Комментарий культуролога. Город и Памятник. Комментарий культуролога. Комментарий культуролога. Домá в судьбе Еревана

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 13 из 19Следующая ⇒

Комментарий культуролога

К середине 1960-х годов ереванская культурная традиция достигает определенной завершенности. Однако в это же время приходит и ее первый кризис, связанный с воплощением в действительности ее основной культурной темы — Ереванского героического мифа. Миф этот начинает нести новую, но, по сути, изначально заложенную в нем нагрузку: он должен не только стать местом собирания всех рассеянных по свету армян, но и точкой, откуда будет возвещено миру о Геноциде армян в Турции, более того, он должен, вероятно, стать субъектом собирания утерянных армянских земель. Как пишет армянский политолог, «...являясь олицетворением героического мифа армянского народа, Ереван стал ареалом-театром реализации национальных идеалов, в наибольшей мере, идеалов спюрка[104], идеологических догматов Айдата[105]. И это выработало соответствующее восприятие реальности у его жителей»[106]. Сказанное касалось более всего представителей последних волн репатриации в Ереван, но оно неким образом относится и ко всем ереванцам.

Первый ереванский кризис был, по сути, запрограммирован тем, что в основе мифологемы Еревана лежит трагедия, которую город призван был преодолеть, но которую он, молодой, радостный, праздничный, подсознательно стремился удалить от себя, не держать в своем сознании. Хотя миссия памяти и реванша оставалась миссией Еревана, ее в значительной мере затмила другая – миссия созидания новой армянской культуры и ее трансляции во внешний мир (чего не было ранее и что было никак не присуще армянам диаспоры). Прежняя армянская идеология, в том числе и спюрка, требовала мученичества и борьбы, Ереван же хотел внутреннего развития, разноцветья культуры. Кроме того, ереванский социум был просто слишком молод, чтобы тосковать. Тема возврата земель появится много позднее, в разгар (даже не в начале) Карабахской войны. Шестидесятые же годы – время праздника формирования культуры и моральной победы. И построение высокоразвитой промышленной республики – чем не реванш!?

Понимание ереванского мифа разнилось у отдельных внутрикультурных групп. Возник конфликт, на первых порах дисфункциональный. Ереван испытывал величайший внутренний дискомфорт, вызванный этим конфликтом. Внутрикультурная тема на время раздвоилась. С одной стороны, она выражалась в мечте (более свойственной выходцам из диаспоры) о возвращении армянских земель, связанной с трагическим переживанием памяти жертв Геноцида, с другой, – в мечте (более свойственной коренным ереванцам) о Великом городе, который сам бы символически вбирал в себя все армянские земли и призван был стать новой родиной всех армян, при этом ориентированной на достижения: в промышленности, технологиях, науке. Идея эта зиждилась на стремлении преодолеть трагедию Геноцида, достигнув моральной победы над тогда еще аграрной Турцией.

Часть ереванцев (в основном приверженцев первой из указанных альтернатив) покидает Ереван, остальные смущены, какое-то время не чувствуя внутренней оправданности своего мифа о построении города. Смута нарушила главное, что составляло суть ереванской жизни − структуру социальности, систему отношения между людьми. Возникла болезненная альтернатива: предстояло или сохранить стиль высокоразвитого индустриального города, который устремлен во вполне ясное и реальное будущее, или вернуться в прошлое, точнее, к легенде, созданной авторами XIX века для народа, для массы крестьян, о прошедшем «золотом веке» Армении и мечте о «золотом веке» в туманном будущем. Выбор вроде бы ясен, но вовсе не так прост: без туманной мечты о «золотом веке» не было бы и реальной перспективы лучшего будущего. Ведь именно эта легенда в ее героическом мифологическом образе была заложена в основание культурной темы Еревана, который сам был выражением мифа об Айдате и мыслил себя «золотым веком» Армении. Однако тут возникло противоречие между городским и «крестьянским» (общинным, «мирским») прочтением армянского мифа. Это было ценностное противоречие, ценностная альтернатива, которая формировала различные вариации культурной традиции.

Если бы дилемма не разрешилась, ереванская цивилизация тихо или бурно сошла бы на нет. «Сельской стихией» пришлось на время пожертвовать, тогда как промышленный Ереван возвысился над сельскохозяйственной Турцией своими успехами, достижениями и радостной праздничной аурой, которую удалось сохранить в 1960-е.

Основная культурная тема социума первоначально, в период бурного процесса формирования традиционной культурной общности, выступает в своей синтетической целостности, едина для традиционного социума. Сначала не вполне проявляя себя, она эксплицируется лишь постепенно, постепенно же разделяется на внутренние альтернативы, т.е. разные толкования, что приводит к внутрикультурному конфликту, который кажется дисфункциональным. Со временем станет ясно его функциональное значение.

