если им было что сказать, сами сказали, было что сделать, сами сделали, а люди уже все увидели. Вот ученые и военные — это да, это требует рассказа и объяснения. Мемуарная литература о них состояла из хроники их действий, логики предметных раздумий и объяснения конкретных поступков…

Гораздо труднее объяснить равнодушие ереванцев к бытовым предметам и описанию дома. Но, скорее всего, любовь к этому у тбилисцев достаточно специфическое явление…

Зато ереванская страсть к рассуждению и действию очень близка к народной характеристике армянского интеллигента. Не случайно Ереван был театральным городом, и практически все интеллигенты — театралами. Можно даже поставить знак равенства между ереванскими интеллигентами и ереванскими театралами.

К началу 1990-х в городе было более десятка театров. Каждый вновь появившийся театр переживал, как водится, первоначальный бум популярности, а затем переходил в состояние стабильной посещаемости. В 1960-е были популярны Театр драмы имени Сундукяна (ставший позже Государственным академическим), Театр музкомедии. В 1970-е особую любовь завоевал сначала Русский драматический театр им. Станиславского, потом настоящий, неутихающий много лет, фурор вызвал Ереванский драматический театр во главе с Рачия Капланяном. В 1980-е годы событием для всех становились спектакли Камерного театра под руководством Ара Ернджакяна. И уже к 1990-м — Молодежный театр Генриха Маляна.

Кто видел Хорена Абрамяна, Вардуи Вардересян и Метаксию Симонян на сцене Театра им. Сундукяна, Гужа Симоняна в Театре юного зрителя, тот до следующего спектакля забывал, что все эти театры были, прежде всего, «театрами режиссера». Личность постановщика, его талант и энергия составляли наибольшую ценность ереванских театральных спектаклей.

Говоря о двуязычии ереванцев, не могу не вспомнить, как часть русскоговорящих, недостаточно владевших армянским для понимания литературного перевода пьес Шекспира, искали по библиотекам «Генриха IV», чтоб почитать, а потом пойти на армяноязычный спектакль в постановке Капланяна. А ведь исполнитель главной роли Владимр Мсрян и сам сперва был «русскоязычным актером», когда работал в Русском театре. Из Русского театра вышел и такой безупречно владеющий двумя языками знаменитый актер как Армен Джигарханян.

Еще более интересный пример — Ереванский камерный театр, возникший на базе одной из первой в Союзе команд КВН. Остроумные и, одновременно, философские спектакли выходили на его сцене, не дожидаясь даже, пока хоть немного спадет очередь желающих посмотреть предыдущую постановку. Спектакли шли на русском, и игра слов была на русском, и во всем этом присутствовало столько текстового мастерства, связанного с русским языком, с литературными реминисценциями, что казалось — вот оно, амплуа драматурга и режиссера. И вдруг Камерный театр выпускает спектакль на армянском языке. И постановщик — все тот же Ара Ернджакян, и актеры — все та же бесподобная команда, и снова зал хохочет, и это все тот же зал, те же люди, то же, в основном, двуязычное студенчество, что и на русских спектаклях. И на армянском языке звучит такая игра слов, какой, пожалуй, еще не слыхали.

Язык был и одной из центральных тем ереванской интеллигенции, и одной из существенных отличительных черт: интеллигенция редко говорила на упрощенном «ереванском наречии» армянского и русского языков. Впрочем, правило «переходи на язык собеседника» срабатывало и тут: в магазине, в редких случаях смешанной компании интеллигент мог перейти на тот странный «ереванский», в котором попадались русские слова с армянскими падежными окончаниями, или даже на откровенный «рабизный» язык.

Впрочем, к 1980-м гораздо чаще «неинтеллигент» переходил на хороший русский или армянский. Интересно, что обе ереванские интеллигенции стояли на бо́льшем удалении от «народа», чем интеллигенция в России. Чаще всего, среда интеллигента состояла из ему подобных. С одной стороны, он даже легче общался с «неинтеллигентом» по делу, по работе, чем русский интеллигент, то есть совершенно не «тушевался», как это случается с интеллигентами в России. Зато почти не умел поговорить с «простым народом», что называется, «за жизнь»… С другой стороны, армянский народ несравненно больше доверял армянскому интеллигенту, чем русский народ — своему. Поэтому ереванского интеллигента отличало полное отсутствие оборонительных механизмов против среды, которые вырабатываются у русского интеллигента. Армяне верили, что их интеллигент не только образованный, но и непременно «ачкабац» (примерно — «бывалый») и готовый к личной ответственности человек.

