Стежки на канве характера: шестидесятые

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 10 из 19Следующая ⇒

Комментарий культуролога

Ереванский миф постепенно начинает обретать черты автохтонности. Он становится мифом не только о будущем, каким был в начале реализации плана Таманяна, а еще и о прошлом армян, заполняет их историческое пространство. Так параллельно с формированием среды общения ереванца, экспликации культурной темы заполняли все ментальные и когнитивные лакуны нового социума, создавали и его историческую легенду, и географию. Происходит и освоение карты мира. Мир интериоризируется и интерпретируется, он весь помещается в маленькой Армении.

На территорию, прилегающую к Еревану, переносится национальная мифология. Само пространство мифологизируется, расцвечивается в разные цвета. Интерпретация карты мира и ее символики происходит заново, новая «символическая» карта Армении центрирована вокруг Еревана, а сам Ереван включает в себя как бы все когда-то армянские территории. Последнее выражено в названиях районов города, совпадающих с названиями различных, уже утерянных исторически, армянских земель, но с приставной «нор» — «новый». Это — экспликация ереванского пространства. Печальные, а чаще прямо трагические воспоминания превратились в образы пространства нарядно-праздничного, каким является все пространство Еревана.

Через экспликацию пространства происходит формирование «мы-образа для себя» и «мы-образа для других». Первое — через интериоризацию мифологии, древней и современной, включение в нее исторического армянского пространства. Теперь Ереван в своем представлении — центр армянского ашхара, армянской вселенной, да и мира вообще. Но историческая драма, исторический страх остается в психологии ереванцев. «Образ для других» формируется через «экскурсионную программу» для гостей Еревана. Она все такая же позитивно-радостная, оптимистическая. Но позднее и в ней появятся элементы трагедии, незалеченной раны. Ереван весь — город-памятник. Это заложено в глубину, самую сердцевину ереванской традиции, которая к середине 1960-х уже практически полностью сформировалась. Ереванская традиция заполнила всю его жизнь, и произошло это в считанные годы.

* * *

Формируется и своего рода конкурент – анти-Ереван. Ленинакан (имперский Александраполь, Гюмри сегодня) – город, расцветший еще в XIX веке, имевший даже свои черты столичности. Функционально своего рода армянский Новгород – он не признавал главенства Еревана. Конкуренция Ленинакана в любом вопросе досаждала ереванцам.

Где у нас столица юмора?

Конкуренция Ленинакана в любом вопросе досаждала ереванцам. Мало того, что за Ленинаканом числились знаменитый актер Фрунзик Мкртчян, театральный актер Хорен Абрамян и очень популярная в то время актриса Светлана Светличная («Стряпуха», «Бриллиантовая рука»), Ленинакан еще удерживал первенство в вопросе шуток и анекдотов.

Именно в Александраполе-Ленинакане с начала ХХ века были анекдотические герои Полоз Мукуч и Цитрон.

В 1920-е – 1930-е годы появились свои юмористические герои и в Ереване, причем редкостного типа: парочка женщин-клоунесс, Сулды и Булды, которые разыгрывали скетчи. Их диалоги передавали по радио и даже выпускали на грампластинках.

Но в 1960-е годы Ленинакан еще раз подтвердил свой юмористический дар серией шуток о шалопае Варданике и учительнице «мадам Марго», или «энкер Марго» («товарищ Марго» — эту серию анекдотов в 1980-х годах перевели на русский в виде «Вовочки и Марь Ванны»).

Ереванским ответом стало «Армянское радио».

Происхождение анекдотов Армянского радио и сегодня остается загадкой. Шутили, что тогдашний шеф ЦРУ Ален Даллес, мол, уволил уйму разведчиков за то, что не смогли выяснить об СССР три вещи: где проживает Кузькина мать, чем занимается ДОСААФ и где находится Армянское радио.

На самом деле в Ереване было не Армянское радио, а Ереванское радио — так оно называлось, и с радио из анекдотов его никто не отождествлял. В отличие от очень прогрессивного Ереванского телевидения, Ереванское радио было весьма консервативным. Однако в душе ереванцев, особенно новоприезжих, оно было накрепко связано с тоской по Родине. Достаточно вспомнить песню бывшего парижанина Жака Дуваляна «Говорит Ереван», лейтмотивом которой стали позывные Первой программы Ереванского радио.

Если быть точным, армянская диаспора имела не менее десятка своих радиостанций в разных странах. Первым «Армянским радио» диаспоры стала коротковолновая вещательная станция Антонио Рупеняна, основанная в Уругвае в 1935 году и до сих пор имеющая слушателей в армянских диаспорах многих стран. Уругвайское Армянское радио прославилось тем, что собирало деньги для вооружения армянских полков в годы Второй мировой, помогало бороться с туберкулезом и последствиями наводнения в Уругвае в 1950-х годах.

Что касается радио из анекдотов, попробуем высказать одну гипотезу. Скорее всего, анекдоты Армянского радио были пародией на передачу «Арц у патасхан» («Вопросы и ответы»), которая была так называемой «программой иновещания» на армянском языке, то есть советской радиопрограммой, адресованной зарубежным армяноязычным слушателям. Армянская редакция иновещания в 1960-е – 1970-е годы была мощной организацией и вела передачи не только на восточно-армянском и западно-армянском диалектах, но и на русском, фарси и на трех арабских языках. 

Вспомним тогдашние экспортные печатные издания «Сто вопросов — сто ответов», в которых на прямые вопросы иностранцев о советской действительности партийные пропагандисты давали уклончиво-двусмысленные ответы или просто отшучивались, как придется. Может, и радиопередача была в том же стиле? К тому же в целом ряде анекдотов Армянского радио вопросы как раз о коммунизме, вроде:

— Почему в магазинах нет мяса?
— А потому, что мы так быстро идем к коммунизму, что скотина за нами не поспевает!

Большинство анекдотов про Армянское радио придумано, конечно, в России. Во-первых, многие из них основаны на чисто русской игре слов, во-вторых, на русском языке анекдотов этой серии гораздо больше, чем на армянском. Наконец, вспомним знаменитый анекдот про коммунизм, возникший после речи Хрущева, в которой он заявил: «Коммунизм не за горами».

Армянское радио спрашивают:
— Может ли в Армении наступить коммунизм?
— Не может.
— Почему?
— Да потому что коммунизм не за горами, а Армения, слава Богу, за горами!

Вот и судите сами, могли ли армяне сочинить такой анекдот? И для кого Армения была «за горами»…

Комментарий культуролога

Армянский юмор тесно связан с образом «Я» ереванца 1960-х. Это образ человека празднующего, радостного, таким радостным и праздничным был ереванский первообразец – улица Саят-Нова. Ереванский смех звучал на фоне отходящей в глубины памяти трагедии, которая еще недавно была столь остра. Это смех человека, который выздоравливал после тяжелой болезни и радовался просто тому, что остался жить, что обрел свой дом и вожделенную безопасность. Еще бы! Армяне построили свою Столицу.

Все — по одному экземпляру

Армяне построили свою Столицу. С Площадью, Проспектом, Озером и Монументом (даром, что это был с 1962 по 1967 годы пустующий пьедестал).

С любой точки этой столицы была видна Гора (Арарат). В трех часах езды (по Старой дороге) было Море (так называли Севан). У армян были свои «варпеты» (мастера): Художник (Мартирос Сарьян), Композитор (Арам Хачатурян), Певец (Ованес Бадалян), Певица (Гоар Гаспарян), Клоун-мим (Леонид Енгибарян), Фокусник (Арутюн Акопян), Чтец (Сурен Кочарян), Ученый (Виктор Амбарцумян), Шахматист (Тигран Петросян), Cкульптор (Ерванд Кочар), Гимнаст (Альберт Азарян).

Позже к ним добавились футбольная команда «Арарат», пятиборец Игорь Новиков и другие.