Ввиду разных толкований основной культурной темы традиционного социума конфликт неизбежен и естественен, и сам является движущей силой развития традиционного социума. Этот конфликт, каким опасным он ни казался бы на первый взгляд, – функционален. Он служит приводом, который заставляет двигаться внутрикультурные группы, активизирует проигрывание культурных содержаний. Но на первом этапе становления традиционного социума, пока система еще не адаптирована к функциональному внутрикультурному конфликту, он может значительно нарушать принятые в социуме коммуникацию и социальность. В это время социальность интегративна и охватывает все общество в его целостности. Конфликт ведет к нарушению ставших уже привычными социальных связей, поэтому на первых порах есть опасность дисфункции культуры и возникновения смуты. Но смута для социальной системы естественный процесс, если она совершается на фоне содержательного проигрывания основной культурной темы социума. Впоследствии социокультурная структура общества усложняется, система становится устойчивой к конфликту. Более того, сама эта структура становится механизмом, которым проигрывается функциональный внутрикультурный конфликт. А на первых порах, когда общество еще «не умеет» его проигрывать, Функциональный внутрикультурный конфликт не находит своего разрешения и оказывается «отложенным», он вновь станет актуален позже.

* * *

Чтобы лучше понять, как формируется функциональный конфликт, еще раз повторим тему этой главы, но уже не в общем социальном плане.

Город и Памятник

Эта глава как бы еще раз повторяет тему предыдущей, но уже не в общем социальном плане, а в плане художественно-мифологической модели, которая разделила «остающихся» и «уезжающих»…

В 1965 году на холме Цицернакаберд был построен мемориал жертвам геноцида армян 1915 года. Стела из двух каменных стрел, символизировавших полтора миллиона жертв геноцида, и вечный огонь, окруженный скорбно нависающими над ним пилонами, под которыми звучал «Патараг» Комитаса[107]. Ереванцы вместе с соотечественниками, прибывшими из разных стран, засадили прежде безлесый каменистый холм деревьями. Долгожданный памятник стал утешением чувств армян, его открытие — одним из важнейших фактов в истории Еревана. Каждый год в День памяти жертв геноцида многотысячные массы народа приходят на Цицернакаберд. В первые годы привычное к праздникам, но не к скорбным ритуалам партийное руководство очень опасалось возникновения каких-то беспорядков…

Когда-то партийные руководители хрущевского поколения в ряду прочих поставили себе задачу «надавить» на Турцию (как союзника США). Для этого они были согласны на временное сотрудничество с традиционными армянскими партиями за рубежом, и последние не преминули откликнуться. Выступления в Ереване в 1965 году — в немалой степени плод этого косвенного сотрудничества КГБ и зарубежных «революционеров». Если для ереванцев увековечение памяти жертв геноцида представляло конечную цель, то у активистов зарубежных «революционных» партий был фантастический замысел поднять «простой народ» на борьбу за возврат Турцией армянских земель. В таком сказочном виде это, конечно, было нереальным, но… скажем так: существовали варианты. Например, если бы руководству СССР вздумалось продолжить давление на Турцию, то, по крайней мере, сотрудничество с зарубежными армянскими партиями укреплялось бы. Не берусь предполагать, что было бы дальше. В реальности же сотрудничество с диаспорой, наоборот, почти приостановилось.

По-видимому, на то были три основных причины. Во-первых, в конце 1960-х сменилось руководство СССР (и республиканское тоже). Позиция нового руководства была куда более консервативной и приземленно-меркантильной. О решении политических задач через поднятие активности части населения внутри СССР не могло быть и речи. Как следствие, сотрудничество с национальными силами за рубежом, которое вовсю налаживало КГБ в начале 1960-х годов, стремительно сворачивалось. Во-вторых, зарубежные армянские партии, хотя и находили поддержку в Ереване, но только на уровне общих эмоций. Традиционно зарубежные армянские партии строили свой авторитет, представляя как бы «интеллигенцию посреди простого народа». Их романтические модели как прошлого армянского народа, так и желаемого будущего содержали изрядную долю выдумки и бездоказательности, находили в начале XX века определенный отклик среди необразованных людей и революционно настроенной интеллигенции (которая допускала, что революционный миф имеет право чуть-чуть перевирать историю). К концу 1960-х в Армении была совершенно иная ситуация. Очевидные успехи, сплошная грамотность, широкий слой высокообразованной интеллигенции, наконец, урбанизация уже не позволяли населению серьезно относиться к героико-романтическим и очень «крестьянским» моделям, преподносимым, например, эмиссарами партии Дашнакцутюн. Да, отвечали им, армянам есть, чем гордиться в своей истории, однако выглядела эта история несколько иначе, чем в «дашнакском эпосе». В-третьих, зарубежным армянам очень трудно было совместить в своем сознании собственную печальную историю — разоренную крестьянскую родину, бегство, чужбину — и процветающий город. Для них слово «город» означало «чужой город», которому надо сопротивляться, собираясь в семейные кланы, чтобы выжить, чтобы сохранить свое национальное достоинство на чужбине.