Скорее всего, причина «дистанции от народа» кроется в «происхождении» ереванского интеллигента — в его школе. Немалую часть своего круга общения ереванец приобретает еще в школьные годы. По-видимому, именно школа более всего предопределяла стиль общения, и она же ориентировала на выбор профессии.

Не случайно роль учителя и преподавателя в ереванском обществе ценилась очень высоко. В Ереване были всенародно известные, знаменитые учителя, директора школ. Ереванский интеллигент по праву гордился не только своей профессией (а он ею обязательно гордился), но и учительницей, у которой учился литературе, химии или английскому языку.

Наличие двух параллельных интеллигенций в Ереване всегда вызывало вопрос об их ориентации на Россию и на Запад. Тут надо напомнить, что речь идет о советском времени, о жизни Армении в составе СССР. Причин для какого-либо «ориентирования» у армянской интеллигенции было очень немного. Определенное «западничество» в вопросах культуры у ереванцев существовало, поскольку были постоянные культурные контакты с коллегами и друзьями: надо учитывать, что интеллигенцию горожане наделяли функциями народного «министерства иностранных дел». Некоторое «западничество» появлялось, как возникает, порой, иностранный акцент у переводчика. Если интеллигент не лишен возможности прочитать, к примеру, книги Кафки, Камю, которые выходили в армянском переводе, посмотреть спектакль по пьесе Беккета, то «советского» западничества в культуре вряд ли можно от него ждать.

В области наукоемких технологий, где больше было русскоязычной интеллигенции, с ориентацией на Запад было все просто: «Москва приказывает копировать американские компьютеры, а мы можем делать лучшие, чем у них!».

Что касается ориентации на Россию, в первую очередь, надо отметить, что именно армяноязычная интеллигенция искала и находила общие черты в русском и армянском народах. Русскоязычный же интеллигент никогда не отождествлял себя (и никто его не отождествлял) с русскими. Порой он даже забывал, что говорит на языке другого народа. А вот то, что он армянин, он помнил всегда.

Армяноязычную интеллигенцию отличала от русскоязычной, скорее, бо́льшая ориентация на историю и национальные черты армянского народа. Русскоязычные «почвенниками» были в куда меньшей мере. В целом, надо признать, обе интеллигенции были в одинаковой мере несомненными патриотами.

Жить! Жить!

Так жить,
Чтобы свою святую землю
Излишней тяжестью зазря не тяготить,
Не ощущать внутри свою мизерность…
И если вдруг почувствуешь когда
Свою никчемность, лишность,
И тогда, чтоб спорило с тобой,

не соглашалось
И терпеливо убеждало бы
в обратном —
Само…
могучее Сообщество людей…

— с этими словами поэта Паруйра Севака согласились бы обе интеллигенции одного народа…