Интерес ереванцев был направлен на то, чтобы обрести свой собственный образчик еще кого-нибудь или чего-нибудь. Пусть — только один! Второй, считали, даже ни к чему. Лучше иметь по одному в каждой области!

Все «первые достопримечательности» окружались любовью, часто овеянной легендой или ритуалом. Гора Арарат была «первой из первых». Когда самолет взлетал из Ереванского аэропорта «Западный» (ныне — «Звартноц»), армянский летчик непременно делал круг с таким расчетом, чтобы пассажиры, сидящие по обоим бортам, могли попрощаться с Араратом. Обычный пригородный автобус, выезжая из Еревана в северном направлении, останавливался, чтобы все посмотрели на Арарат через Арку Чаренца. Если на запад — автобус останавливался у мемориальной беседки «20 лет Советской Армении», от которой на Арарат открывался незабываемый вид. Подчеркну, что те арка и беседка существовали давно, а вот искреннее желание поддерживать традицию появилось только в 1960-е годы.

Проводник поезда, выезжающего из Еревана, подвергался атаке пассажиров, желавших проверить, заправлены ли баки именно ереванской водой. А по прибытии поезда в Ереван возникала давка у единственного на вокзале питьевого фонтанчика — все прибывающие хотели сразу же попить ереванской воды, еще до того, как выйти с вокзала в город. (Впрочем, «давка» я сказал фигурально. Настоящей давки, когда кто-то мог кого-то толкнуть, в Ереване в те годы быть не могло.)

Дорога на озеро Севан довольно однообразна. Ее не забыли украсить двумя бетонными чайками, отмечавшими примерно половину пути. Несчастных аляповатых чаек стали изображать на открытках, на стенах гостиниц, на севанских прогулочных катерах: именно этих чаек, которые стояли на дороге.

На Севан армяне перенесли и легенду о девушке Тамар, которая с факелом в руке ждала своего любимого. По легенде, эта история случилась на озере Ван (и вполне реальный остров Ахтамар находится именно там), но в 1960-е об этом накрепко «забыли», стремясь как бы уместить мифологию всей Армении на территории Армянской ССР…

В Ереване стали появляться микрорайоны, носящие названия исторических областей, где в прошлом жили армяне, только с приставкой «новый»: «Новый Зейтун», «Новая Киликия», «Новая Бутания», «Новая Себастия»… Ереван хотел отразить в себе историю и окружающий мир.

«Канонизированный» список достопримечательностей каждый «экскурсовод» дополнял по-своему. К «уникальным» достопримечательностям города могли отнести и городского сумасшедшего Далулэ, и даже всем известного подпольного владельца табачной торговли Еревана инвалида Пуртула. Своеобразие личности считалось достаточным условием для того, чтобы быть отмеченным.

Ереванец любил отмечать все «самые-самые» объекты среди имеющихся у него городских богатств.

Где находится самый высокий городской мост в Союзе? В каком городе расположен первый в Европе двухзальный кинотеатр? О любимом кинотеатре «Москва» знали даже, что барельефы на нем (со сценами из «Чапаева», «Броненосца «Потемкина», «Пэпо» и других фильмов) — это «первое в мире изображение героев кино в другом виде искусства».

Армяне настолько увлеклись поисками «первых», что судьба «вторых», «третьих» оставалась вне внимания все 1960-е годы. «Второй» город Ленинакан упорно «загонялся в тень», гору Арагац подчеркнуто не замечали (в отличие от отстроенной на ее склоне Бюраканской обсерватории, которая входила в список «первых» достопримечательностей).

Такие талантливые люди, как композиторы Арно Бабаджанян, Тигран Мансурян, ученые Сергей Мергелян, Андроник Иосифян, Беник Маркарян, Григор Гурзадян, художник Минас, да и многие, многие другие выдающиеся личности долгие годы были в тени. Некоторые — до ухода со сцены «первых варпетов». Другие так и не дождались достойной их известности… Часть из них уже обрела всесоюзную славу, были и мировые знаменитости, сделавшие имя на чужбине. И только родина отказывалась их замечать — в душе ереванцев не было лишних вакансий!

Вот одна история, которая известна мне из рассказа очевидца. Она подчеркивает, как давно и истово ереванцы защищали преимущество «первых» варпетов. В военном 1944 году проводился конкурс на лучшую мелодию Гимна Армении. На текст, который написал поэт Сармен, было предложено несколько вариантов музыки. В их числе один, принадлежавший Арно Бабаджаняну, очень понравился комиссии, и мелодию еще за неделю до подведения итогов несколько раз передавали по радио.

Но почему «первый варпет» — Арам Хачатурян — не участвует в конкурсе? — возмущались ереванцы. Хачатурян был в это время в Ереване, и как-то через знакомых до него довели народное недоумение…

…В день подведения итогов конкурса на площади собралось множество народа. Тихо переговаривались, ходили туда-сюда. Уходили — и опять возвращались… Ждали не итогов конкурса: ждали Хачатуряна. Наконец, прошел слух: «Принесли ноты Хачатуряна». Комиссия приняла поданный в последний момент вариант музыки единогласно. Услышала ли стоявшая на улице толпа мелодию нового гимна в тот первый день? Не знаю. Вряд ли. Но разошлись все с огромным облегчением: автором Гимна стал «первый варпет»!

Список достпримечательностей Еревана непрерывно пополнялся за счет новых строек и памятников, улиц и фонтанов. Пополнялся и «джентльменский набор» легенд и мифов об Армении: частью правдоподобных, частью — совершенно фантастических. Правда, нельзя сказать, что ереванцы сознательно лукавили перед гостями. Сам образ Еревана создавался по этой же схеме, через фантазию, был выдуман и претворен в жизнь «на ходу».

Как и увлечение поисками «традиций», увлечение демонстрацией Еревана стало всеобщим хобби. Привезти в Ереван гостей из Москвы или Парижа, из Сибири или Лос-Анджелеса было настолько желанным, что на угощение очень часто тратились последние деньги. И гости приезжали. Ереван расцветал под взглядами гостей, наряжался фонтанами, новыми улицами, кафе, еще более ярким и вычурным освещением.

У каждого ереванца имелся в доме целый арсенал сувениров, открыток, альбомов, книжек об Армении. Ни один гость не уезжал без книжки Геворка Эмина «Семь песен об Армении», без гравюры, чеканки, альбома Сарьяна и кофейника-джезве.

Если в 1956 году в Ереван приехало 6000 организованных туристов, то к 1968 году их было уже 60 тысяч. А уж людей, которые приехали к кому-то из ереванцев в гости, было во много раз больше. Причем до одной трети и гостей, и туристов приезжали из-за рубежа. К 1968 году, когда на «Дом негасимых огней», «Маленькую копию всего мира», «Город ярче роз», «Сладостный кров», свалилось еще более богатое наследство — 2750-летний юбилей Эребуни, Ереван напоминал огромный музей с населяющими его сотнями тысяч фанатичных экскурсоводов…

Комментарий культуролога

В Ереване шел процесс переноса на все уголки его пространства сформированного ранее первообразца, экспансии сценария-этоса ереванской культуры. Как это присходит? На заре Ереванской цивилизации возник образец коммуникации, из которого вырос образец социальности и образец организации пространства. Последний и организует локальные пространства. За ним следует символическое «раскрашивание» всей территории функционирования социокультурного организма.

* * *

Место проживания народа всегда словно бы расцвечено в разные цвета, разные места на карте страны имеют для народа различные символические значения. И чем ярче это значение выражено, чем больше таких значимых мест, чем разнообразнее символические значения, тем с большей уверенностью можно говорить о жизнеспособности народа. Принцип расцвечивания карты идет от двух источников: от основной культурной темы и от пространственного первообразца.