Первые же годы после открытия памятника жертвам геноцида армян стали временем, когда расхождение во взглядах ереванцев и зарубежных армян обострились. Чтобы быть более точным: изменилось отношение именно зарубежных армян к Армении, к Еревану. Произошло довольно резкое отмежевание, в первую очередь, зарубежных армянских партий, которые поспешили объявить «демобилизацию» армян с западноармянскими корнями из Советского Союза. Из прессы диаспоры в одночасье исчезли все упоминания о достижениях Армении. Такое любимое занятие армянских сообществ, как поддержание «списков знаменитых армян» тоже претерпело изменения. Из них напрочь исчезли все фамилии армян из Армении. Общины сосредоточились на собственных «локальных» (французских, американских) знаменитостях, а герои с исторической родины их перестали интересовать. Примерно с 1968 года в печатных «ежегодниках» французской, ливанской и бостонской диаспор упоминались только 2-3 фамилии, о которых говорил буквально весь мир: Мартирос Сарьян, Виктор Амбарцумян и Арам Хачатурян. Еще упоминались жители Армении, выехавшие за рубеж: будь то на гастроли или на конференцию. Армянская диаспора почти без обиняков агитировала их не возвращаться в Союз, на родину, в Армению. Можно предположить, что кроме моральной стороны («обиды» из-за невозможности провести свою модель в Армении) существовала куда более приземленная причина для потери интереса: видимо, в это время прекратилась финансовая подпитка политизированных активистов диаспоры со стороны Советского Союза (точнее, со стороны КГБ)…

Видел ли все это Ереван? И да, и нет. Информация из диаспор доходила в Армении только к «своим», то есть только к бывшим новоприезжим, и то не ко всем, а к той их части, что была настроена уехать. Романтизм ереванцев в основном не давал заметить причину: огорчались только, когда неожиданно уезжал кто-то из знакомых. Пройдут годы, и об эмиграции заговорят вслух как о явлении только в 1970-х, когда большинство желавших уехать будет уже на Западе…

Для ереванцев, всех жителей Армении разрыв с диаспорой объективно означал много большую культурную потерю, чем только утрату связи с людьми своей нации. Армяне за рубежом, вообще за пределами Армении были представителями других культур. Когда ереванцы говорили «француз», «американец», «грек», вкладывая в эти слова больше симпатии, чем общесоветской антипатии или абстрактности, то причиной тому были «французы»-армяне, «греки»-армяне, производившие межкультурный перевод, делавшие культуру и быт чужого народа понятными, нестрашными, а их дальнейший контакт с наивными французами, итальянцами или канадцами — на удивление быстрым и по-домашнему теплым. Отмечу, что это было в разгар холодной войны, в условиях, когда другие народы и города СССР (за исключением нескольких портовых городов) были довольно строго ограждены от контактов с иностранцами и имели о них смутное или превратное представление, навязанное советской идеологией. Так что, повторю, потеря контакта с диаспорой была объективно очень неприятной. Правда, к тому времени ереванцы уже имели некоторое количество собственных личных, культурных и научных контактов за рубежом, и общение «на равных» с культурами других стран понемногу продолжалось.

Наконец, сам памятник на Цицернакаберде, который диаспоре казался недостаточным утешением, точнее, был всего лишь утешением, а не «радикальным решением вопроса», о котором они мечтали, для ереванцев сумел стать адекватным способом снятия внутреннего конфликта, как ни кощунственно это, может быть, звучит. Противореча очевидному, диаспора упрекала ереванцев в том, что они «так ничего и не доказали миру».На самом деле Ереван именно к 1965 году сделал очевидным для всех все, что только было возможно.

Своим тонким, деликатным отношением к памяти жертв ереванцы, несомненно, доказали, трагедией какого культурного, достойного народа был 1915 год…

Построив Ереван, превратив Армянскую ССР в развитую промышленную страну, армяне одержали моральную победу над Турцией, которая во многом оставалась полуграмотной сельской страной. Эта была та самая победа, о которой мечтали армяне, и глубокой ошибкой был отказ диаспоры ее признать. И эту победу следует датировать именно 1960-ми годами.Ереван доказал свое право на наследство армянской истории. Оказалось, что делить это наследство больше нельзя. Ереван стал столицей всех армян мира. Ереван, Армянская ССР демонстрировали культурный и интеллектуальный потенциал армянского народа. Армяне в глазах мировой общественности теперь гораздо больше ассоциировались с видными учеными и писателями, талантливыми артистами и спортсменами, чем с террористами или лавочниками по всему свету.

Армяне редко собираются «просто армянами», но, как показала жизнь, умеют, при необходимости, незримо и почти мгновенно установить удивительное единодушие.

Конечно, после выступлений 1965 года некоторая тревога присутствовала в массе людей… Но первые же годы после установки памятника показали способность огромного числа ереванцев вести себя достойно, придать ритуалу очень точное, деликатное звучание, сочетающее память о погибших и веру в возрождение народа, в его весну.