Комментарий культуролога

Ереванцы любили говорить по-русски, но за этим не стояло какого-либо отношения к русским. Эти две сферы никак не были связаны между собой. Ереванец, говорящий по-русски, не идентифицировал себя с русским и не стремился перенять его образ жизни, привычки, вкусы. Русскоязычие вообще не имело к самим русским никакого отношения. Армяне любили говорить на языке Российской империи, а он по стечению обстоятельств естественно совпадал с русским. И образ самого русского двоился. С одной стороны, это был потенциальный защитник. (Но сильно ли это сказывалось на отношении к самим русским в стабильное время?) С другой стороны, когда русский представал ереванскому армянину в своем «бытовом облике», то казался уже вполне «понятным», то есть не слишком привлекательным. На то, что «нравился русский язык», «любили говорить по-русски» влияла ассоциация русского языка с образом «покровителя», с ощущением защищенности, а потому – свободы. Пространство Российской империи, выступавшей в образе СССР, делало ереванца свободным и давало почувствовать и свое могущество. Через язык существовала связь ереванских армян с СССР, опять же с Российской империей-покровительницей, русскими как имперским народом, в качестве таковых они и были «защитниками». Это был язык ереванцев как могущественных и сильных в своем сознании людей. В начале 1990-х крупный армянский писатель Грант Матевосян писал: «Для гражданина Армении самая большая утрата − это утрата статуса человека империи. Утрата защиты империи в лучшем смысле этого слова, как и утрата смысла империи, носителем которого всегда была Россия. Имперского человека мы потерями. Великого человека, возвышенного человека, утвердившегося человека. Можете называть этого человека дитем царя, дитем Москвы, или же дитем империи. И я осмелюсь утверждать, что армяне, начиная с семидесятых годов прошлого века [То есть XIX века. – С.Л.] и по наши дни, были более возвышенными, более могущественными и, хотя это может показаться парадоксальным, более свободными армянами, чем те, которые освободили нас сегодня [То есть уже в конце XX века. – С.Л.] от имперского ига».[115]

Именно поэтому русскоязычие распространилось в Ереване в 1960-е годы, одновременно с формированием «старинных армянских традиций», когда особый энтузиазм вызывал именно армянский язык. Русский язык тогда подкреплял, поддерживал армянский.

* * *

Как культуролог, я, в свою очередь, поставлю вопрос об ориентации армян на русскую или какую иную культуру. Слово «ориентация» у армян весьма популярно, многие говорят о той или иной ориентации. О категории «союзничества» порой говорят как об обеспечивающей само условие той или иной деятельности. Процитируем уже упоминавшегося нами выше политолога Манвела Саркисяна: «Укрепление в армянском этническом сознании стереотипа обеспечения условий деятельности путем внешнего покровительства определяло всю систему построения взаимоотношений с миром. Данная проблема всегда находилась в центре политического выбора в самые сложные периоды истории»[116]. Тема эта, возможно, не так актуальна для армян Ереванской цивилизации, о которой мы пишем. Образ того своеобычного и гордого ереванца 1960-х ― 1980-х плохо согласуется с самим понятием «ориентация». Даже когда я, узнавшая непосредственно Ереван 1990-х годов, уже сильно изменившийся, говорила об «образе покровителя» применительно к Еревану 1960-х ― 80-х, то делала это с определенной внутренней неловкостью. И вот почему. Покровительство было для того ереванца данностью, чем-то само собой разумеющимся, и он имел возможность о нем не сильно думать, ничем за него как бы не платить, а вот позднее, в 1990-х, слишком легко и, может быть, скоропалительно от него отказался. Ереванцы не давали себе труда думать, что они Империи были обязаны своим покоем и возможностью создавать свою Ереванскую цивилизацию. И не напрасно ли такими «понятными» казались им русские, люди, выросшие, как минимум, в не менее глубокой культуре? А если так, не потому ли они позднее не осознали ценности Ереванской цивилизации и легко о ней забыли? Забыли о совершенно необыкновенном по яркости и именно что надежном, устойчивом, стабильном и вполне реально самостоятельном периоде своей истории. Не потому ли забыли о реальной тогда возможности к самоутверждению, что им была невозможна, унизительна мысль о том, что они все же зависели от тех, кого не очень-то хотели понимать и не слишком высоко ставили?

И да, в 1990-е ереванцы явно и открыто скучали по России и русскому, с болью осознавая разрыв. И, может быть, именно тогда была в их душе борьба между так называемыми «ориентациями», была возможность выбора той или иной из них, и русская оказывалась в тот момент вполне еще конкурентоспособной. Возможно, произошло это из-за потерянного в час чувства стабильности и надежности и, возможно, в армянах действительно были в глубине души теплые чувства к русским? Но Ереванская цивилизация не привила им иммунитета против лукавых речей о «многовекторности», и показалось возможным «независимо» сидеть на двух стульях. Ереванская цивилизация внушила армянам уверенность в своей силе, но привила и определенную долю эгоцентризма и даже нарциссизма. Отмечаю это без жесткого осуждения, но констатирую факт, поскольку иначе, наверное, быть и не могло: тут мы наблюдаем трагизм народного сознания, безусловно, богатого культурой, но немощного и политически инфантильного, слабого в адекватной самооценке.