Первообразец распространяется на всю территорию этноса (социума), везде проецирует свой принцип организации пространства. Основная культурная тема социума определяет содержание значений, переносимых на карту, делает территорию страны, мира объектом трансфера культурной константы «поля деятельности». Так пространство осваивается, принимая, с одной стороны, формальные, с другой – содержательные черты своей организации. Артефактам на освоенном пространстве придается по формальным чертам соответствие первообразцу (коммуникационному и пространственному) и по содержательным чертам — соответствие основной культурной теме. Совпадение этих черт и делает артефакты «своими».

Культурная тема ереванского социума между тем все более развивается. Тема родины, дома, защищенности логично дополняется темой детства как становящейся важной для культуры армян, и порой кажется даже, что самой главной чертой ереванцев является отношение к детям.

Ереванское детство

Несомненно, самой главной чертой ереванцев является отношение к детям. Обычно эта черта плохо видна представителям культур других городов. Более того, почти любой ереванец сталкивался с трудностями объяснения этой своей черты. Она невероятно трудно переводится в контекст других культур. Трудно привести аналоги из литературы, тяжело найти слова для передачи важных для ереванца чувств и переживаний…

Ереванец может встретить понимание собеседника в разных своих увлечениях: футболом, рыбалкой, живописью и т.п., но к его большой печали, не найдет понимания в своей важнейшей теме жизни — в своем интересе к детям. Попытки объяснить кому-то, в чем отличие ереванской любви к детям от чадолюбия других народов и местностей, пожалуй, набили оскомину любому ереванцу…

…Эта любовь абсолютна: дети — цель жизни и богатейший источник мотивации для городского армянина.

Во-первых, она реализована в виде личной черты характера. Это осознаваемое переживание, часть национального самосознания и содержание жизни.

Во-вторых, эта любовь совершенно одинакова у всех ереванцев, не зависит от пола, возраста, деления детей на «своих» и «чужих», на маленьких детей и на детей уже повзрослевших. Для ереванского подростка, например, непонятно высокомерное отношение его сверстников из других городов и стран к «малышне»: он, как и все его сограждане, беззаветно обожает детей! Точно так же мужчины увлечены детьми никак не меньше женщин и не в состоянии понять, почему другие народы считают эту любовь чуть ли не женской чертой характера.

В-третьих, любовь к детям у ереванцев полноценно социализована. Она находит свой выход в огромном ассортименте типичных занятий и поступков, смысл которых порой еще труднее перевести на иной язык. Ереванцы общаются с детьми, дружат с ними, посвящают им время, силы. Ереванцы беседуют о детях, делятся способами еще большего служения им, рассказывают друг другу об их успехах и достижениях.

Вряд ли можно представить ереванца, который каким-то путем пришел бы к сравнению своих личных интересов и интересов детей: если есть возможность отдать — шанс ли, силы ли, средства ли — детям, то он их отдаст полностью.

Особо стоит отметить, что речь идет обо всех детях. О своих, конечно, в первую очередь, но и о любых других — тоже. Все дети красивы, умны, они — хозяева в доме, в городе, в жизни.

Если обратиться к 1960-м годам — это было время первого поколения юных горожан: обласканных, раскованных в поступках, окруженных всем объемом комфорта (только-только становящегося доступным). В отличие от сверстников по Союзу, они практически не ведали ни отказа в чем-то, ни наказаний, ни ограничений. Можно представить, чего это стоило большинству родителей, но дело как раз в том, что сами родители никогда не мерили, чего это стоило. И уж, конечно, никакая «личная жизнь» просто не играла роли рядом с интересами любимых детей, не говоря об «общественной» жизни.

В 1960-е годы был такой случай. В выпуске кинохроники показали эпизод: московский пожарный спас из огня маленькую девочку. Сам пожарный обгорел. В больнице репортеры спросили его о мотивах самоотверженного поступка. Герой ответил: «Я выполнял свой долг»… Ереванцы долго и горячо обсуждали этот факт: «Это его КГБ заставило так сказать, беднягу!». Представить себе, что человек не под пыткой согласится произнести подобное кощунство, они не могли. Назвать своим мотивом абстрактный «долг» вместо очевидного: «Там был ребенок!». А уж представить, что пожарный мог вправду помнить о долге, а не о ребенке, входя в горящий дом, автор этих строк тоже не в состоянии.

Воспитание в семье в Армении (и об этом армяне любят рассказывать) в корне отличается от воспитания в семьях европейских народов. В отличие от них, дети в городской армянской семье представляют вершину, «господствующий класс». Семья сама по себе понимается как организация удовлетворения желаний детей.

В России, как и в европейских странах, ребенок зависит от старших по той «естественной причине», что он мал. Его воспитание начинается с запретов и с ответственности перед родителями за соблюдение «детских» правил поведения. С возрастом он начинает искать, с боем добывать себе право самостоятельности, право оторваться от родителей. Наконец, право осуществлять свои собственные желания, которые в детстве оттеснялись желаниями родителей («ты мал еще!», «у взрослых — своя жизнь»…).

Родители, преследуя цель «не избаловать, чтобы «на шею не сел», добиваются своего: ребенок, повзрослев, уходит из семьи, а родители сосредотачиваются на своей личной жизни («мы еще молоды»).

В Армении ребенка не приучают к трудностям.Не без основания считают, что трудное детство может примирить его с плохим, с грубыми, обедненными отношениям с людьми, с воспроизводством в будущем недостатков нынешней жизни. Поэтому детей старшие тщательно оберегают от любых неприятностей, стремятся сохранить их чистое, доброе отношение к окружающим. При этом старшие в общении с детьми перенимают для себя их детское отношение к жизни, фактически перенося его из желаемого будущего в свое собственное далекое от совершенства настоящее. Поэтому общение с детьми приносит старшим чувство, схожее с облегчением: оно лирично и мечтательно. Для мечты армянину нужны дети, с которыми он дружит: младшие братья и сестры, племянники, свои дети и внуки. За неимением их — ученики, соседские дети: тогда они становятся для него «своими».

В советское время в Армении инстинктивно отталкивали от себя все идеи о «закаливании» детей как средстве уберечь их от простуды: армянские учителя, доходя до подобного пункта спущенной сверху «программы» или «инструкции», обычно застенчиво мямлили что-то вроде: «ну, это у нас не обязательно» или даже открыто выражали несогласие: «чтобы дети не простыли, надо, чтобы всегда было тепло!». Логика та же: приспосабливать не детей к действительности, а наоборот — менять условия для большего удобства детей.

Спортом армянские дети занимались только из интереса, а родители поддерживали их в этих занятиях, только когда видели их страстное желание или имели повод гордиться их успехами. «Для здоровья», для «готовности с труду и обороне» и «закалки» мучить себя (тем более — детей) никто не соглашался. Точно так же в Армении не было случаев чьего-либо желания пойти (или послать сына) в армию, «чтобы окреп», «привык к трудностям», «стал мужчиной». Что в армию! Даже в лучшие пионерлагеря отправлять жалели (только в случае крайней нужды, или когда совсем не с кем оставить ребенка), поэтому в пионерских лагерях большинство детей было из сельской местности (у взрослых — летняя страда, куда денешься).

И при этом в годы карабахского конфликта, спитакского землетрясения, холодных и голодных зим бывшие «неженки» показали удивительную стойкость, самопожертвование и альтруизм: стали высокоорганизованной и стойкой армией. Даже девушки и женщины ночи напролет проводили в спасательных отрядах и в больницах у постелей раненых, селили у себя дома осиротевших детей и стариков, кололи дрова и носили еду ослабевшим от голода соседям…

Ереванский ребенок растет в обстановке почти полного отсутствия слова «нельзя», каких-либо ограничений, тем более — связанных с возрастом. Даже в тех случаях, когда его неразумные действия могут стать опасными (например, ребенок лезет под машину), его вряд ли резко осадят. Старшие постараются устранить опасность не привлекая внимания ребенка, отвлекут его, даже обманут — лишь бы не создать в нем дополнительного (даже полезного!) рефлекса опасности, страха.