Прошло несколько лет, и в День памяти люди уже приходили в цветущий по весне парк Цицернакаберд с детьми. В переводе «с ереванского» это означало решительное желание устранить напряжение события, поставить твердый заслон чьим-либо действиям, способным «политизировать» большое собрание людей. Любой «активист», позволивший что-то лишнее, был бы единодушно осужден и однозначно оказался бы в моральной изоляции: ведь рядом были дети! Скорбное шествие потеряло митинговый вид, стало семейным ритуалом. Отдав дань памяти печальному прошлому, люди замирали еще раз на площадке у крутого обрыва, откуда открывался сказочный вид и на дикую природу Разданского ущелья, и на волшебную панораму родного города. Города-утешения, города исполнения желаний. Возвращение в шумный город с печального Цицернакаберда наполняло людей жаждой весенней активности, общения, взаимопомощи. В этот день долго не затихали улицы и дворы. Ереванцы нередко посвящали этот день посадке цветов, винограда. Естественным и никак не противоречащим печальному смыслу события считалось посещение в этот вечер родных и близких, особенно — нуждающихся в помощи и поддержке.

Памятник стал частью города. Важной, но — частью. Ереван не принял во внимание желания тех, кто хотел, чтобы сам город стал частью скорбного надгробия…

В жизнь воплощался героический миф, который лежал в основании формирования Еревана. Происходило это иначе, чем ожидала этого Дашнакцутюн, которая в свое время его сформулировала. Краеугольным камнем ереванского героического мифа стала моральная победа над противником. Турки должны были увидеть процветающую и счастливую Армению, с которой уже ничего не могли поделать. Патриархальная культура Западной Армении, столь дорогая диаспоре, ушла в прошлое. Ереван не мог жить ностальгией. Он был для этого слишком молод и полон сил. Будь малейшая возможность, он вернул бы утраченное, но демонстративное страдание претило новой ереванской культуре. Ереванцы уже ощущали, кем они стали. У них не было причин предаваться бессильной скорби, они стали победителями и осознавали это.

Это был финал формирования основных парадигм ереванской культуры, далее шло их развитие, быстрое, остросюжетное, но все-таки развитие парадигм, уже проявившихся в ереванской культуре. Основной процесс формирования культуры был завершен — за какие-то 15 лет. Городу пора было позаботиться о своей истории. И эта история была достойна амбиций Еревана.

Комментарий культуролога

Выбрав промышленную альтернативу, Ереван стал городом-памятником, но никак не городом-надгробьем. Это была молодая культура со своими ясными порядками и правилами. Установив величественный комплекс-памятник жертвам Геноцида, отдав ему одну из городских доминант – холм Цицернакаберд, – ереванцы до времени (которое наступит во время Карабахской войны) словно сняли для себя конфликт по поводу прошлого, решив жить дальше.

Кризис был преодолен немалой ценой: отъездом за рубеж части населения Еревана, смутой, нарушением ереванских принципов социальности. Но победило исконно новоереванское прочтение основной культурной темы города, и кризис должен был в свое время перейти в функциональный. Да, в жизнь воплощался героический миф, который лежал в основании формирования нового Еревана. Но происходило это иначе, чем ожидала Дашнакцутюн, которая в свое время его создавала. Краеугольным камнем ереванского героического мифа стала моральная победа над противником: турки увидели процветающую и счастливую Армению, которая была надежно защищена. Патриархальная культура Западной Армении, столь дорогая диаспоре, ушла в прошлое. Ереван не хотел жить только ностальгией.

Это был финал формирования основных парадигм ереванской культуры, основной процесс становления новой культуры был завершен всего лишь за 15 лет! Какие-то важные и острые грани Ереванского мифа – основной культурной темы города – были при этом до поры до времени вынесены во внешнюю Еревану реальность. В будущем это должно было стать материалом для борьбы альтернатив (как и произошло в период Карабахской войны), различных внутриэтнических вариаций центральной культурной темы. Но для этого Ереван должен был стать старше и отойти от только имманентного восприятия жизни.

Функциональный внутрикультурный конфликт, развивающийся вокруг основной культурной темы социума, встраивается в его сценарий-этос, становится его частью. Конфликт первоначально разыгрывается спонтанно, позднее, постепенно приобретая сценарные, сюжетные черты, он становится движущей общество функционально-деятельностной моделью, предполагающей и определяющей в соответствии с культурным сценарием социокультурного организма обмен «репликами» разных социальных акторов.

Функциональный внутрикультурный конфликт поддерживается идеало-центрированными членами общества, получая в них культурообусловленный способ выражения важного для них ценностного содержания.

Пришло время завершить формирование ереванской картины мира. Последние штрихи ее пойдут от того места, где археологи обнаружили крепость-город Эребуни.

2750

Место, где археологи обнаружили крепость-город Эребуни, в то время называлось «Тохмак-гёл» («гёл»— по-турецки «озеро»), тогда как более раннее армянское название Арин Берд («Крепость львов») вспомнили лишь в середине 1960-х. Вокруг небольшого пруда Тохмак-гёл в 1950-е годы был «Комсомольский парк». Типичный советский «парк культуры и отдыха» с беседками, c игравшим по воскресеньям военным духовым оркестром. После ХХII съезда КПСС к ним прибавился огромный щит с устроенной из картона, жести и лампочек действующей моделью космический станции «Луна-10», вращающейся вокруг Луны. За забором парка было кладбище, что гуляющих в парке, впрочем, не особенно смущало. А дальше, за кладбищем, на пригорке вечно звучали выстрелы: там располагалось стрельбище ДОСААФ. Кто бы мог подумать, что пригорок, задний склон которого был удобен для установки мишеней (защищая соседние улицы от шальных пуль), скрывает под собой древний город!