Да, Ереванская цивилизация уже была на пути к установлению баланса с русским миром, осознанием своей связи с ним, но она не успела пройти этот путь вполне. У нее не хватило на то времени, и Россия как внутренняя альтернатива армян прозвучала в их культуре пронзительной, но тонкой стрункой в начале 1990-х… нередко через выражающий острую ностальгию самого низкого пошиба русский блатняк, который легко наложился на возрождающийся в то время рабиз.

***

В «Комментарии культуролога» к последней главе я постараюсь более развернуто и взвешено подойти к этому вопросу, чем в нынешней несколько эмоциональной реплике, и постараюсь дать свой ответ на вопрос, действительно ли своеобразие жизни Армении в Советском Союзе стало результатом продуктивной адаптации советского мифа для создания условий деятельности трудолюбивых и склонных к мечтательности людей?

Своеобразие жизни Армении в Советском Союзе стало результатом продуктивной адаптации советского мифа для создания условий деятельности трудолюбивых и склонных к мечтательности людей. Чем пассивнее было центральное руководство, чем абстрактнее его декларации, тем легче они трансформировались в мифы, пригодные для самодеятельного налаживания собственной жизни в Армении незаорганизованного, неприемлющего публичности, команд и лидеров ее народа.

Событийная история Советского Союза ощущалась в Армении через призму предметного участия и переживания (война, освоение целины, ядерная угроза, освоение космоса, строительство БАМа), а ряд коммунистических деклараций (съезды КПСС с пятилетними планами) транслировались в местные мифы только с учетом одного важного условия — вносят или не вносят они изменения в условия деятельности.

Класс чисто партийных руководителей на нижнем и среднем своем уровне был гораздо менее культурным, чем класс хозяйственников. Среди последних многие хорошо владели русским языком, имели множество контактов в России, в то время как партийно-комсомольский актив имел и меньше авторитета, и меньше человеческого опыта и, в среднем, на редкость плохо знали русский язык. Как ни переводи «Материалы съезда КПСС» на армянский язык, а в глазах жителя Армении документ оставался «русским по форме» и требовал некоей межкультурной трансляции для понимания.

Смены руководства большой страны, резкие изменения политики каждый раз могли стать источником тревоги для жителей Армении. Но армянские «партийцы» плохо транслировали свою часть вопросов, а стараниями «хозяйственников» любые идейно-политические новации Центра трансформировались во что-то вроде праздничной телеграммы: «Ничего страшного не произошло. Центр просто старается как лучше и безусловно верит вам. Можно спокойно работать». Народ слышал то, что ему хотелось услышать. Жители Армении активно участвовали в строительстве БАМа, не менее трех ереванских институтов принимали участие в числе сотен советских предприятий в разработке космической системы «Буран», Армения становилась одним из трех крупнейших центров электронной промышленности, в условиях дефицита и стагнации легкой промышленности открывала все новые предприятия, производящие качественные товары массового спроса, строила новые заводы с передовыми технологиями.

Экономика Армении, в отличие от других небольших промышленно развитых республик (Белоруссии, Грузии, республик Прибалтики), была почти целиком направлена вовне, ориентирована непосредственно на общесоюзный рынок, основана на широком обмене товаров, включена в сотни общесоюзных цепочек взаимных поставок, производила много экспортной продукции и, в то же время, не обеспечивала и трети ассортимента для внутреннего потребления. Сознание налаженности и полезности своей деятельности для страны настраивало людей на ожидание доверия и положительной оценки от союзного руководства.

Надо отметить, что в отношении ко всем национальным республикам высшее руководство Союза демонстрировало подчеркнутое доверие, концентрируя критику на российских областях, да и там она была мягкой и иносказательной. Вместе с тем там, где местное руководство обладало реальной властью и влиянием на жизнь людей, оно имело, при желании, возможность превращать обобщенные сентенции Центра когда в радикальные преобразования, когда в многочисленные ритуальные мероприятия, а когда и в довольно крутые «меры».