Наставление ребенку делается очень осторожно, чтобы он, часом, не воспринял это как «команду» со стороны старших. Вообще ереванские «разъяснения» — особое искусство. Они всегда личностны и иносказательны («Я бы огорчился, если бы узнал, что кто-то из наших знакомых сделал так-то и так-то»). В них принципиально избегают аппеляции к «общим принципам» (Например, сказав «Нельзя этого делать, и все!», или «Что будет, если все будут нарушать правила?!», человек рискует больше «не отмыться» от метки «чужака»).

Что терпят старшие ереванцы от юных соотечественников, трудно передать! Хотя как «измывательство» это воспринимает только человек извне. Например, Андрей Битов описал свои «ужасные мучения» от «невоспитанных» армянских детей в книге «Уроки Армении». Хотя тот же Битов первым из неармян обратил внимание, что с возрастом, как это ни странно после «балованного» детства, армяне приобретают все большую ответственность, связываются все большим числом ограничений и рамок.

В самом деле, взрослея, армянин все чаще выступает в роли старшего, берет на себя бремя заботы о любимых людях, становится мягче и заботливее по отношению к окружающим. Если же такого не происходит, то это воспринимается как личное несчастье, неуспех. Особо отмечу, что глубоко переживают это в равной мере и мужчины, и женщины.

В Армении практически нет «переходного», «трудного» возраста, когда подросток рвется обрести свободу от родительской опеки. Из того детства, которое дарят юному армянину его родители и другие старшие, не хочется бежать сломя голову. Взрослеет армянин постепенно, по мере принятия на себя новой и новой ответственности, по мере роста своих сил и угасания сил старших. Это не очень радостный процесс, и только любовь к младшим подвигает его на взросление. Любовь, за которую будет платой такая же любовь и признательность за заботу и усилия.

Само по себе взросление понимается в армянской среде как приобретение предмета опеки, чаще всего, младшего: братишки или сестренки, далее — своих детей, учеников, внуков. Кроме младших, объектами опеки становятся и постаревшие бабушки и дедушки, родители, больные родственники. Другими словами, «взрослый» для армянина означает «опекающий», и никакой иной причины для взросления он не признает.

«Взаимоотношения взрослых и детей» в городской Армении лучше было бы назвать «взаимоотношениями всех людей и детей». Еще точнее — «взаимоотношения старших и младших», поскольку какой-то четкой грани между взрослыми и детьми не существует. Зато соблюдаются отношения старшинства, зависящие только от физического возраста и не зависящие от социального положения, должности. Порядок возраста, пожалуй, единственный, который соблюдается неукоснительно.

Что несет с собой положение «младшего»? Максимальную свободу, отсутствие даже частичной доли ответственности за что-либо, если рядом есть «старший». Старший не только отвечает за все, но и почти все делает сам за младшего. Он не привлекает их при организации деятельности — скорее, сам делает все за двоих. Ни о каком «командовании» не может быть и речи. За привилегированное положение младший платит доверием к старшему, вниманием к его советам.

Очень характерный случай реакции. Идут двое — старший и младший или мужчина и женщина (очевидно, мужчина тут «за старшего», даже если это мальчик-подросток рядом с матерью). Младший (или, соответсвенно, женщина) обращается к прохожему с вопросом (узнать время, как пройти куда-то и т.п.). Реакция окружающих армян почти однозначна: или старший просто немой, или эти двое не армяне (хоть, может, и говорят по-армянски).

В семье и в «большой семье» отношения старшинства заданы раз и навсегда, и сохраняются в любом возрасте. Более того, они очень общественно значимы как для старших, так и для младших. Прежде всего, как бы странно это ни звучало, они важны для их социализации в среде сверстников: важно иметь хороших детей и самых замечательных маму и папу.

Например, взрослый человек, сделавший в квартире ремонт, в разговоре с друзьями подчеркнет (может, даже слукавив), что всем заправлял его отец (т.е. он все так же силен и умен), а дети ему во всем помогали (они растут преданными семье), хотя он им и не позволил ничего серьезного делать («успеют еще, пусть их детство продлится подольше»).

Дружбу старших и младших, конечно, в каждой семье наполняют совершенно различным содержанием (точно так же, как разной бывает любовь в разных любовных парах). Это не только вопрос культуры, но и просто личностный, интимный вопрос. По отношению к социуму играет роль внешняя «оболочка» — сама значимость наличия межвозрастного общения: «успешный» человек тот, которому есть к кому обратиться за советом.

Схема взаимодействия «старший – младший» практически полностью описывает и отношения супругов, в которых женщина, с одной стороны, свободна от многих обязанностей, лежащих на женщинах в России или в европейских странах, а с другой — очень не самостоятельна. Хотя и соблазна обрести самостоятельность в европейском смысле у нее чаще всего не возникает. Если конфликты в семье приводят к тому, что женщина или мужчина остаются одинокими, то окружающие реагируют на это острой жалостью: потеря заботящегося, как и потеря предмета заботы — это самая глубокая трагедия.

В 1960-е годы, как только появилась такая экономическая возможность, увеличился возраст вступления горожан в браки: в продлении детства были заинтересованы как молодые люди, так и их родители. Более того, массовое переселение в малогабаритные квартиры могло ухудшить общение в «больших семьях», на что население ответило увеличением рождаемости (которая с 1920-х годов все время падала).

Интересно, что немногочисленные русские в Армении с 1960-х годов стали активными сторонниками «ереванского стиля» воспитания детей. Этому способствовало отсутствие у русских каких-то изолированных от армян общин, а также наличие хороших «переводчиков» в лице русскоговорящего слоя армянской интеллигенции.

Отношения «старший – младший» перенеслись в 1960-е годы и на служебные взаимоотношения. Типичным был приход молодых образованных инженеров на производство, где работало старшее поколение рабочих. Все наладилось по естественной для семейных отношений схеме: «желание» младшего (например, директора), выраженное в просьбе (не дай бог — в приказном тоне!) охотно и с душой брались выполнять его старшие друзья (рабочие). Никакой зависти к положению начальника, совсем наоборот: «Это наш мальчик, надо обеспечить его успех, надо помочь ему продвинуться!».

Комментарий культуролога

Отношение к детству — самое яркое отражение взаимосвязи позитивного начала в ереванской традиции с трагическим. Значение его в армянском менталитете выросло так сильно именно как ответ на геноцид. Стали ценить молодежь как будущее Армении: армяне должны увеличиваться числом, чтобы восполнить потери народа во время геноцида. Дети становились целью жизни, ее смыслом. Еще в недавнем прошлом никакого любования детьми не было. Исследователи в Восточной Армении XIX века, наоборот, поражались пренебрежением армян по отношению к детям. Тем более поразителен этот поворот в армянском сознании. Дети 1960-х — первое поколение таких особенно обласканных детей-кумиров.

1960-е годы в Ереване также и время возникновения новых образов мужчины и женщины.

Образ женщины шестидесятых

Возникновение новых образов мужчины и женщины в Ереване 1960-х годов — явление не исключительное. Шестидесятые принесли с собой большое количество героев многим странам мира, в особенности странам-победителям во Второй мировой войне. Поколение детей войны искало свои черты очень активно. Достаточно вспомнить образы, связанные с молодежным движением во Франции и США (1965 – 1970 годы), образы первых космонавтов, героев таких кинофильмов, как «Я шагаю по Москве», «Здравствуй, это я» и др.

Обрести национальный образ было, по-видимому, очень важно всем трем народам Закавказья. Одновременно в трех республиках вышли в свет национальные героические эпосы в новых редакциях. В Ереване был установлен памятник Давиду Сасунскому (одному из героев армянского эпоса). Национальные киностудии одновременно сделали фильмы в более личностном ключе, в стиле, близком итальянскому неореализму. Песни о Тбилиси, Ереване и Баку тоже появились одновременно, и одновременно же «канонизировались».