Здесь, к сожалению, не место рассказывать о самом Эребуни — обнаруженном археологами действительно прекрасном древнем городе, о фресках и статуэтках, которые, пролежав в земле 27 веков, продолжают приковывать взгляд. Главное, что у молодого, расцветающего города появилась прекрасная биография. Обнаруженный археологами клинописный текст позже заучили наизусть все дети Армении: «Я, Аргишти, сын Менуа, город сей построил, назвал Эребуни. Пустое место было, сады насадил я тут». Дальше шло заклятье: «Кто разрушит, кто отнимет, кто другой скажет — я, мол, это сделал, да будет он проклят». Эти последние слова в советской школе, впрочем, не учили. А вот начало текста учили как стихи, произносили как тост. Приближался чудесный праздник: городу Еревану, оказывается, исполнялось 2750 лет. Ереван — на 30 лет старше Рима ― старше всех городов Земли! Армянам, так увлеченным восстановлением собственной истории, жизнь преподнесла драгоценный подарок.

Собственно, сами раскопки начались еще в 1950 году, тогда же был найден камень с клинописным автографом. Но, во-первых, довольно долго длились споры ученых, во-вторых, дата «2750» была более «круглой», чем, например 2740-летие, которое могли успеть отпраздновать ереванцы. А в-третьих, и это само главное, востребованность праздника,которая созрела к 1968 году, не шла ни в какое сравнение с 1958 годом!

Символы Эребуни — «знак вечности», два стилизованных льва со скипетрами (или с мечами), двузубец крепостной стены с факелом посередине, наконец, сам камень с клинописью — мгновенно полюбились, стали армянскими символами, буквально за считанные месяцы повторились в каменных фонтанах и фонтанчиках, в картинах, чеканках, гравюрах, в детских рисунках, мозаиках на стенах домов, книгах, коврах, на сигаретных пачках, брелоках. Слова «Эребуни», «Арин-берд», «Аргишти», «Урарту» (Эребуни какое-то время был столицей Урартского царства) сразу стали названиями кафе, кинотеатров, пансионатов, гостиниц…

В 1968 году Ереван бурно отпраздновал свой 2750-летний юбилей. На праздник съехалось огромное даже для такого гостеприимного города число гостей, было великое множество подарков. Пожалуй, самым знаменитым из них, очень подходящим для Еревана, стала французская цветомузыкальная установка, которую поставили на площади Ленина, на главном фонтане города. К празднику отстроили и новые фонтаны: целый бульвар с 2750-ю фонтанчиками! В дни празднования воду подкрасили фуксином и марганцовкой: из фонтанов как будто текло красное вино. Но особым чудом было всеереванское застолье. Ереванцы вынесли из домов столы прямо на улицы и соединили их в один многокилометровый стол. Безо всякого участия какого-либо «общепита» столы заполнились шашлыками и винами, толмой и кюфтой. Празднование шло день и ночь.

К юбилею был сочинен гимн «Эребуни-Ереван», разучивание которого заранее провели по радио и телевидению. О словах этого гимна (автор – Паруйр Севак) стоит рассказать особо.

Ереваном ставший, мой Эребуни,

Ты века прошел, молод ты опять

Рядом со своим отцом и горой Масис[108],

Матерью своей и рекой Аракс.

Ты в веках расти, мой Ереван!

Конечно, величальная песня у армян не могла обойтись без упоминания «родителей» города-именинника! (Хотя было здесь и что-то новое: традиционно Отцом в Армении считались Отечество, Родной Край, а Матерью — армянский язык)

Далее поется:

Ереваном ставший, мой Эребуни,

Ты наш новый Двин, новый наш Ани,

Маленькой земли главная мечта —

Этой красоты ждали мы века!

Лучше не скажешь. Древние разрушенные столицы Армении жили в сердцах армян, и, наконец, воплотились в каменной грации Еревана.

Дальнейшие слова еще более интересны и значимы: «Неуемные позывы есть в сердцах у нас, / Неисполнившихся желаний у нас еще много…».

Это был, скорее всего, эзопов язык: «мы не добились пока возврата армянских земель». Других желаний больше не было. Все были достигнуты. На самом деле этот праздник был, в определенном смысле, концом всех желаний. Их завершением: «То, чего мы хотим, увы, сейчас невозможно, а больше мы ничего не хотим — все уже есть».

 Читатель этого повествования может сделать вывод, что автор чрезмерно привлекает для иллюстрирования тексты песен о Ереване. Но песен действительно было очень много, и они играли в 1960-е годы важную роль для города.

Сколько песен было написано, например, о Москве? После песен «Дорогая моя столица» (1942) и «Утро красит нежным светом…» (1944) через много лет появилась только одна — «Я шагаю по Москве». Затем снова большая пауза, пока Арно Бабаджанян не написал первую песню о Москве на современный ритм — твист «Лучший город Земли», за которым последовали «Московские окна». И это в период оттепели, который считают временем «городской романтики»! (Стоит отметить, что сочиненные в те годы песни о Москве Булата Окуджавы были известны очень ограниченному кругу людей.)