Партийное руководство могло, например, сменять директоров, преобразовывать колхозы, отменять выставки. Стоит вспомнить, как после речи Брежнева на XXIV съезде КПСС Ленинградский обком сделал «оргвыводы» по отношению к руководству важнейшего предприятия электронной промышленности — Объединения «Светлана», причем никакое заступничество Министерства электронной промышленности не помогло. Кроме того, обком даже расформировал психологическую лабораторию Академии наук, проводившей на «Светлане» социологическое исследование.

В Армении такое было бы невозможно. Властные возможности чиновников перекрывались во много раз большим авторитетом директоров (практически — частных предпринимателей) мощностью их неформальных связей и, конечно, авторитетом многочисленной армянской интеллигенции. Активизация политики центральной власти Союза ССР с приходом Горбачева породило конфликт, который ереванское общество изжить уже не смогло. Вскоре конфликт принял форму Карабахской войны, которая преобразила его парадигму. Вся картина конфликта быстро изменилась в глазах людей, поэтому хотелось бы рассказать все по порядку.

То, что самоорганизованное ереванское общество чрезвычайно уязвимо именно с той стороны, которой оно обращено к центральной власти и к внешним хозяйственным связям, что живет и развивается только благодаря удаленности центральной власти, стало заметно еще в период Андропова, при проведении мероприятий «по борьбе с нарушениями трудовой дисциплины». Это был первый случай, когда действие пошло не по партийно-комсомольской, а по «министерской» и «милицейской» линиям. Давно не получавшие приказов социальной направленности прямо из Москвы, милиционеры чуть ли не в первый раз в Ереване оказались в знаковой роли «просто пристающих к людям», на манер рабизов начала 1970-х.

Общественная память набрала около дюжины случаев, когда милиционер спрашивал кого-то на улице, в кино, почему он не на работе. С непривычки исполнить такую роль без надрыва и претензии в голосе милицейскому работнику вряд ли удавалось. Звучало это, наверняка, примерно так: «Гражданин-джан, вот если б кто спросил, а почему ты не на работе?». В максималистской фантазии типичного ереванца за таким вопросом виделось и безобразное обвинение его в лени, и недопустимое нарушение компетенции его профессиональной среды, и еще что. Случай, когда в кинотеатре работник милиции средь бела дня «наехал» на парня, который, как оказалось, астрофизик, и потому работает ночью, и днем имеет полное право отдыхать, превратился в ужасный слух о том, что у милиции в целом, очевидно, есть какие-то претензии к Академии наук: то ли какое-то здание хотят себе забрать, то ли что еще. Случайностью, считали, это быть не могло: у интеллигента чуть ни на лбу написано, что он интеллигент!

Уж если на то пошло, «на лбу» любого ереванца было написано другое: для доброго отношения, для просьбы — он всем «свой», для любой претензии — он «гражданин» чужого шрджапата, его представитель: предъявлять лично ему претензии невозможно, за ним стоит шрджапат, круг, цех, институт, бригада, родственники.

Повторю, что такие случаи были только в начале андроповской кампании, и затронутые шрджапаты, и все более следовавшие шрджапатной структуре предприятия активно их «утрясали», подыскивали для милиции сценарии, как им без потери лица «спускать на тормозах» такие приказы.

После недолгого перерыва, однако, активность Союзной власти возобновилась с новой, невиданной силой.

Под удар политики «гласности» и «перестройки», объявленной Горбачевым, с самого начала попадала не лицемерная структура власти «времен застоя» и не коммунистическая идеология, а сложившаяся тонкая социально-психологическая структура Армении, в частности: специфические «советские» ролевые формы проявления активности личности, ее доминирования, публично доступные способы сдерживания избыточного доминирования, уникальные варианты трудовой и миграционной мотивации, сценарии создания семей и т.п. 