Первый национальный женский образ появился в Грузии. Его «собирательно» создали молодая шахматистка Нонна Гаприндашвили, юная певица Ирма Сохадзе и героиня одной из знаменитых «грузинских короткометражек» — «Зонтик». Большеглазые романтичные горожанки не в первом поколении, с непременной челкой на лбу и обязательным атрибутом самостоятельности в руках: будь то шахматы, нотная папка или зонтик (по сюжету одноименного фильма-пантомимы — символ самостоятельности выбора женщины).

В Армении аналога им не нашлось. Женские героини кино были удивительно безликими, с единственными выделяющимися чертами — преданностью и терпеливостью. Такой же образ поддерживали театральные образы Ануш, Гаянэ, Офелии и Дездемоны (в 1960-е годы несколько исполнительниц именно этих четырех ролей стали «звездами» оперной и драматической сцены в Ереване). Что касается кино, то более половины главных женских ролей в армянских фильмах 1960-х годов сыграли русские актрисы…

Запоминающийся образ ереванки на телеэкране создала чтица Сусанна Габриелян. Благодаря ее вдохновенному исполнению стихов Сильвы Капутикян, Эдуардаса Межелайтиса, Паруйра Севака и Андрея Вознесенского, на некоторое время в Ереване прижился образ романтичной девушки с книжкой стихов в руках. Даже художники отдали дань власти этого нового образа: появился сразу ряд работ, изображавших девушек с небольшими книжицами (очевидно, стихотворными сборниками), девочек в школьной форме и т.п.

В целом же в 1960-е в Ереване была актуальна любовь к Еревану, а любовь к женщине еще не нашла обобщений в культуре. Кроме того, образ суперактивного мужчины-ереванца совершенно «забивал» женские образы. И, увы, они в Ереване так и не появились. Ереванцы частично осознавали это: вот, в Тбилиси есть свой женский образ, а в Ереване его нет.

Хотя, конечно, главное для становления образа женщины в Ереване сделали все же именно 1960-е годы. С этих времен Ереван населяли уже несомненные горожанки: уверенные в себе, научившиеся одеваться, следить за собой, высказывать свое мнение. От своих сестер в других городах Союза они отличались разве что гораздо меньшей самостоятельностью и ответственностью, да еще… почти полным отсутствием косметики. Впрочем, один элемент косметики уже стал потихоньку входить в женский обиход: это была помада.

Почти единственным художественным образом женщины, оставшимся от 1960-х годов, можно считать слова из песни «Оф, сирун, сирун»: «Невиннейшей любовью я полюбил тебя, / А ты, несправедливая, обманула меня». Армянский мужчина придавал собственным чувствам к женщине немножко большее значение, чем самой этой женщине…

Комментарий культуролога

Образ женщины в Ереване – лакуна в ереванской культуре, не успевшая заполниться. Он относится к прежней восточно-сельской альтернативе. Женщина несамостоятельна, от нее не требуют ответственности, ее роль пассивна и страдательна. Женщина же в ереванском обществе, кажется, остается не до конца социализированной, ее образ расплывчат. Причина тому — повышенная маскулинность, хотя и весьма специфическая, ереванской культуры. Отношение «старший – младший» стало базовой моделью для ереванских отношений. Женщина зависела от мужчины, младшие от старших. Порой и взрослые мужчины выглядели несамостоятельными, подчиненными родителям: «Потерялся мальчик, ему сорок лет».

Образ мужчины шестидесятых

«Потерялся мальчик, ему сорок лет, / Мама с папой плачут — где наш Карапет?» — так ереванцы подтрунивали над собственным показным образом инфантильного «маменькиного сыночка». Подтрунивали и одновременно очень любили этот образ.

Это был образ «себя» для «внешнего употребления», для объяснения собственного поведения «чужим». Для родных и близких, для таких же ереванцев, которые ценили в мужчине пылкую любовь к родителям, к детям, заботливость, способность советоваться с родными, преданно им служить, держать слово — объяснения не требовалось.

Другое свойство, мало известное в армянах другим народам, это «мягкость», схожая с той gentleness, от которой происходит слово gentleman.

Наконец, самым ценным положительным свойством ереванца была способность оставаться самим собой, таким, каким был раньше. «Он изменился» — это трагедия.

Невероятна активность армянских мужчин. Тотальное право на инициативу, и тотальная же ответственность, инструментом которой является собственное «я». Я — это моя жена, моя работа, мои дети, мои родители. Я за них полностью отвечаю, я за них все решаю, да все сам за них и делаю.

На женщин и детей активность ереванского мужчины производит парализующее инициативу действие. С другой стороны, вся активность мужчины целиком направлена на удовлетворение желаний близких, особенно тех же детей и женщин. Последние же оказываются поставленными в зависимость от инициативы мужчины. Однако такая жизнь «как за каменной стеной» не очень располагает к борьбе за собственные права в их европейском понимании…

В 1960-е этот образ обогатился современными «шестидесятными» чертами. Ум, самостоятельность и глубокая мужественность в сочетании с внешней инфантильностью создали образ армянского интеллигента. В искусстве образ армянского мужчины отразился очень четко. Клоун Леня из фильма «Путь на арену», друзья-физики Артем Манвелян и Олег Пономарев из «Здравствуй, это я», герой-любовник из фильма-оперетты «Каринэ» (и ее киноверсии) — все это мужчины, которые изначально «знают» свою цель в жизни, которая как бы «написана у них на роду». Живые, подвижные люди, конфликт которых с окружающим миром разрешается путем «демонстрации» своей позиции и «уговаривания» окружающих не стоять на пути к цели. Это «мужчина-загадка», который только и делает, что сам «разгадывает» себя на виду у окружающих: он с самого начала точно знает, чего он хочет. Задача в том, чтобы его (в неизменном виде!) приняли другие, которым он желает добра. Герой непременно обещает встречное уважение достоинства окружающих.

В фильме-оперетте «Каринэ» это горячее понимание достоинства раскрывается не только в образе суперактивного влюбленного главного героя, но и в комической ситуации бунта «рассерженных продавцов воздушной кукурузы (поп-корна)» (крайний пример весьма тихих, ничтожных, «маленьких людей» в городском ландшафте начала XX века), которые неожиданно проявляют сплоченность, заявляют о своих правах. «Марш кукурузников» для ереванцев остался символом права любого человека на поддержку со стороны «своих» в отстаивании собственных интересов. И главное — символом выдвижения угрозы в «предварительной», полушутливой форме: «кукурузники» грозятся «всех вздуть по первое число» (тщательно, кстати, избегая указывать, кого именно и за что собственно), но потом им идут навстречу, и все заканчивается благополучно. То есть — это такая «предварительная» угроза, которая заранее готова смениться компромиссом.

Достоинство в ереванском обществе означает отсутствие отверженных, маргиналов. И то сказать — даже в гротескной комедии самые что ни на есть «отверженные» «кукурузники» — это все равно какие-никакие торговцы, маленькие «бизнесмены». А ниже — никого нет!

Стоит добавить, что в те годы ереванцы сразу приняли и стали считать «своим» и знаменитый индийский фильм «Бродяга». Герой Раджа Капура по своей цельной самобытности и по отношению к окружающим был очень похож на ереванца… В такие же «ереванцы» по одержимой целеустремленности и способу подачи себя окружающим был записан и герой фильма «Грек Зорба» в исполнении Энтони Куина.

Образ жителя Еревана «на экспорт» начал формироваться именно в 1960-е годы, когда частыми стали поездки молодых людей за пределы Армении, да и в Армению стало приезжать множество гостей. Этот образ нес на себе печать имитации приемлемой за пределами Армении «мужественной брутальности», которая в армянском исполнении получалась довольно злобной и нервной. Это естественно, поскольку шла она «от головы», строилась осознанно. У самих же ереванцев озлобление вызывала неожиданная «нечитаемость» их настоящих символов мужественности со стороны представителей других народов.