В Ереване же было создано несколько десятков популярных песен, причем на модные джазовые, рок-н-рольные, твистовые и шейковые ритмы.

Однако как праздник «Эребуни-2750» стал завершением всех желаний, так и песня «Эребуни-Ереван» стала последней песней о Ереване…(Чтобы быть точным: к празднику было написано одновременно несколько песен. Но уже в 1969 году и далее песен о Ереване больше не появлялось. Может — одна, две…)

Армяне долгие годы после 1968-го продолжали «непрерывно праздновать» «Эребуни-Ереван». Будни как будто не наступали многие годы. Любой повод — 1 мая, 8 марта, летний наплыв туристов, просто отдельно взятый концерт или премьера в театре превращались в продолжение праздника. Стиль «Эребуни» воплощался в архитектуре, в книгах. Цветомузыкальные фонтаны каждый вечер собирали вокруг себя массу народу.

К символам Армении (Арарат, два тополя, армянский алфавит, крунк (журавль), арагил (аист), прибавлись кяманча Саят-Нова и гранат (фильм «Цвет граната»), а с праздником Эребуни — еще и знак вечности, клинописный камень, крепость и львы Арин-берда, семь фонтанов, монета Тиграна II.

«Перманентный праздник» ереванцы сохранили и в одежде. Гости города с удивлением обнаруживали, что ереванцы с утра до вечера одеты нарядно. Если не сказать — чрезмерно нарядно: даже макияж женщин был «вечерним» в течение всего дня. У ереванцев словно вообще не стало повседневной одежды: была домашняя (и дома, и во дворе ереванец мог быть одет во что попало) и «для улицы». Эта «Улица», ее «Праздник», ее взгляд, ее мнение были настолько важны для ереванца, что он старался не обмануть ожиданий окружающих, одевался по возможности более красиво: отправляясь ли гулять, собираясь ли в театр, в гости, или, наоборот, спеша утром на работу.

Годы спустя появившиеся в большом числе переселенцы из деревень и других городов не будут понимать толком смысла своеобразного праздничного и вечернего времяпровождения ереванцев-старожилов. А смысл состоял в «продолжении праздника города», в постоянном любовании им, в единении с другими ереванцами…

Комментарий культуролога

Для завершения формирования традиционного социума, городу важно было позаботиться о собственной исторической легенде, и эта легенда была достойна амбиций Еревана. Миф об Эребуни – новое наполнение основной культурной темы Еревана, дополнительная подтема в ней, которая давала другое понимание армянской истории. Акцент переносился с трагедии когда-то великих, но затем потерянных земель, на ту землю, где насадил сады древний царь Аргишти, которая теперь принадлежала ереванцам. Такой взгляд на историю давал и новую перспективу, более адекватную ереванцам 1960-х. История Эребуни была известна еще на заре формирования Ереванав 1950-х годах, но сам Эребуни не был востребован, поскольку исторический вопрос не стоял так остро, как он встал в связи с конфликтом вокруг памяти о Геноциде.

Праздник Эребуни стал символическим завершением формирования Еревана как культурно-психологической общности, концом периода бурного формирования традиций. Но мечта о возвращении армянских земель прозвучала и в гимне «Эребуни-Еревана» − последней песне, которая разрабатывала мифологию Еревана, эксплицировала его культурную тему. Ереван не отказывался и от этой составляющей своей культурной темы. Идея возвращения земель продолжала жить как мечта, которая не становилась до поры до времени руководством к действию. Ереван тем временем долгие годы жил в перманентном празднике, отстояв и утвердив свою версию истории и право на праздник, который был связан с возникновением великого Города, не как продолжения, а как завершения ряда армянских столиц и его начала в Ереване же, в древности представшем в обличье города-крепости Эребуни.

Чтобы окончить тему Еревана 1960-х, необходимо еще рассказать, как строился Ереван.

Рассказ о том, как строился Ереван в 1960-е годы, начинается с… Москвы. Так уж сложилось, что на протяжении всего послевоенного времени, в возведении почти всех самых необычных строений в столице СССР участвовали архитекторы-армяне. В отличие от француза Ле Корбюзье, который в то время экспериментировал в Москве с армянским туфом, причем, довольно неудачно, они тяготели к новым материалам — стеклу, бетону, плитке. А главное — смогли создать необычные, странные здания: Дворец съездов, Дворец пионеров на Ленинских горах, большинство новых зданий на улице Горького (Тверской), проспект Калинина (Новый Арбат), Театр советской армии, кинотеатр «Октябрь», Останкинский телецентр, знаменитая «книжка» здания СЭВ… Это сейчас они кажутся привычными, а в свое время появление каждого из них в Москве становилось ярким событием. Кинотеатр «Октябрь» сам оказался «героем» не одного кинофильма. Новый Арбат называли то «проспектом будущего», то «вставной челюстью старушки-Москвы», а загадочная «звезда» Театра армии, которая не просматривалась ни с какой стороны, кроме как сверху, порождала время от времени публикации в газете «Труд» о том, что будто бы на крышу театра села летающая тарелка с инопланетянами. А какие только слухи не ходили о действительно «космических» зданиях — Дворце пионеров и, особенно, Останкинском телецентре.