Под однотонным «одеялом» коммунистической идеологии давно сформировалось естественное разнообразие публично понятных критериев «успешности» личности, понятия частных и корпоративных интересов, спектр мотивов деятельности, народные образы-подсказки «толкача», «цеховика», «владельца предприятия», «частного торговца», «профессионального спортсмена», «ученого на фирме» (т.е. не академического), даже «продюсера». Все эти не предусмотренные идеологией образы, наряду с признаваемыми ею профессиями, задавали модели образа жизни и составляли реальную структуру жизнедеятельности большой страны.

Нации в реальной советской среде, вместо того чтобы, как планировала официальная идеология, проявить тенденцию к слиянию и исчезновению, сменили цель приложения национальных чувств, начав очерчивать образ и стиль деятельности личности в глазах соседей по Союзу. (Мои московские коллеги шутили о нас, ереванских программистах, что мы «по профессии армяне, а по национальности — программисты». И верно, поскольку «армянин» порой задавал в нас modus operandi ― тогда как «программист» нередко служил для самоидентификации — это было то, чему мы были патриотически преданы.)

Долговременная неэффективность управления и хозяйствования в СССР со стороны государства привела к возникновению адаптационных механизмов, которые позволяли эффективным руководителям извлекать частную выгоду из руководимых ими предприятий. Представляется, что «подсознательной» целью «перестройки» была не борьба с неэффективным хозяйствованием, а стремление взломать те закрытые для партруководства механизмы, которые выработали эффективные производственные руководители и которые все больше отстраняли партноменклатуру от прибылей, получаемых от хозяйственной деятельности. Недаром в самом начале «перестройка» сопровождалась непрерывными поисками экономических «нарушений», декларациями об усилении партийного управления экономикой, и была направлена более всего на смену руководства на самых перспективных (и очень прибыльных для руководителей предприятий) отраслях экономики. Видя, что реальные структуры экономики не очень ему подконтрольны, политическое руководство страны действовало, не жалея этих структур, не жалея сложившихся в обществе отношений, видимо, считая, что стране «терять нечего».

На втором этапе «перестройки», убедившись в «непродуктивности» патработников, Горбачев сменил акценты, призвав, наоборот, «устранить неоправданное вмешательство в хозяйственные вопросы».

Первый секретарь ЦК КП Армении в своем выступлении на XXVII съезде КПСС высказался, что политика, подобная горбачевской перестройке, в Армении давно уже проводится. Это вызвало резкую отповедь Горбачева, который высказался о недостаточной общественной активности в Армении. Тогда, а было это в начале 1986 года, по-видимому, что-то незримо изменилось для Армянской ССР.

В то время работники «почтовых ящиков», то есть закрытых институтов и производств, были в СССР практически единственной, хотя и молчаливой в виду специфики своей работы прослойкой, знавшей правду о высоком техническом потенциале страны. Работники «ящиков» знали, что нам «есть, что терять»! Изменение условий хозяйствования, слом «сквозных» союзных каналов, был для них сродни катастрофе.

С другой стороны, люди, работавшие в других отраслях (например, в сырьевых или в легкой промышленности), измученные дефицитом, готовы были согласиться с новой официальной линией — «нам терять нечего». Поэтому в Армении, где львиная доля интеллигенции работала в «ящиках» и на других предприятиях высокой технологии и где без «благословения» интеллигенции не привыкли что-либо делать, та «общественная активность», которую ожидал Горбачев, выразилась просто… За пару лет были созданы сотни кооперативов — и не только в сельском хозяйстве и легкой промышленности, но большей частью — в наукоемких отраслях. Кооперативы электронщиков, программистов, радиотехников, химиков успешно обновляли свои связи в России, выполняли заказы на разработку и производство дефицитной техники, комплектующих, химических компонентов, компьютерных программ. Такие кооперативы позволяли людям, не меняя профессии, участвовать в конкурентной борьбе и лучше зарабатывать.

В целом для армян было важнее делать дело, а не говорить. Здесь не было недостатка в самостоятельных людях, чтобы начать дело, не задавая лишних вопросов. А вот желающих включиться в общественные дискуссии, развернувшиеся по всей стране, пришлось бы долго искать…

В предыдущих главах не раз отмечалось то отвращение, которое испытывали в Ереване к публичным обсуждениям, и как аккуратно, по мнению ереванцев, их следовало обставлять, чтобы никого не обидеть. И, наконец, категорически не было привычки рассказывать кому-то о своих проблемах.