Может быть, самый главный вариант конфликта с представителями других народов заключается в следующем. Действия армянина в среде «своих» начинаются обычно с публичной декларации или демонстрации своих намерений, своих мотивов. Это «прочитывается» окружающими, что позволяет человеку избежать неодобряемых средой действий (чего он бы ни в коем случае не хотел). Не встретив неодобрения на свое «преддействие», армянин приступает к самому действию. Если же «преддействие» не было понято окружающими, и уже само развернутое действие получает неодобрение или встречает отпор, армянин может расценить это как «предательство», может понять так, что его намеренно «подставили».

Демонстративность поведения ереванцев создавала проблемы именно в 1960-е годы. Ереванская среда, где молодежь разных взглядов довольно свободно высказывала свое мнение, а демонстративность поведения одного не означала ущемления прав другого (наоборот, была способом реализации вежливого поведения), все-таки разительно отличалась от общесоветской действительности. Вне Армении демостративность воспринималась как стремление лидировать, как намерение отхватить кусок побольше, а за слишком свободные взгляды ереванцы 1960-х снискали всесоюзную славу невоздержанных на язык, бесшабашно смелых «антисоветчиков» и развратников.

Например, ереванца, носящего бороду, за пределами Армении тут же относили к числу тех отчаянно храбрых борцов за право молодежи носить бороды, дискуссии о которых шли во всех газетах. В то время как армянский бородач не имел за спиной опыта борьбы за свою бороду. Он носил ее для красоты, подражая, например, поэту-лирику Саят-Нова. Что, конечно, «дома» не встречало никаких «комсомольских» реакций.

Аналогично, исполнители джазовой музыки, выезжая на гастроли в другие республики, видели не только теплый прием, но и непомерно бурные, «идеологические» реакции как «борцов за джаз», так и «бойцов идеологического фронта», что повергало нетренированных музыкантов в ужас. По рассказам одного из них, прошло немало времени, прежде чем они стали осознавать, что занимаются рискованным и неугодным властям делом. Дома, в Армении, ничто им не говорило об этом…

Этот контраст осознавался уже в 1960-е годы, об этом много шутили. Разговоры 1960-х были полны «охотничьих рассказов» о поездках и успехах (в командировочных делах ли, у женщин ли), связанных с нежданным «геройским» поведением. Однако радовались, да не очень: такой образ носил опасные, конфликтные черты, что, на взгляд большинства армян, было сродни неприличному, неподобающему поведению в гостях.

Ереванцы постепенно старались перестроить сложившееся у других народов мнение о себе в сторону более «безопасного» и понятного, что удалось только к 1980-ым годам. Здесь отметим лишь, что именно этой «спасательной операции» по искусственному созданию безопасного образа в глазах соседей были посвящены многие кинофильмы армянского производства.

Вечно ищущий общих черт с внешними сообществами, армянин, а особенно ереванец 1960-х, открывавший для себя Россию, Грузию, Прибалтику, США, Францию, учился объяснять свои действия словами и мотивами, взятыми из других культур. Шла адаптация без адаптации. Скорее, старательный «перевод», чем заимствование чужого. Армяне нашли себя, и намерения менять себя ради связи с внешним миром у них не было. Надо было научиться просто получше себя «объяснять».

Комментарий культуролога

Исследуя образ мужчины в ереванской культуре, мы обращаем внимание на то, как многие черты ереванца «не читаются», если смотреть на них из других культур. Это – показатель специфичности культуры Еревана, которая ярко выразилась в образе ереванца-мужчины. Но это говорит нам и о том, что само по себе поведение в разных культурах может быть очень отличным и может не восприниматься за ее пределами. Поведенческий комплекс, поведенческий код в каждой культуре не повторим. Культура с ее «образом себя для своих» в поведенческом смысле представляет замкнутую среду, а межкультурной коммуникации требуется создание «образа себя для других», который может быть более или менее удачным.

Среди характерных черт культуры, понятных только для ее носителей – имена и интонации, а потому интересно познакомиться с Ереваном через «звания» людей, его населявших.

Звания, имена и интонации

Интересно познакомиться с Ереваном через «звания» людей, его населявших. Здесь, как и в родственных отношениях, имеются свои именованные роли.

Начать с того, что для ереванцев основной формулой обращения друг к другу было «ехпайр» и «куйрик» («братец» и «сестрица»). К женщине могли обратиться также со словом «тикин» («сударыня»), а к незамужней — «ориорд» («барышня»), к мужчине помоложе — «еритасард» («молодой человек»), но это скорее на улице: во дворе и дома все были «братья» и «сестры», а все дети и молодежь были «балик джан» (очень приблизительно —«милое дитя»). И даже совершеннолетние парни и девушки на это не обижались.

Источником ереванских «званий» был, без сомнения, двор. В ереванском дворе не было «парней», «ребят», «девчат», «пацанов», «девушек», «малышни». Все дети и более-менее молодые люди звались исключительно только «мальчиками» и «девочками». В армянском разговорном языке слова «сын» и «дочь» не используются. Говорят «тгхас» («мой мальчик»), «ахчикс» («моя девочка»). Так что все молодые были, по сути, сыновьями и дочерьми для всего двора. «У дяди Ашота жена — девочка другого двора», — то есть, выходит, дочь того двора. «Я мальчик Кировского двора», — гордо рассказывал как-то на встрече с пионерами герой-летчик, успешно посадивший аварийный самолет. Это была сыновняя гордость…

Просторечное деревенское обращение «ара» («мужик») и «кник» («баба») в городе считалось грубым, задиристым. Эти слова могли прозвучать во время драки, скандала. Их могли простить сельскому родственнику, рыночному торговцу из деревни. Наконец, они позволялись близким друзьям одного пола в шутливом разговоре.

В званиях старших существовало довольно забавное разделение: дети называли старших «дядями» и «тетями», а взрослые к старшим по возрасту людям обращались как к «айрик» («папа») и «майрик» («мама»). В русском языке есть обращения «папаша» и «мамаша», четко ставящие разделительную черту между настоящими отцом и матерью и чужими людьми. В ереванском обществе для взрослых людей не было не только речевой границы, но и четкой эмоциональной разницы: взрослые люди это и вправду наши отцы и матери, считали ереванцы. По отношению к старшим существовало и правило «приуменьшения возраста»: о стариках говорили, что они просто «метсер» («взрослые»), и только маленьким детям позволительно было называть их «папик» («дедушками») и «татик» («бабушками»).

Обычно армяне называют друг друга по имени, и когда обращаются на «ты», и когда — на «вы». При этом только на интонацию и построение предложения ложится нагрузка по передаче уважительного отношения, дружеского расположения, либо, наоборот, отстранения собеседника, демонстрации возрастной дистанции, безразличия или неприятия.

Называя собеседника, армянин использует только ту форму имени, которой тот сам назвался. Назовись собеседник Васей (или Василием Евгеньевичем), его армянский собеседник и в дальнейшем не перейдет на «вы» (которое больше бы шло к имени-отчеству, или не произведет уменьшительной формы и не перейдет на «ты» во втором случае). Зато какую гамму контактной информации он вложит в интонацию обращения! Даже обращаясь на «ты», он сможет тоном выразить такой респект, который вполне заменит обращение на «вы».

В советское время к учителям (в армянских школах), руководителям было принято официальное обращение по фамилии — «энкер Погосян» («товарищ Погосян»). Здесь возникала неопределенность — мужчина Погосян или женщина? (Армянские фамилии не различаются по родам.) По негласному договору всячески ограничивали сферу обращения по фамилии. Постепенно, к середине 1970-х даже в официальную речь вернулось обращение «тикин» («госпожа»), а к концу 1980-х и «парон» («господин»). Но и тут ереванцы стремились отойти от «фамильной» формы, предпочитая «господин Арамаис» и «госпожа Сатеник». И понятно: человек вряд ли представился бы фамилией, а не именем. А раз уж назвал себя по имени, так и следует его называть.

Хотя к слову «энкер» («товарищ») относились неплохо, но пытались «подсластить» его, употребляя «энкер джан» («джан» — очень приблизительно «милый», «душа моя»). Просто «энкер», считалось, может произнести только милиционер, да и то — когда он злой.

Армянин очень чувствителен даже к интонации, с которой его называют, и градации тона при произнесении имени уже несут ему информацию: просьба ли это, требование, симпатия, безразличие?

В Ереване было принято хорошо помнить имена чуть ни всех знакомых и их родственников и знакомых. Преуспевший в этом подвиге считался человеком внимательным и дружелюбным. Это тем более интересно, если добавить, что число только лично знакомых у ереванца могло легко перевалить за сотню или даже за две.

Еще одним украшением речевого политеса является то, что в армянском языке вместо пары указательных местоимений «этот» и «тот» имеется целых три, причем «личностно-указательных»: «этот мой (или наш с тобой)», «этот только твой» и «тот (одинаково далекий от нас обоих)». Представьте, как можно в беседе деликатно выказать степень своего внимания к теме разговора, как можно передать, что предмет разговора тебе близок, как и собеседнику, или, например, что ты помнишь, что упомянул его первым не ты, а твой визави.

Конечно, во всяком языке есть множество слов, которые трудно перевести на другие языки. С армянского, думается, труднее всего перевести именно личностную окраску построения предложения. А значит, совершенно безнадежное дело пытаться передать, каким числом градаций отношений пользуется армянин…

Но вернемся к сверстникам, которые называли друг друга «братьями» и «сестрами». Кажется, раз уж на то пошло, все ереванцы должны были чувствовать себя одной дружной семьей? Ничуть не бывало! Шрджапатные различия были настолько сильны, что само произношение слов «брат» и «сестра» имело несколько «шрджапатных» вариантов, ни один из которых с литературным словом не совпадал. Человека следовало называть именно его (а не говорящего) словом «брат»! Иначе это означало бы осознанное провоцирование конфликта. В лучшем случае после долгих препирательств и извинений обиженная сторона пришла бы к выводу, что уж такой попался на редкость грубый и неотесанный субъект, который совершенно не разбирается в людях!

Комментарий культуролога

На примере имен и интонаций мы понимаем, насколько тонка и прихотлива культурная коммуникация. И тем более это так для ереванской культуры с ее гипертрофированной социальностью. Ереванская социальность имела массу оттенков, была именно что игрой оттенков. Она постоянно проигрывалась и интерпретировалась в межличностных отношениях. Но не является ли это пустым формотворчеством? Видимо тут в образе ереванца не хватает самого важного.

Автор сознает, что в рассказе об образе ереванца не хватает самого важного. Земляки-ереванцы, проходили ли их детство и юность в 1960-х, 1970-х или в 1980-х годах, знают или, по крайней мере, чувствуют, чего не хватает в моем предыдущем рассказе. Возможно даже, как те из знакомых, с которыми я советовался, они скажут, что мои попытки межкультурного перевода этого совершенно безнадежны. И все же я сделаю попытку, заранее зная, что даже сам способ вызовет нарекания земляков…

Итак, спорная основа, которую я выбрал для рассказа о некоторых чертах армянского характера — «революционная» кинокомедия «Парни музкоманды». Само по себе любопытно, как сняли «вольнодумцы» армяне кино о революции. Конечно же, без невиданных для того времени фортелей не обошлось.

Приключенческая история о военном оркестрике, состоящем из расхристанных армянских шалопаев в латаной-перелатаной форме непонятно какой армии. Не оркестр — позорище! И во главе этой братии стоит поджарый старенький дирижер-австрияк.

Вокруг кипят революционные события 1920-го года, а Маэстро уверен, что «музикант заниматься политик нихт», да и молодым, беспечным, совсем «не военным» ребятам тоже до политики нет дела. И есть еще в этом коллективе живописнейших «швейков» юное дарование по прозвищу Птенчик, «настоящий композитор», «ундервуд» (в смысле — вундеркинд), написавший замечательный марш…

Марш из фильма «Парни музкоманды» действительно хороший: веселый, беззаботный, с какой-то комической хитринкой. Совершенно не боевой, и уж тем более — не революционный…

«Швейки» все же не удерживаются от участия в революционной борьбе: по просьбе симпатичной девушки помогают спрятать от полиции большевика Арташеса… Но главное, будто не подвластные тревожности времени, музыканты-проказники вовсю дурачатся: пытаются нырнуть в тарелку с супом «для подсчета гороха», разоружают подвыпившего маузериста, «лечат» поповского сына от «страшной инфлюэнцы» при помощи матрацев, прячут листовки в тромбонах, являются на парад в рваной одежде и т.п. Одним словом — очень несерьезные люди.

И вдруг… сюжет выходит за рамки комедийного жанра буквально за пять минут до конца картины. Ребят поймали враги. Не выдадут друга — будут расстреляны. Зритель неожиданно обнаруживает, что это уже не игра, но — как же так? Героями должны быть совсем не такие люди, должна же за ними стоять хоть какая-то идея. Не идея, так хоть кусочек прошлой жизни (как это обычно бывает в кино: родной дом, любимая девушка и т.п.) А тут — сущие балбесы, комики («оинбазы»-проказники, как ругает их Маэстро) — что у них за душой? А «балбесы» — все такие же нелепые и неуклюжие — стоят под дулами маузеров, да и то «не по-людски»: хихикают, глупо изворачиваются. Но друга они не выдают…

Защищая своих учеников, такую же нежданную отвагу проявляет старенький Маэстро: забыв о «политик нихт», бросает в лицо дашнакскому офицеру: «Это вы погубить Армения! Это вы делать, чтоб в Армения быть голод и бедность!». Парни сами удивлены — того, что происходит, они не ждали ни друг от друга, ни от Маэстро… Среди них нет даже явного лидера: не считать же лидером главного «оинбаза» — Дмбуз-Арсена (достаточно сказать, что этого «самого героического» из парней играет Фрунзик Мкртчян).

…Ночью дашнаки с позором бегут из города. Бегут от не видимых на экране сил. Никакого «наступления доблестной Красной Армии» — просто паническое бегство.

…И вновь на красивую старинную улицу один за одним выходят музыканты, и звучит марш юного композитора. Остались ли чудом живы наши герои, или это их музыка сама шагает по улице — мы не знаем. Но примечательно: во главе оркестра все тот же Маэстро. Учитель. В общем строю со всеми, на правах рядового, не более того — ничем не примечательный большевик Арташес, окончательно ставший музыкантом. И завершает фильм счастливая физиономия Птенчика: мальчишки, ребенка.Собственно, ради него, любимого «ундервуда», ради его будущего, его музыки и полезли парни в эту нелегкую заваруху под названием «революция»…

Вот такой получился у ереванцев «революционный» фильм. Такая легенда отношения своего народа к большевизму. Неожиданно свободная от жестких идеологических догм того времени (не говоря уж о «положительном» германоязычном дирижере: ведь после Великой Отечественной войны прошло не так много времени). Ни одной смазливой физиономии или мужественного и решительного лица. Разномастные, «нестроевые», несерьезные… и способные на большой поступок люди. Настоящие армянские мужчины…

…Вот такой ответ официозу: «Хотите, чтобы мы считали революцию своей? Так и быть! Но тогда она должна иметь причиной борьбу за будущее детей. И слушаться мы будем нашего старого учителя, и наш большевик встанет в общий строй».

С позиции сегодняшнего дня трудно оценить, наверное, что сотворили авторы фильма. Теперь представьте: это 1959 год! То самое время, когда вышли на экраны «идеологически выдержанные» (в самых жестких рамках соцреализма) «Судьба барабанщика» (1955) или, скажем, «Высота» (1958) или чуть-чуть более свободный «Друг мой, Колька!» (1961), в котором прозвучал слегка отклоняющийся от канона марш «Встань пораньше» Булата Окуджавы, и фильм был запрещен.

«Доживем до понедельника» будет только через 9 лет, «Республика ШКИД» — и то через 7. Они выйдут на экраны тогда, когда уже будет разрешено как-то варьировать мотивы поведения героев, шутить на тему революционных годов, когда власти решат заменить истрепанные догмы на более соответствующую времени «революционную романтику»…

Собственно, «Парни музкоманды» была первой из небольшого числа картин, которые армяне делали «для себя». Большинство же других фильмов были, наоборот, попытками говорить сразу на языке понятном «всем на свете», что редко когда хорошо удавалось.

Этот фильм удивительно раскрывает некоторые ереванские черты. Живут люди, никогда не впутываясь в «борьбу за идею», пока конкретный кто-то не попросит помочь (как бы себе лично). Тогда мгновенно, не сговариваясь, мобилизуются, эффективно помогают… Потом стремятся побыстрее вернуться к основной жизни, константы которой не хотят утратить ни за что. А в основной жизни негоже быть «со-ратниками», плохо иметь лидера,наконец — негоже «постоянно бдить». Ведь это все — признаки беды, несчастья! Они могут присутствовать какое-то время, но от них надо избавляться как можно быстрее и возвращаться к «неорганизованной» жизни.

Это кое-что объясняет и в мотивации действий ереванцев во время карабахских событий, и причину того «духа беды», который сопровождал правление «мобилизованного», чересчур «алертного» правительства 1990-х, и тех странных на внешний взгляд комментариев, которые имели место после расстрела в парламенте в 1999 году: «Ну вот… Теперь придется быть бдительными, придется охранять парламент». Мол, вот оно — армянское несчастье: бдить, быть начеку…

Главным стремлением ереванцев в переменчивой обстановке остается одно — не меняться. Либо, в крайнем случае, пережить перемены и вернуться к прежнему, устойчивому состоянию. «Свои», «хорошие люди» — стабильны. «Чужие», «враги» в глазах ереванца тем уже слабы и обречены на поражение, что переменчивы, непостоянны. Для ереванца важно оставаться самим собой. Причем — в доступной для референтной группы форме. Ереванец постоянно «публикует» себя, причем — только для «своих». Возможно, в 1960-е – 1970-е годы поведенческий стереотип ереванца был как бы устной формой «самиздата», выражением свободы взглядов, причем именно в «теоретическом», принципиально словесном виде.

В 1941 году один из поэтов писал, обращаясь к фашистским агрессорам: «Мы стояли, как наши горы. / Вы, будто ветры вторглись, дикари. / Но мы останемся стоять вечно, как наши горы. / Вы же, как ветры, сгинете, дикари», — враг обречен потому, что переменчив, а мы победим потому, что неизменны.

Порой (и это частично будет раскрыто далее), стараясь сохранить статус-кво, ереванцы не успевают вовремя мобилизоваться: из-за боязни оказаться в ситуации «ложной тревоги». Такой, если можно так сказать, «фальстарт», представляется им позорным, «неудобным», более того — потерей достоинства. В то время как проиграть, потерпеть поражение из-за наивности, доверчивости — это как бы меньший из грехов.

Вот характерный пример «конфликта бдительности».

1970-е годы, ереванский и ленинградский стройотряды на одной стройке в Марийской ССР. Живут в палаточном городке. Командир зоны на вечернем построении объявляет, что, мол, в округе объявился голодный медведь, примите меры предосторожности. Ленинградцы, посовещавшись, выставили перед палатками лопаты, положили посподручнее топоры и легли спать.

Ереванцы тоже долго совещались. Однако легли спать, ничем не «вооружась»…

«Что ж вы так, ребята? А вдруг медведь бы пришел?», — спросили их наутро. «Вот пришел бы — тогда… как-нибудь договорились бы с ним! А если бы он не со злыми намерениями пришел, а у нас тут — топоры… Неудобно бы получилось»…

«Бороться» — ругательное слово. Побеждать среди армян считалось не очень хорошим, «вынужденным» занятием. Вместо этого слова обычно использовалось слово «танел» (выиграть, заполучить трофей). А слово «бороться» часто использовалось в ироническом смысле. Например, чтобы мягко осадить, умерить чей-то пыл, говорили «да ты что — борешься, что ли?».

Явно показывать свое желание занять место (скажем, в транспорте), успеть быстрее, опередить, победить считалось невежливым. Человек такого склада воспринимался как «сиротка», «бедняга». Настойчиво добиваться чего-то можно было от «невменяемой» природы. Люди же — «понимающие существа»! Настаивать на своем, давить на людей — большой грех! Гораздо легче «объясниться» или попытаться решить проблемы собеседников, рассчитывая, что они в ответ вникнут в твои, и решат их для тебя.

…Ереванец не побежит к трамваю, если не уверен абсолютно, что успеет до закрытия дверей. (Иначе — зря бежал, а лишнее напряжение — это «мерзко»).

…Ереванец не выкажет своей радости, если ему что-то удастся ценой видимых другим людям усилий («ура, успел сесть в трамвай» — да ни за что!). Успех должен приходить сам собой. По крайней мере, …так должно казаться со стороны.

…Ереванец не станет демонстрировать недоверия, тревожности. Более того, он не будет проявлять себя так, чтобы стал виден его отрицательный опыт в чем-то. Но это не американский «человек успеха», не одиночка, это «ереванский человек, о котором всегда было кому позаботиться».

Забота, принцип «я уступаю слабому», генетически связан с осознанием: «я не боюсь сильного», «я не подчиняюсь диктату», «я действую только по своей личной инициативе». Действительно, в среде, где доминирование личности не может выражаться через навязывание своей воли, должна была появиться форма выражения, опирающаяся на опеку над слабым.

То, что «опека» — стержневая форма доминирования в армянской среде, подтверждает и тот факт, что эта форма отношений между людьми выражена в языке словом «терь» (обычно переводимым как «хозяин»). Армяне говорят: «хозяин ребенка», «хозяин больного». Очевидно, что в «армянском случае», слово «хозяин» не несет оттенка смысла «владелец», а имеет смысл «опекун». Основой «хозяйствования» является «опека», «оберегание».

Еще одним подтверждением этого является понятие «хихч». Это слово в армянском языке означает одновременно «совесть» и — «пощада», «жалость» (без обидного оттенка для «слабой стороны»). Хотелось бы подчеркнуть, что это не одно слово для двух понятий, а именно единый смысл: собственная совесть это и есть щадящее, заботливое отношение к другим.

В отличие от важных «жалости» и «пощады», для армянина гораздо менее важен подсчет «справедливости» того или иного шага: по справедливости стараются поступить, когда уже не хватает душевных сил просто пожалеть и пощадить…

Поэтому в ереванской среде постоянно шло соревнование за право первому уступить младшему, слабому. Конкурс со все уточняющимися правилами. Скажем, при уступке места в транспорте оказывался первым тот, кто раньше проявил инициативу, а вот у питьевого фонтанчика право уступать всем было только у старшего по возрасту — армянская поговорка гласит: «Вода — младшему, слово — старшему». Вот старшие и старались запастись на случай чего правом на «решающее слово»: постоянно уступая младшим, проявляя о них заботу.

…За спиной ереванца, что бы ни пришлось ему пережить в реальности, — как бы одна только «легкая жизнь», — на его характере будто бы оставили след одни только люди, заслуживающие полного доверия.

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США