Может и смело было бы предполагать, что участие армянских архитекторов (таких как А. Мндоянц, К. Алабян, Р. Саруханян, А. Закарьян, К. Шехоян и др.) предопределило этим зданиям бурную, неоднозначную судьбу. Но жизнь самих архитекторов в Москве была иногда действительно бурной…

Ереван помог режиссеру Параджанову снять фильм, который нигде больше снимать нельзя было. Ереван помог инженеру Никитину испытать идею купола на напряженных опорах перед строительством Останкинской телебашни, когда в Москве ему не давали такой возможности.

С московским архитектором К. Алабяном было, как рассказывают в Ереване, примерно то же самое. Автор проекта Театра советской армии предложил один из вариантов экономичного дома для массовой застройки. Его вариант, в отличие от, например, того типового дома, которым застраивались кварталы московских Черемушек (так называемый «вариант Лагутенко»), был прочнее, имел лучшую звукоизоляцию и был просто красив. Но он был дороже. Проект Алабяна в Москве не просто не приняли, архитектор даже попал в некую опалу. Приехав в Ереван, он принялся возводить микрорайоны на правом берегу реки Раздан, а также несколько экспериментальных домов в центре города. Пятиэтажки Алабяна сильно отличались от других ереванских домов, почти все из которых строились по индивидуальным, неповторимым проектам. Но городу остро требовался проект дома для массовой застройки, и вариант Алабяна подошел как нельзя лучше. По таким же проектам достраивались все большие и малые города: Кировакан, Чаренцаван, Спитак, Севан, Камо, Раздан, Нор Ачин, Арарат и другие. Отличить друг от друга ереванские Черемушки и район Нор Ахта в Раздане, конечно, было бы трудно, так они похожи. А вот чуть издали, на фоне горного ландшафта, они приобретали совершенно неповторимый вид. Массовая застройка создавала как бы новую архитектуру — архитектуру дальнего плана, расстановки, узора.

Когда первая улица Ачапняка (ереванских «Черемушек») была достроена, когда нормально заработал транспорт и новоселы Правобережья (Ачапняк по-арм.) смогли снова чувствовать себя жителями Еревана, когда, наконец, исчезла сплошная нумерация домов (вроде «2-я улица правобережная Раздана, строение 1222») и появились названия у улиц, Ачапняк полюбили.

Поселившись в новом доме, глава семьи первым делом приобретал кронштейны и ролики — чтоб натянуть на балконе самые удобные на свете веревки для сушки белья! Далее ему предстояло отправиться к верхнему соседу. Там, с разрешения последнего, он делал две дырки в полу лоджии и вставлял в них болты. А как же! Ему ведь предстояло повесить на своем балконе гимнастические кольца. Земляк знаменитого Альберта Азаряна без колец чувствовал себя неуютно. Хозяйка заводила на подоконнике лоджии кактусы, в те времена они были очень актуальны, ведь моду на них принес не кто иной, как Юрий Гагарин. Наконец, предстояло решить, где устраивать «мангал» (шашлычницу): на своем балконе или, объединившись с соседями, во дворе? Если мысли новосела переносились на двор, значит, обживание произошло. И жители микрорайонов вышли во дворы, посадили деревья, поставили скамейки, установили семиметровые мачты, к которым протянулись веревки для сушки белья, установили Г-образные парные столбы с натянутой между ними проволокой — чтобы дикий виноград оплел ее, и над скамейками была тень. Одним словом — обосновались.

Для полноценной социализации ереванцу необходимо было гордиться своим домом. До начала массовой застройки каждый дом был индивидуален по своему архитектурному облику. Строения «микрорайонной» застройки поначалу огорчали ереванцев. Это был непривычный для них образ жизни — без замкнутых дворов. Все равно, что жить на улице! Только стараниями самих жителей дворы приобрели со временем обжитой, индивидуальный вид.

Так в Ереване появились советские «пятиэтажки», которые, однако, нельзя было назвать типичными «хрущевками»: да, квартиры были малогабаритными, потолки низкими, но дома были довольно прочными, добротно выстроенными и красивыми, со светлыми верандами и, иногда, разнообразящими фасады архитектурными элементами. Особенно интересными были фасады домов Городка физиков.

Отношение к Алабяну в Москве изменилось к лучшему, и архитектор смог реализовать в столице свой план: создать серийные дома с разнообразной архитектурой фасадов. По внешнему виду изящных домов на Ленинградском проспекте в Москве, спроектированных Алабяном, трудно догадаться, что в основе их — типовой проект «пятиэтажки». Каждый из домов украшен своим набором колонн и арок, висячих балконов и веранд. А вот ереванец может узнать в них архитектурные элементы тех домов, что стоят на уступе правого берега Раздана — на дальнем от Института физики краю Физгородка…

Вскоре в Москве появилась улица, названная именем Алабяна. И в Ереване тоже: именем архитектора назвали главную улицу Ачапняка, ту, с которой началось шествие пятиэтажек по Армении.