Итак, состоялся редкий диалог между властями Армении и Союза, и он оказался неудачным. Напомним, однако, что почти вся высокотехнологичная промышленность Армении подчинялась напрямую Москве. И вот в 1987 году, еще до Карабахских митингов в октябре-ноябре, происходит несколько малозаметных событий, которые я опишу по личным впечатлениям и рассказам очевидцев.

…Поступавшие на завод Разданмаш гусеничные платформы (где на них устанавливали навигационные системы и РЛС) обычно дожидались очереди для въезда на завод в железнодорожном тупике Еленовка (возле Севана). Очередной эшелон стоял там почти всегда. В какой-то момент (в начале 1987 года) тупик опустел. Как рассказывали, эшелон ушел прямо из тупика, так и не въехав на завод. Больше эшелоны на Разданмаш не приходили…

…На одном из предприятий ввели в действие компьютеризированные оптические станки, привезенные недавно, в 1986 году. В мае 1987 года союзное ведомство, которому подчинялось это предприятие, неожиданно распорядилось вернуть станки «для доработки». На директора, посмевшего возразить, что мол, станки успешно работают, посыпались угрозы. Станки были упакованы и отправлены в Москву. После «доработки» они не вернулись…

…Точно так же Министерство электронной промышленности потребовало от завода «Эребуни» вернуть обратно новенькие термопласт-автоматы. Руководители завода отказывались это сделать, но давление продолжалось еще несколько месяцев.

Во всех трех случаях даже обычные руководители среднего звена высказывали свое изумление невиданным командным давлением из Москвы: «Для всех, вроде, перестройка, а для нас будто времена командной экономики начинаются!».

В эти годы центральная власть впервые признавалась, что она не всесильна и даже слаба. И в это же самое время Ереван впервые за многие годы реально подпадал под действие этой власти.

...На предприятии другого министерства — Среднего машиностроения (так называлось советское ядерное ведомство), — в Ереванском физическом институте, мне рассказывали, что с одним из начальников отделов, когда он был в командировке в Москве, неожиданно завел разговор работник министерства: «Почему бы вам не выйти из-под Средмаша и не работать самостоятельно?». Какая-такая самостоятельная работа могла ждать научный институт с едва отремонтированным после пожара ускорителем электронов, осталось загадкой. Но 1987-й год это еще не 1990-й, и такие разговоры в ядерном ведомстве трудно посчитать случайными…

Возможно ли такое, что Союз как таковой, уже тогда, в 1987 году начал потихоньку «сматывать удочки» из слишком уж невозмутимой на общем фоне Армении? Или это было такое общее волюнтаристское настроение разыгравшихся на «новом мышлении» чиновников? Не знаю.

...А ведь был, среди прочих, и слух, что армянским связистам неожиданно приказали прекратить строительство ретраслятора, который позволил бы принимать ереванские телепередачи в Карабахе…

На то время причин, которые позволили бы обывателю предположить дальнейшее развитие событий в «карабахском» направлении еще не было. Возможно ли, что они были в чьих-то планах? И снова — не знаю.

Однако «тишь да гладь», царившая в Армении, на фоне шумных пленумов ЦК и повсеместных собраний коллективов, вызывала раздражение не у одного Горбачева: стало видно, что армяне — они какие-то «другие». И это факт, что перестройка в смысле изменения в мышлении и поведении людей в Армении «не пошла».

В Москве или Ленинграде открывали для себя такую правду о революции 1917 года, о Ленине, о большевиках, что это вызывало шок, а за ним — противостояние мнений, а за этим — перестройку отношения к своей стране в целом на негативное, а к странам Запада и к «идеальному прошлому» — на позитивное. (Один из помощников Горбачева писал в 1986 году в своем опубликованном позже дневнике: «Какое обилие мыслей и талантов в России, когда свобода! Одно это — уже великое завоевание, которое навсегда войдет в историю, даже если собственно с перестройкой ничего не выйдет».)

В Армении сочувствовали перестройке и тоже узнавали горькую правду… Но большого шока не испытывали, так как давно были свободны от иллюзий коммунизма, и отношения к своей стране не меняли. Страна не отождествлялась ни с Лениным, ни с коммунистической идеей, ни с Горбачевым, и сама по себе не стала хуже. Упоения от неожиданной свободы и от «обилия мыслей» опять-таки не испытывали. К тому же люди не считали возможным спорить даже из-за самой большой разницы во взглядах. (Думается, читатель при желании найдет объяснение всему этому, вспомнив предыдущие главы.)

Летом того же года в кафе «Козырек» мне пришлось видеть непонятного человека из Молдавии. Подсев к какой-то компании, он принялся рассказывать о том, что «гагаузы — плохие люди», что «теперь можно об этом говорить», и что «их надо выселить из Молдавии». Двое из сидевших рядом с деланной неспешностью попрощались и ушли. Двое других слушателей, к несчастью для молдованина, оказались кришнаитами. Я знал их в лицо и потому с удовольствием наблюдал с соседнего столика, как быстро подкованные в риторике кришнаиты заговорили зубы странному агитатору, как эмоционально убеждали его, что все люди должны любить друг друга. В этот момент им выпало от имени организма города нейтрализовать случайно попавшую внутрь его каплю яда нетерпимости. И они это сделали.

…Когда в октябре 1987 года на площади перед Оперой стали собираться люди, вопрос о Карабахе был одним из многих обсуждавшихся. И вовсе не было еще митингов, как поспешили заявить тогда в телепрограмме «Вести». Видимо, в Москве слишком долго ждали «перестроечных» новостей из Армении, ждали «правды-матки», а ее все не было. Ереванцы, непривычные к тому, чтобы вот так оглашали то, что обсуждают люди между собой, были раздражены и этим вниманием, и странной, провокационной интерпретацией. И первые настоящие митинги были следствием именно этого раздражения: неужели нас считают нелояльными (читай — «неприличными людьми»)?

Медленно и нехотя присоединялись люди к митингам. Не любили в Ереване собираться «армянами» без контроля «шрджапатов». Собравшиеся распадались на группы, никто особенно не хотел выступать… Но раз уж собрались — обсуждали и загрязнение воздуха от завода «Наирит», и взятки в вузах, и опасность атомной электростанции… Но один вопрос собирал слушателей помногу и надолго. Выступавшие по этому вопросу говорили лучше всех — это был вопрос помощи Карабаху.

Надо знать ереванцев (и, надеюсь, теперь вы их немного знаете) — когда вставал вопрос о помощи другим, они готовы были собраться,оставить свои проблемы, которые и обсуждать-то неудобно, когда кто-то просит о помощи! Надо собраться и помочь как можно быстрее!

Когда такой разнородный митинг назвали в московских вестях «митингом по вопросу Карабаха», люди посчитали это приемлемым: хорошо, что всем видно, что мы не для себя стараемся, не свои внутренние вопросы прилюдно решаем, а хотим помочь хоть тоже армянам, но ведь — другим! А ереванцам — вы ведь их уже знаете — всегда казалось, что в добром деле достаточно лишь умело «разъяснить» свои намерения…

Вот так и начались митинги, за которыми последовала война, блокада, потери и невеселые победы, о которых много рассказано и много будет рассказано еще...

Сколько же духа понадобилось, чтобы пережить сперва непонимание русских друзей, потом жестокое землетрясение, затем без прощальных упреков уйти из ставшего ненужным даже России Советского Союза?.. Чтоб на фоне холода и неразберихи у себя дома через пару лет вновь начать сопереживать русским людям в их поисках смысла будущего для Новой России, не разувериться в них, как разуверились они в самих себе. Чтоб найти спасение для своих детей — здесь или в дальних странах… Потому что этому поколению армян снова выпало ждать Возвращения?..

И вот в начале ХХI века Ереван снова строится, он красив и удивительно добр, этот город. И, как всегда, он недоволен собой и строг к себе… А вот если встать где-нибудь на улице Сарьяна рано утром и вслушаться… Кажется, насвистывает свой марш Птенчик из «Парней музкоманды»! Значит, он дома. И с ним подружатся наши дети.