Однако был у массовой застройки и свой контрапункт, рассказ о котором позволит понять, почему ереванцы, хоть и с трудом, но мирились с массовой застройкой. Одновременно с жильем в Ереване строились особые дома, в которых и заключался секрет. Человеку, не знакомому с психологией армян, трудно будет понять, почему эти дома служили утешением и примиряли ереванца с малогабаритным собственным жильем.

Как ни велико стремление человека к обладанию собственной хорошей квартирой, тяга армянина к истории, к культуре, к их сохранению — намного больше! Так что в Ереване строили музей за музеем, и ереванцы болели за эти стройки, как положено: наверно, каждая семья регулярно отправляла дедушку-пенсионера проверить, как строится Дом художника Сарьяна. Каждый отец семейства принес, вероятно, в дом журнал «Советская Армения» с фотографией нового Театра им. Сундукяна на обложке.

Центральная часть города регулярно пополнялась памятниками, а снаружи садового полукольца на него смотрели музеи: Музей древних рукописей Матенадаран, Музей этнографии, Музей истории Еревана… За несколько лет был построен и целый ряд домов-музеев. Заметим: не старый дом знаменитого писателя или композитора превращался в музей, а строился новый дом. В таком доме Ереван должен был выразить свое почтение гениям нации, не мог быть это просто дом! Когда смотришь на дом-музей Туманяна, чудится прищур поэта и сказочника. Кажется, что это он сам, присев на пригорке, с улыбкой великого выдумщика смотрит на этот город. А что сказать о доме Сарьяна, оформленном мозаикой с его картины!

Кроме музеев были построены Дом композитора, Дом художника, Дом архитектора, Дом ученых, Дом актера, здание Академии наук и Выставка достижений народного хозяйства Армении, Ереванский цирк. Каждое из этих зданий было неповторимой архитектурной находкой.

И вот тут нужно обратить внимание на психологическую роль этих «домов» для ереванцев. Для жителей города важно было обозначить, что отмеченные области деятельности (наука, искусство) отныне и навсегда проживают в Ереване. Обозначить надо было наиболее верным для армян языком, то есть выразить архитектурно. Более того, творчество музыкантов или художников теперь имело образ дома, открытого для всех. И не такой уж умозрительный был этот образ. Все «дома» добросовестно действовали: в открытые двери можно было войти, и смотреть, и слушать, и учиться, и участвовать.

Каждый из них мог выполнять роль и чего-то вроде «дома культуры», и «отдела по связям с общественностью» своей отрасли, и центра по обмену опытом, и профсоюза, и даже — светского клуба.

Кроме новостроек были и старые «общие дома», также служившие неформальными центрами активной деятельности: Дом радио, Армянский дом работников искусств, Дом дружбы с зарубежными странами и даже такая организация, как Комитет по устройству прибывающих из-за границы армян. Каждый из открытых для всех коллективов служил средой чьей-то самореализации, а для кого-то был просто родным домом. Даже через многие годы знаменитые ученые, артисты, писатели с гордостью представляли себя так: «Я выходец из Дома Архитектора», «Я по жизни — человек Музея этнографии»… Мальчишки и девчонки из соседних с Академией наук дворов, исходив в ней все этажи и комнаты — от библиотеки до подсобок — стремились именно в ученые, а их сверстники, то просачивавшиеся из своих дворов за кулисы Театра имени Сундукяна, то забиравшиеся на цирковой двор, мечтали об артистическом будущем.

«Открытым домам» не свойственно было замыкаться в себе. Они, наоборот, должны были принимать у себя людей, и они это умели делать. Скольких гостей приглашал и принимал каждый из «открытых домов»! Как спорили они за право организовать приезд какой-нибудь иностранной делегации, или коллег из других республик, или авторитетного специалиста: у кого лучше программа приема и экскурсий, кто лучше накроет стол и обеспечит гостям лучший ночлег. То, что жителю Еревана очень хотелось — пригласить иногородних друзей в гости, — но делать это в малогабаритной квартире было трудно, зачастую обеспечивал один из «открытых домов», с которым он был связан.

В одном ряду с музеями и «домами» стояли ереванские научно-исследовательские институты и… ереванские кафе. О них еще будет рассказано отдельно, но здесь непременно хочется поставить их рядом. Впрочем, уже из предыдущего повествования читатель может предположить, что объединяло все эти «дома»: открытость для творчества и функция расширения личного пространства для связанных с ними людей.

На обочине советской действительности, в Ереване 1960-х, партийно-комсомольская деятельность была практически незаметна на фоне самодеятельной активности и творчества, объединяемого ереванскими музеями, НИИ, кафе, и «творческим домами». Эту функцию они сохранили и дальше, не дав науке запереться во всесоюзной секретности, архитектуре — заглохнуть в клановости, а жителям города — в частных житейских проблемах. Для ереванца важен родной дом. Он не искал ему альтернативы: он просто нашел ему продолжение!

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману