Рождение «старинных армянских традиций»

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 6 из 19Следующая ⇒

Первые стройки

Собственно, Еревана как города имеющего некое своеобразие, в 1940-е годы, не было. Существовали с 1920-х – 1930-х годов заложенные архитектурные образы Таманяна (площадь Ленина). В послевоенное время стали появляться и другие — мосты «Киевский» и «Победа», которые строили военнопленные немцы и увольняющиеся в запас солдаты, монумент и парк Сталина, здание Оперного театра, проспект Сталина… Однако эти образы национальным сознанием воспринимались как командно-административная данность.

В начале своего изложения я вынужден дать некоторое пояснение. Дело в том, что ни в историческом прошлом, ни потом, в 1950-х – 1980-х годах, строительство не могло не быть для армянина частью его национального сознания. Архитектурные образы, судьба стройки, окружающее пространство — важные факторы жизни, связанные с национальной самоидентификацией. Новаторский, отходящий от традиционного облик советской площади Ленина вызывал поначалу скрытое недовольство. Особенно сильно отложилась в памяти людей попытка поставить памятник Ленину в бронзе. После долгих дебатов решено было, вопреки воле скульптора, изготовить памятник из кованной меди. Но в рассказах людей осталась некая «страшилка»: хотели, мол, у нас поставить памятник из бронзы! Представляете?!

Глухое неприятие непрошеных, неясных по функциональности строек привело к тому, что памятник Сталину (равно как и парк) стали называть «Монумент» (без указания имени), проспект Сталина — просто «Проспект», а площадь Ленина — просто «Площадь».

Вот снесли вполне функциональную баню с часами, построили рядом непонятную башню и на ней установили те часы. Прошло немного времени, и у часов почему-то заменили циферблат. Почему? Должны же люди дать всему объяснение!

Говорят, дело было так… Девушка, жившая напротив той башни, смотрела на часы и ждала времени свидания с любимым. А на минутной стрелке уселась ворона, стрелка под ее тяжестью замерла, и девушка опоздала на свидание. Хватилась, а уже поздно! Кинулась бедняжка к недостроенному еще мосту «Победа», чтобы с горя броситься с него в ущелье, но — догнал, вернул ее любимый, пришел на Площадь с ружьем и давай палить по засидевшейся на часах вороне! Вот циферблат и попортил — пришлось новый ставить…

Неизвестно, правда ли, что от тех влюбленных пострадали главные городские часы… Ворона эта увесистая вызывает сомнение. Не было, честно говоря, в Ереване никаких ворон… Но что люди горячие были, это точно. Не то что часы ― и злополучный мост «Победа» мог от таких пострадать! Реальность обошлась с тем мостом суровее любой выдумки: он обвалился во время строительства…

Обвалился и второй большой ереванский мост — «Киевский». В те годы люди тайком вспоминали историю Николаевского моста. По легенде, посланный царем Николаем I инженер спроектировал и построил мост. По окончании строительства инженер встал с семьей под мостом, а по мосту проехала конница… Такое «мужское» поведение царского чиновника в народном сознании разительно отличалось от поведения тогдашнего Первого секретаря ЦК КП Армении, который, стремясь отчитаться к сроку, повелел лить очередной слой бетона поверх не подсохшего еще предыдущего. В результате мост рухнул, погибло около 30 военнопленных, которым население сочувствовало. Причем, в немалой степени из-за того, что «немцы хорошие строители». По такой же причине рухнул и мост «Победа», погубив 6 солдат из числа выполнявших «дембельский подряд» работу, досрочное окончание которой означало скорейшее увольнение в запас.

Итак, город начал строиться — вопреки пониманию жителей, в стороне от их жизненных потребностей. Но вскоре строительство стало важнейшей составляющей в культуре ереванцев. О чем писали в то время газеты? О стройках. Что в городе со стабильным климатом заменяло жителям разговоры о погоде? Обсуждение строек. Поэтому даже со случайным знакомым можно было начать разговор с фразы: «Не знаете, когда собираются построить... театр, улицу, район?..».

Чем хороший руководитель отличался от плохого в глазах армянина-горожанина? Тем, что при нем город успешно строился. План Таманяна был известен всем, оставалось только ждать и наблюдать за набирающей темп стройкой, смело менявшей привычное расположение улиц и площадей…

Комментарий культуролога

Итак, армяне переживали глубокий кризис, но… Как больной, только начинающий поправляться, вдруг словно случайно проявляет к чему-то интерес, так возник интерес у ереванцев к плану строительства города, который был начертан архитектором Александром Таманяном еще в 1920-х (тогда Ереван насчитывал едва ли 30 тысяч населения и имел только одну по-настоящему городскую улицу – Астафьевскую) – и который начал активно воплощаться в конце 1940-х. Началось массовое строительство, и возможно, размах его акцентуировал в армянах старинный стереотип: армяне традиционно веками считали себя строителями. Ни какой-то идеи еще у рядового армянина, ни планов-надежд не было. Активна и бестолкова была, казалось, жизнь армянской диаспоры, которая хотела повлиять на жизнь советских армян. Скован и испуган еще житель Еревана, избежавший или не избежавший репрессий. Но продолжалась жизнь, и ереванец осматривался… Наверное, с этого все и начинается.

Нет, начинается, конечно, с другого. Кто-то стройками руководил, кто-то их планировал, кто-то строил прожекты развития республики, кто-то стремился оградить ее от назойливого вмешательства вышестоящего советского руководства, кто-то писал стихи, наконец. Но наш герой – рядовой ереванец, который думает о девушке, которой ворона помешала успеть на свидание. Часы, ворона, весна…

Главное же было в том, что менялась, быстро менялась среда вокруг. Она приходила в соответствие с идеей человека, который этот город выдумал, – Александра Таманяна. И идея эта ереванца поглощала. В мечтах своих люди жили уже не в старом городе, а как бы внутри еще не реализованного до конца плана. Чьи-то окна выходили на «Плани глух» («Голова Плана»), площадь Абовяна, прозываемую так потому, что на чертежах Таманяна она располагалась верху. Ереванцы попадали как бы в новое измерение. Ведь до того облик Еревана определяли не отдельные парадные постройки, а одноэтажные каменные домишки армян, строившиеся вдоль коротких улиц…

Фон проекта Таманяна

В основном облик Еревана определяли не отдельные парадные постройки, а одноэтажные каменные домишки армян, строившиеся вдоль коротких улиц, и глинобитные дома азербайджанцев, располагавшиеся в основном бесформенными соседскими группами — «майлами» («подворьями», чаще так назывались азербайджанские поселения) и «тагами» («околотками», чаще — армянские). «Майлы» и «таги» были армянским и азербайджанскими только по причине родственных связей, а не ввиду национальных противоречий. «Майлы» тоже формально считались улицами, причем по масштабу они были довольно большими.

Так, «улица» Мустафа Субхи тянулась от нынешнего начала пр. Саят-Нова через нынешнюю улицу Туманяна до летнего зала кинотеатра «Москва» (на месте которого была церковь Святого Петра V-VI веков)[101]. Другая зона «майл» располагалась на пространстве от нынешней станции метро «Площадь Республики» до памятника Вардану Мамиконяну. Примерно посередине ее (на месте нынешнего Вернисажа) стояла высокая мечеть.

Еще одна серия азербайджанских жилищ тянулась от нынешнего зоопарка вдоль реки Гетар (собственно, река называлась по-азербайджански, Гедарь-Чай, «бродячая река»), мимо Университета, через улицу Кривую и до Шилачи (там, где теперь цирк).

В 1930-х годах Гетар был настолько полноводным, что во время одного из разливов затопил дома до уровня вторых этажей, залив все одноэтажные дома от того места, где ныне Дом шахмат, до середины нынешнего проспекта Саят-Нова.

Старейшие и наиболее устойчивые армянские соседские поселения располагались действительными улицами: это, во-первых, улица Абовяна (бывшая Астафьевская), несколько улиц, отходивших в разные стороны от центральной площади (точнее, от «бани с часами», что была на месте памятника Ленина). Исключение составляли Айгестан (рядом с ул. Чаренца), Антараин (высокий «берег» проспекта Баграмяна), Норк, Сари-таг и Конд. Эти исключения и были, собственно, «тагами». В частности, ныне сохранивший свой облик Конд был значительно больше. Он тянулся от низкого «берега» проспекта Баграмяна до знаменитого «Рыбного магазина» в конце проспекта Маштоца (прежний пр. Сталина, потом переименованный в пр. Ленина). Располагался Конд вдоль ныне пересохшей реки, которую бесхитростно называли просто Гетак («речка»). Таким образом, в Ереване соседствовали речки с похожими названиями — Гетак и Гедарь, но этимология их названий была различной. Позже, когда Гетака не стало, Гедарь переименовали в Гетар, как-бы «поближе» к армянским словам «гет» (река) и «ару» (канава, арык).

Наиболее «восточным» и «торговым» был район возле нынешней площади Шаумяна. В начале века там располагался рынок «Старый Гантар». Да и весь окружающий район состоял из торговых рядов с лавочками — от керосинных до шорных и продуктовых. Поблизости, на месте Детского парка, исторически располагался «Золотой базар» (до революции там торговали, в частности, золотом) и даже караван-сарай. В 1940-х – 1950-х годах на этом месте то разворачивался цирк-шапито, то выступали самодеятельные «кяндрбазы» (канатоходцы), то стоял деревянный цилиндр аттракциона «Мотогонки по вертикальной стене». А ряд частных лавок (превратившись в ряд магазинов) долго еще служил торговым центром, пока его не перевесил Центральный универмаг (в дальнейшем «Детский мир») в начале улицы Абовяна.

Район нынешнего кинотеатра «Россия», цирка и Армэлектрозавода носил название «Шилачи». Вдоль этой части реки Гетар селились люди одной профессии — красильщики. Район получил свое название от свойства их знаменитой «сильной» красной краски: забивать почти любую старую краску («Шилачи» — «забиватель», «ослепитель»).

В другую сторону от «бани с часами» (по направлению от Площади к Проспекту) был довольно живой район «вечернего времяпровождения». До революции здесь были и турецкие бани, и публичный дом (примерно с тыльной стороны здания Русского театра), и клуб эмансипированных женщин под названием «Самовар» (около нынешнего перекрестка проспекта Маштоца и Главного проспекта). В 1940-е – 1950-е годы это был чисто жилой район со смешанным (армянским и азербайджанским) населением.

Большая же часть нынешнего Еревана представляла собой обыкновенный сельский ландшафт. Некоторые районы, вошедшие уже в черту города, продолжали оставаться, по сути, селами. Не только такие «дальние» места, как Канакер или Чарбах. В некоторых местах город ограничивался левым берегом реки Гетар. За Гетаром, там, где стоит ныне памятник Вартану Мамиконяну, было одинокое здание «гжаноца» («сумасшедшего дома») и далее шли голые пустыри, и к сегодняшней улице Нар-Доса примыкали сельские дома, сады и виноградники…

Строительный план Таманяна, осуществлявшийся с 1920-х годов, сохранил, фактически, только одну из осей старого Еревана — улицу Астафьевскую. Странно было выбрано доминантное направление для большого города: с северо-востока на юго-запад.

Все остальное подлежало полной перестройке, включая снос самых высоких зданий, узловых перекрестков и площадей. Осуществление плана шло медленно, было прервано войной и возобновилось после нее. Психологически жители уже жили не в старом городе, а как бы внутри еще не реализованного до конца плана. Например, площадь Абовяна, расположенную в дальнем конце улицы Абовяна (той самой бывшей Астафьевской) называли (и называют до сих пор) «Плани глух» («Голова Плана»), имея в виду, что на чертежах Таманяна она располагалась на самом верху. Для ереванцев проект Таманяна значил больше, чем расположение стран света: никого не беспокоило, что в верхней части плана должен, по норме, быть все же север, а не северо-восток. Наоборот, этот выбор Таманяна был для них понятен и естественен: ведь в направлении на юго-восток сиял Арарат, и такое расположение оси города открывало вид на него со многих улиц.

Не было ничего важнее этой оси координат!

Жители стали спокойно относиться к тому, что вскоре среда их обитания изменится до неузнаваемости: они уже неплохо ориентировались в своем будущем городе.

Комментарий культуролога

Итак, начался этнокультурный процесс, самоструктурирование этноса (социума), спонтанная самоорганизации системы. И она как-то спонтанно получает миф, вокруг которого и вертятся все события. И через миф, выражением которого стал план Таманяна, в ереванцах формируется готовность принять новое: новую среду, новую систему отношений, в конечном счете — новую судьбу.

Новый миф не часто обсуждали. Что можно было сказать, когда город только нарождался? Миф, может быть, был даже не вполне вербальный, а эстетический, содержал еще не слово, а чувство: будущий город будет красив. Важна была акцентуация Арарата как доминанты плана. Образ древней горы символизировал лежащую за ней потерянную страну. Мифологема города сразу заключала в себе в качестве подтекста тему возрождения армянской культуры взамен утраченной, обретение новой истории взамен прошедшей, полной несчастий.

Символическое значение плана Таманяна едва ли не преобладает над градостроительным. Но, говоря объективно, это был план из разряда советской «гигантомании». И только совпав с внутрикультурным процессом армян, став стержнем формирования нового традиционного социума, он обрел ярко индивидуальные черты и потребовал постановки новых масштабных целей.

А пока… Город строился, но еще новое строительство 1940-х годов часто повторяло в пятиэтажном исполнении замкнутые дворы «майл», объединявшие соседей некими полуобщинными отношениями…

«Майлы», «Таги» и чудаки

На уровне отдельных зданий новое строительство 1940-х годов часто повторяло в пятиэтажном исполнении замкнутые дворы «майл», объединявшие соседей некими полуобщинными отношениями. Однако если «майлы» азербайджанцев, были, по существу, сельскими поселениями (с садами, оросительной системой, отсутствием городской канализации), то новые пятиэтажные «таги» армян были городскими. Отличал их и относительно высокий уровень жизни, и связь с промышленным производством (новое жилье строилось самими предприятиями для их работников). Но самое главное в новых «тагах» — отсутствие родственных связей. Это были чисто соседские сообщества, а между тем люди объединялись довольно плотно, не хуже, чем в бывших родственных общинах…

Причиной была высокая преступность и слабость общего городского порядка. «Майла» служила для людей защитой от внешнего окружения, от города, в котором пока не было никаких устоев, никаких правил.

Определяющим для образа жизни было и… наружное освещение (ему еще предстояло сыграть огромную роль в самосознании ереванцев в более поздние годы). Хорошее дворовое и уличное освещение означало возможность проведения вечернего досуга, что было особенно важно для промышленных рабочих (в основном — армян), которые вставали рано, в отличие от занятых садоводством (примерно пополам — азербайджанцев и армян). Но самое главное — освещение означало относительно большую безопасность в вечернее время. Старые «майлы» (например, такой поселок в центре города, как Айгестан — «Край садов») практически исключали возможность перемещения по их территории посторонних людей. Да и не было в том особой нужды — ничего, кроме домов, в нем не было: ни магазинов, ни учреждений, ни школ, ни почты. Все это аккуратно располагалось вокруг — снаружи неприкосновенной «майлы».

Жители новостроек больше полагались на освещение, позволявшее им коротать вечера в больших современных дворах и одновременно следить за порядком.

Власти отчаялись бороться с преступностью, захлестнувшей послевоенный Ереван. У жителей на руках было большое количество огнестрельного и холодного оружия, которое при всяком случае пускалось в ход.

Для обуздания преступности власти пошли на беспрецедентный шаг. Были созданы дворовые отряды самообороны (так называемые «гвардии»), вроде народных дружин, которым, однако, разрешено было носить оружие. «Гвардейцы» были, фактически, легализованными бандами. Они быстро поделили город на зоны, после чего начались массовые разборки между самими «гвардейцами» за власть над неосвоенными территориями. Почти сразу власти бросились бороться уже с гвардейцами, разоружать их.

Об «оборонительной» функции «тагов» и «майл» говорит и сохранившееся до сих пор название одного из районов — Чарбах («злой сад»), прославившегося особой жестокостью к любым чужакам.

Легенда сохранила историю об «Азат майле» («Свободной майле»), армянском поселении, располагавшемся на месте нынешнего микрорайона Нор Бутания. «Азат майла», по легенде, не платила ни налогов, ни за коммунальные услуги. В эти темные дворы не смели войти не только посторонний прохожий, но и представители власти и милиции. Убежища же в «Азат майле» мог попросить любой обиженный властями человек.

Избавились от беспокойной общины, только снеся дома под корень бульдозерами. Жители встретили бульдозеры огнем из самого настоящего пулемета. Но, оставшись без жилья, вынуждены были смириться и расселиться по новым квартирам…

Еще один пулемет был найден в старейшем поселении — Конде. Этот своеобразный район пытался сравнять с землей буквально каждый партруководитель. Сопротивление жителей тут, к счастью, возымело действие: район сохранили, и до стрельбы дело не дошло, хотя пулемет нашли — он был припрятан в местной церкви.

Конд остался жить до наших дней. В 1980-е годы археологи выяснили, что это оборонное поселение непрерывно существовало с IV века. В то время оно носило практически то же название — «Конт».

Армении долго готовили роль сельскохозяйственной республики, но с сельским хозяйством ладилось не очень: колхозы бедствовали, кампании типа «сеять хлопок», «разводить буйволов» или «выращивать сахарную свеклу» проваливались.

В 1953 году, став Председателем Совета министров СССР, Г.М. Маленков разогнал (и частично успел подвести под репрессии) все руководство Армянской ССР. Но этот факт произвел в то время меньшее впечатление на жителей Армении, чем данное тем же Маленковым разрешение колхозникам держать в личном хозяйстве «до 3 овец и до 2 коров». Сельские жители Армении ликовали: «Трех овец и двух коров! /Слава, слава, Маленков!»

Однако сельскому хозяйству Армении это уже не помогло остаться на первых ролях в экономике республики. Фактически, успешными были только садовые и бахчевые культуры, и виноград: то, что раньше было занятием и ереванских садоводов. Не выдерживая конкуренции со стороны села (там было лучше с оросительной водой), ереванские садоводы ушли на промышленное производство. Бросили свое дело и сельские пастухи по всей Армении. Об очень развитом в прошлом отгонном животноводстве вскоре напоминала только ария девушки из оперы «Ануш», которая тосковала о милом пастухе, что ушел на дальние пастбища. Овцеводство, традиционное для многих районов, многократно уменьшилось после эпидемии ящура.

Чтоб оценить масштаб разрушения сельского образа жизни в Армении, достаточно сказать, что 1070 довоенных колхозов (в которых было занято 95% сельского населения) к 1960-м годам превратились в 200 колхозов и 300 совхозов, а к 1980-м годам колхозов было уже не более 20. Большая же часть армянских совхозов предоставляла полугородской, поселковый образ жизни, без приусадебного хозяйства и с профессиональным разделением труда. Жители сел активно влились в кадры рудокопов и энергетиков. Вся Армения стала потихоньку более городской.

В начале 1950-х преступность в Армении из бытовой и хулиганской стала откровенно «профессиональной». Возвратившиеся из мест заключения принесли с собой не только воровской жаргон и стиль взаимоотношений, но и понятия воровского «интереса», «работы». У хозяев дворов и районов появилась другая мотивация: зоны влияния нужны были для того, чтобы воровать в том или ином месте. Так в тех же дворах, где авторитетами были бескорыстные хулиганы-«гвардейцы» (это слово уже произносилось только шепотом), появились чисто воровские «должности»: «хорошие», они же «гохаканы» (воровские авторитеты), «угловики» (т.е. «ответственные» за такой-то угол, перекресток), «манглавики» («шестерки»), и т.п. Часть «гвардейцев» влилась в ряды «воровских», часть — потеряла свое влияние.

Начавшиеся воровские разборки были самыми кровавыми. Двор шел на двор и район — на район. Было даже — город на город. Эта знаменитая драка, по легенде, началась в арке дома возле нынешнего кафе «Козырек». Группировка из города Ленинакана была вызвана по телефону несколькими ленинаканцами, которых побили ереванцы. Прибыв на нескольких грузовиках, ленинаканцы устроили кровавый реванш. В Ереване не любят вспоминать этот случай…

Впрочем, сами по себе «майловые» общины и их криминальное житье вовсе не удивительны. Удивительно, как же Ереван стал вскоре одним из самых мирных городов, где почти полностью исчезли преступления против личности. Но об этом — чуть позже.

Криминальная жизнь в Ереване вызывала на удивление незначительное напряжение в людях, была почти допустимой, эмоционально почти безразличной жителям. Да еще и странным образом соседствовала с невообразимой взаимной доверчивостью людей.

Интересно вспомнить знаменитые «Записки из Ереванского исправительного дома», в которых Егише Чаренц описывает ереванское тюремное учреждение 1920-х годов, где тюремщики ворот не запирают, доверяя заключенным. Даже отпускают их иногда домой — под честное слово. В подобном поведении отражается не столько доверие к другому, сколько всесокрушающая уверенность в самом себе («Меня!? Да меня никто не обманет!»).

Так и жители Еревана 1950-х годов демонстрировали огромную самоуверенность, все понижая и понижая порог допустимости для поведения окружающих. Поэтому наряду с «продуктивными» активистами в Ереване отлично себя чувствовали самые странные личности, которые в другом месте стали бы изгоями или прожили бы свою жизнь в неизвестности. В этой среде они раскрывали свои характеры, на удивление полно социализовались, находили среду для общения.

Никто не мешал чудаку, строившему на Норкском холме некий странный лоток-трамплин «для спуска с горы грузов» (и какие могли быть грузы на пустынной тогда горе?). Наоборот — интересовались… Архитекторы в своих планах аккуратно обходили старенький домик на улице Алавердяна, где жил еще один чудак-изобретатель. А поскольку обитал он прямо во дворе школы №71, то школьники ежедневно с восторгом разглядывали дымоход с флюгером, поворачивавшийся по ветру для лучшей тяги, садовый кран, открывавшийся не маховичком, а дверным ключом, и конвейер, по которому еда въезжала из отдельно стоящей кухни прямо в окно дома.

Чудаков не гнали, на них редко даже жаловались соседи, испытывая от них изрядные неудобства. Даже поведение действительно душевнобольных людей переносилось ереванцами очень легко. Некоторые сумасшедшие считались достопримечательностью дворов. Их не только кормили и поддерживали, но охотно и без напряжения с ними общались.

Чудак почти всегда ассоциируется с неудачником. В противоположность этому у ереванского обывателя «странные люди», казалось, стоят в одном ряду с учеными, архитекторами, художниками, которые тоже занимались вещами порой ему, обывателю, непонятными. Да и сам он в своем восприятии был непонятен, странен для других. И вот здесь бросается в глаза отсутствие у обывателя желания оттереть, отодвинуть другого ради собственного успеха или для того, чтобы дистанцироваться от «странного типа». Самоуверенность ереванца, его убежденность, что он зависит только от тех, от кого зависеть хочет сам, его «внутренний таг» не допускал мысли о захвате «чужой территории».

Кажется, если не гонимым или оттираемым, то уж одиноким и забытым быть чудаку просто полагается. Нет, только не в Ереване.

…На улице Абовяна был торговец цветами по кличке Карабала, дедушка-романтик, который имел обыкновение подходить к влюбленным парам и дарить им букетик фиалок. Этого человека вспоминают чуть ни все взрослые, рассказывая детям и внукам, что в те послевоенные годы их любовь благословил своим подарком сам Карабала. На улице Абовяна поставили памятник доброму человеку. Теперь влюбленные ему приносят цветы.

Городской образ Еревана рождался не только из архитектурного облика строящегося, но в целом пока разрозненного города, но и, в не меньшей степени, из «общинной независимости» и ярких характеров самых обыкновенных людей, которых, что важно, умели замечать и ценить другие люди. Так что самый старый фундамент ереванского характера — это приемлемость, допускание своеобразных характеров.

Комментарий культуролога

То, что смута усиливается, система приходит порой в беспорядочное движение — так всегда бывает в начале процесса спонтанного самоструктурирования социокультурного организма. Чтобы произошел переброс людских ресурсов из одной внутренней альтернативы в другую, где сосредоточено большинство идеало-центрированных членов общества, старая квазитрадиционная структура должна расшататься.

Сельская часть Еревана в это время продолжает состоять из фактически самоуправляющихся крестьянских «миров», а они выражали еще одну значительную культурную тему армянского народа, но применительно к Еревану, — это тема из прошлого. В Ереване происходит схватка городского начала с «мирским», общинным, и подавление его «очагов сопротивления» — это подавление альтернативы как пережитка традиционного сознания, которое уже не поддерживалось как значимое сегодня. Городская альтернатива вбирает в себя носителей «мирской», создавая новый городской, реальный и идеальный, ландшафт. Происходит перекачка людских ресурсов с некогда актуальной альтернативы в новую, нарождающуюся. Жители сельских кварталов Еревана переселяются в городские и… становятся вскоре полноправными горожанами с совершенно городским менталитетом. Да и прибывающая в Армению диаспора — это, в основном, городское население.

* * *

Порядок возникает из хаоса лишь постепенно. На первых своих этапах внутрикультурный процесс порождает вроде бы еще более хаотичную подвижность среды. Он начинается с увеличения смуты. Это функционально вызвано необходимостью расшатать старые и, тем более, случайные трансферы. Такой период предшествует концентрации людских ресурсов на новой альтернативе, доминирующей в ходе нового внутрикультурного процесса. В рамках прежних альтернатив носители прежних, полуразрушенных уже, традиций оказываются предоставленными самим себе и без поддержки идеало-центрированных членов общества. Число последних на уходящей альтернативе сокращается до критического уровня. Смута продолжается, пока в силу тех или иных обстоятельств побуждаемые или принуждаемые носители псевдотрадиционного сознания не оказываются вовлеченными в новую альтернативу, попадая под влияние других идеало-центрированных членов общества, способных придать здоровую направленность трансферам культурных констант. Так начинает формироваться новое традиционное социума.

***

Кстати, потомственными горожанами были и приезжавшие из-за рубежа армяне, а ведь в послевоенные годы в Армении продолжался уникальный процесс — иммиграция…

«Ахпары»

В послевоенные годы в Армении продолжался уникальный процесс — иммиграция. Начался он еще до войны — в конце 1920-х годов. До 1936 года в Советскую Армению успело приехать около 40 тысяч армян из разных стран. Послевоенный советский миф гласил, что речь идет о «репатриации вынужденно перемещенных армян». На самом же деле во многих странах существовала большая армянская диаспора, часть которой искренне верила в новое, более справедливое устройство послевоенного мира. Более того — часть диаспоры была подвержена коммунистическим идеям, особенно в относительно бедных странах, вроде Сирии, Ливана, Греции, Болгарии. Однако ехали и из других стран, по которым прошлась Вторая мировая война, — из Румынии, Франции, Югославии. Ехали и из Ирана, Ирака, США…

Не секрет, что именно коммунисты подбивали многих зарубежных армян ехать в Армению. Репатриацией это не было, поскольку Армения в границах Армянской ССР никогда не была родиной их предков — выходцев из Западной Армении. Другим мотивом для переезда в той же мере было желание «ехать строить Советскую страну». Поначалу для новоприезжих открыли отдельный райком партии, столь многие из них вступали в ряды КПСС. (Этот особый райком располагался в районе Зейтун, и то место до сих пор называют «Райком», тогда как другие райкомы такого внимания не удостаивались.)

Общесоветскому мифу до тех пор не приходилось сталкиваться с таким явлением, как добровольная массовая иммиграция, и держатели этого мифа испытывали невообразимые трудности с «озвучиванием» нового явления. Сейчас трудно поставить себя на место тогдашнего чиновника или журналиста, а в сталинское время жизненно важным был вопрос: эти репатрианты — «свои люди» или «не свои» (читай — враги, которых надо уничтожать)? Если «свои», то почему до сих пор жили в капиталистических странах? О судьбе репатриантов в 1946–1950 годах было снято несколько документальных фильмов, в 1950 году была даже сделана попытка снять художественный фильм, но авторы и их цензоры просто запутались в идейно-нравственных оценках и прекратили съемки…

До 1948 года приехало примерно 100 тысяч человек. В 1948-м Сталин «посоветовал» Маленкову подумать, нет ли среди репатриантов американских диверсантов… На следующий же день Маленков доложил Сталину, что, мол, армяне-репатрианты, сойдя с теплохода «Победа» в порту Батуми, подложили на судно бомбу. Под этим предлогом репатриация армян была прекращена и возобновилась только после смерти Сталина. Начиная с 1953 года за несколько лет приехало еще 30 тысяч человек.

Так и случилось, что иммиграция уже подходила к концу, когда появились первые «канонизированные» объяснения в художественной форме. Последствия иммиграции как бы искусственно растянулись на многие годы — до начала 1970-х, когда уже вовсю шел обратный процесс: бывшие иммигранты и их дети уезжали обратно…

Одно из первых, но запоздалых объяснений, оставивших знаковый след в сознании людей, было, по сути, фальшивым. Надо было дать людям простой ответ на вопрос: откуда берутся неизвестные пришлые люди, и почему им можно доверять? Таким ответом стал фильм «О чем шумит река». Замечательный художественный фильм, рассказывающий о председателе колхоза, который в войну попал в плен к фашистам, а после войны был силой угнан на урановые рудники, бежал, и наконец, сумел осесть на турецкой территории — буквально через реку Аракс от родного колхоза. Прошли долгие годы без надежд на возвращение на родину, и вот как-то, спасая турецкую девочку во время наводнения, он (с помощью советских пограничников), оказывается на родном берегу, встречается с дочерью и односельчанами… Этой фантастической и, главное, совершенно не имеющей отношения к иммигрантам истории предстояло заменить историю истинную. Печальная мелодия Артемия Айвазяна из этого фильма стала для всех армян символом тоски по родине. Лик гениального армянского актера Рачия Нерсесяна (который и сам иммигрировал в Советскую Армению, только раньше — в 1928 году) с тоской смотрящего в сторону Родины, заставлял поверить, что нынешний «новоприезжий» тосковал о родной земле и вернулся почти чудом, как только представилась возможность.

Поначалу этот миф устраивал всех. В том числе и самих иммигрантов, заинтересованных в социальной адаптации в новой среде — по-советски подозрительной и недоверчивой. Фильм сыграл исключительную роль. Во-первых, если неожиданному страннику поверили бдительные советские пограничники (два друга — чернобровый Армен и русоволосый Игорь), то и простые граждане могут верить новоприезжим! А во-вторых, не будет преувеличением сказать, что именно с этого фильма, вышедшего в 1959 году, начал строиться образ Советской Армении как родины всех армян. Образ был найден! Его потом только продолжили другие книги, песни и фильмы. Хотя уже в 1944 году в гимне Армянской ССР появились такие довольно необычные слова: «Советская свободная страна Армения […], строительница! Храбрые сыны твои отдали свои жизни за тебя, чтобы стала ты матерью-родиной армян». Стать матерью-родиной — только на это могла претендовать для всех армян маленькая Армянская ССР! То же самое позже стали петь о Ереване: «Ереван — пристанище всех армян». Впрочем, к вопросу построения Армении в «уменьшенном» масштабе мы еще вернемся…

Итак, на первое время миф о новоприезжих заменял реальность. Переселенцы обживались на новом месте на условиях соблюдения некоей тайны. Части из них были выделены роскошные участки в центре города, где работящие «капиталисты» строили прекрасные дома. Других отправили в самые необжитые районы Армении, где — опять-таки безо всякого освещения в прессе — они строили небольшие города. В самом Ереване появилась конкуренция между очередниками на жилье: пробивные иммигранты хотели устроиться именно в Ереване, а старожилы роптали, что приезжих слишком балуют. Однако до смерти Сталина об этом нельзя было говорить вслух. Сталин умер, и тут как бы «появились» новоприезжие. В народе их тогда называли «ахпарами», пародируя их забавное произношение обращения «братец».

Комментарий культуролога

Миграция в Ереван зарубежных армян началась до актуализации новой культурной темы Еревана (хотя воплощение градостроительного плана Таманяна уже шло, оно еще слабо рефлексировалось) и в основном закончилась до того, как самоорганизация армянского этноса в Ереване приняла свои ясные очертания. Но мотив строительства все же был очевиден: уже в середине 1940-х в гимне Советской Армении звучат слова о «стране-строительнице», которая станет «родиной всех армян». Фактически мигрантам предлагалось взамен утерянной построить себе НОВУЮ родину. Зарубежные армяне приезжали СТРОИТЬ Советскую Армению. Миф был задан, но он еще не был узнан как мифологема армянского внутрикультурного процесса.

Мотив иммиграции был очевиден: это тоска по потерянной родине и стремление создать себе новую родину. Фильм «О чем шумит река» выражал миф репатриации, но он был не о том (или не только о том), зачем в Армению ехали мигранты, а о том, какая она, их будущая Армения. Он закладывал первичную модель межличностных отношений в новом социуме, утверждал первую коммуникативную модель Еревана, на которой уже затем строились разнообразные модели отношений – доверие.

Среда города в это время еще остается в значительной мере бесструктурной, город представлял собой конгломерат людей – коренных ереванцев и мигрантов из разных мест. Культура собственно Еревана начинается словно с «чистого листа», когда приходит осознание, что никакой своей традиции нет, и возникает полная терпимость к чужим (но армянским же) традициям. На короткий период вся палитра имеющихся в культуре моделей оказалась равно допустимой. Даже сумасшедшие вписывались в новую социокультурную среду!

Важно зафиксировать этот краткий период истории Еревана – период терпимости общества к разным традиционным моделям, существование общества в качестве некой аморфной, вроде бы бесструктурной среды. Это еще не модель будущей культурной традиции, а только ее предпосылка. В это время развитие общества еще не предопределено, может реализоваться любая альтернатива из большого набора имеющихся, а может возникнуть принципиально новая культура.

Однако поскольку была задана новая модель коммуникации — доверие между ереванцами, — появилось и основание, на котором начала формироваться ереванская межличностная среда. Своей модели, кроме взаимного доверия, еще нет, и именно на доверии строится терпимость. Терпимость тут — не отсутствие уклада, она не отрицательная характеристика. Она сама модель поведения, и модель всеохватывающая.

Идут тонкие процессы, о которых труднее всего рассказать.

Откуда ты?

Труднее всего рассказать о годах с 1953-го по 1962-ой, времени срабатывания одновременно многих обстоятельств, породивших единый удивительный результат. Думается, легче дать сначала общую схему, а потом вникнуть в подробности.

Во-первых, с уходом Сталина у людей появилась возможность свободнее общаться.

Во-вторых, в Ереван, на производство, стали стекаться люди из обнищавших колхозов — да в таком количестве, что никто уже не мог чувствовать себя «в своей тарелке». Все были как бы среди чужих, все были «новоселами» и «приезжими»…

В-третьих, благодаря успехам энергетики, в Ереване появилось мощное наружное освещение.

Наконец, архитектурный образ города сильно изменился. Строительство больших проспектов, заводов поставило всех жителей — старых и новых — в одинаковое положение. Все жили теперь в новом для себя городе, находили новых друзей, соседей. Знакомство людей друг с другом начиналось теперь с вопроса: «Откуда ты?». Из какой деревни, из какой страны, из какой переставшей существовать старой ереванской «майлы». Находили земляков, людей, сходных по наречию (наречия различались порой сильнее, чем различаются между собой славянские языки). «Ахпары», находя своих, спрашивали не только «откуда», но и «с каким караваном ты приехал?» — «караванами» поэтично называли рейсы судов с иммигрантами, прибывавших в Батуми и Одессу.

Хотя последние верблюды исчезли вместе с караван-сараем еще в 1930-е годы, караван был очень популярным образом в Армении. В печальной песне «На чужих пустынных путях/ Затерялся мой караван…» он символизировал тоску по Родине, а в послевоенное время стал символом надежды, весны. На картинах и чеканках даже изображали караван верблюдов на фоне горы Арарат. Такие чеканки и картины были не столько художественными произведениями, сколько знаками возвращения домой, талисманами нового дома, обретения крова на родной земле. В поставленной в это время опере Тиграняна «Ануш» по поэме Туманяна была песня «Бин-гел», в которой верблюжий караван играл роль символа прихода весны.

Один из тогдашних кумиров, певец Каро Тоникян пел о своем пути на родину предков:

Пусть откроется взору
Родная страна,
Слезы счастья мои
Пусть увидит она!

Шагай легко,
Мой караван,
В лучистый край,
Мой Айастан!

Это танго с патефонной пластинки было ответом на старую песню о затерявшемся караване. Мелодия нового, овеянного надеждой «Каравана» стала гимном встреч и воспоминаний новоприезжих армян уже в Армении, на родной земле. «Братец! С каким караваном ты приехал?!».

Итак, в Ереван стекался очень разнородный люд, не объединенный пока ни новым образом жизни, ни образом новой малой родины. При этом в людях было сильно желание найти «своих» — по прошлой жизни, по традиционному укладу. Контраст между приехавшим из деревни Сисиан и бывшим парижанином был пока настолько велик, что работа на одном заводе не приводила к их дружескому сближению. Отсутствовал и какой-либо доминирующий образец, которым обычно становится уклад жизни старожилов. Но в Ереване готового образца не было. Старых ереванцев переселяли вместе с приезжими на новые места, в новые дома, а большинство старых «майл» и «тагов» либо перестали существовать, либо не могли служить положительным примером: уровень жизни обитателей новых застроек был куда выше. Это отсутствие общественного образца одновременно с удивительной устойчивостью старых семейных образцов поведения постепенно становилось источником бытовых конфликтов, где стороны предпочитали не подчеркивать своего происхождения и не приводить уклад своего прежнего места в качестве аргумента. Попытки навязывания своих правил были редки, поскольку их общезначимость в новых условиях оказалась крайне сомнительной.

Невозможность приложить к оценке бытовых эпизодов какой-либо значимый для всех образец породила анекдот, которому суждено было войти в поговорку.

…В некоем селе был обычай: выставлять в праздник на сельской площади ночной горшок. Какой-то чужак, проходя по селу ранним утром, обнаружил этот горшок и — использовал по его прямому назначению… Проснувшись, селяне возмутились и хотели побить чужака. Остановил их старейшина, сказав:

— Не бейте его! Наш обычай — выставлять на площади горшок. Кто знает, может то, что сделал чужак — это тоже обычай. Обычай его деревни!

«Может у них в деревне такой обычай», — эта поговорка-шутка стала как бы обязательством Еревана не принимать какие-то обычаи в качестве данности и, более того, уважать чужие обычаи даже на своей территории…

«В чужой монастырь со своим уставом не ходят». А если в отсутствие своего «устава» местные жители согласны уважать любой чужой устав? Это очень важный момент. В каждой области жизни достаточно было задать ровно один пример: один пример «истинно армянских» взаимоотношений между соседями, один пример «настоящей ереванской» песни, картины, стиля одежды и т.п.

Знаковым стал кинофильм «Песня первой любви». Содержательно фильм как бы наводил мосты между индивидуалистским поведением молодого героя и традиционной моралью старшего поколения. Однако, не зная социальной ситуации в Армении, нельзя понять, почему мелодраматический сюжет этой картины был вовсе не тривиальным для ереванцев. Дело в том, что за отцом героя (все тот же актер Рачия Нерсесян, по сюжету — строитель-каменщик) не стоит закоснелая и аскетическая советская жизнь, когда он критикует беспутное поведение сына — ресторанного певца (актер Хорен Абрамян). В лице отца героя читается мудрость и опыт человека, видевшего и «заграницу», и «ресторанную жизнь». Ему не скажешь: «Что ты понимаешь в хорошей жизни!». Не критикует отец и джаз (впервые прозвучавший в советском послевоенном кино). Какую позицию ни занимай зритель, он не найдет аргументов в защиту героя, окруженного вовсе не противостоянием, а искренней любовью. В конце фильма герой поет ту же песню, что пел в пьяном виде в ресторане в начале: исправившись, он как бы ничем не пожертвовал, всего лишь отплатил любовью тем, кто его любил и ждал — отцу и жене. Любившие героя не встали «в позицию», не стали выпячивать свое «я», жена ни секунды не уделила другому ухажеру. А тот, в свою очередь, не стал на нее «давить». Кроме того, в этом фильме соседи без всякого исключения помогают друг другу, делятся всем, вместе переезжают в новый дом... В результате возникает ощущение всеобщей безграничной любви и преданности: вокруг столько исключительно положительных людей, и все они безоговорочно любят не только друг друга, но и нашего героя в его мерзком образе пьяницы, вруна и чванливого себялюбца. Еще раз подчеркну — обычно отрицательные герои исправляются, когда от них отворачиваются окружающие или меняется жизнь, обстановка. В этом фильме, сыгравшем роль образца поведения на многие годы, все не так: у героя просто нет альтернативы. Свои внутренние проблемы он решает, не сталкиваясь с «жестокой жизнью», а наоборот, в обстановке почти навязчивой поддержки и веры в него со стороны близких людей.

Рассказав почти все о роли, которую сыграла обычная мелодраматическая кинокартина с простым сюжетом (написанным корреспондентом газеты «Правда» в Армении М. Овчинниковым) для жителей Еревана, я вынужден буду, между тем, возвращаться к ней еще не раз: став знаковой, она продолжала играть роль не для одного поколения. Воистину, фильм «Песня первой любви» стал настоящей первой любовью для ереванцев. Любовью друг к другу. Как мне кажется, это само по себе редкость, и мне хочется обратить внимание на необычность ситуации: фильм оставляет отпечаток на несколько последовательных поколениях. Между поколениями есть связь. Для меня, ереванца, это представляется обычным, и только общение с людьми из разных стран и городов заставило меня обратить внимание на уникальные свойства общества моего родного города. Общества, где присутствовали многие проблемы, а вот конфликта поколений, «отцов и детей», не было.

Однако у всякого явления есть причины, и в дальнейшем повествовании мне хотелось бы раскрыть их в той мере, в которой удалось понять.

И еще на мгновение вернемся к самому фильму, его значимости для Еревана: раз в 10 лет ереванцы непременно и очень торжественно отмечали и отмечают юбилей фильма «Песня первой любви»!

Комментарий культуролога

Фильмом «Песня первой любви» был создан поведенческий миф, этос (зачаток культурного сценария), отражающий основу взаимоотношений членов возникающего социокультурного организма – миф о взаимной любви всех горожан, любви даже к кажущимся не самыми лучшими ереванцам. Эта модель легко легла на доброжелательно-терпимую среду того времени и задала в ней множество частных моделей поведения и действия, преобразив, прежде всего, сферы родственного общения, как самых близких любому ереванцу. По сути, был создан образ ереванца, любящего, любимого и до предела социализированного.

Это не проходная идея, ибо она контрастировала с тем миром, в котором армяне жили до того – отверженные, скитальцы на земле, сирые и отчаявшиеся. Ереван, ранее захудалый уездный городок Эривань, на осколках прежних армянских цивилизаций возникал как дом, пристанище, для разбросанных и изгнанных армян. Эта идея была заложена в его основании. Ереван (и вся крошечная Советская Армения как, по сути, его пригород) становилась маленьким армянским миром. Очевидно, что идеал любви между нашедшими в Ереване приют остатками почти перебитого народа утешал и вдохновлял, Ереван строился на идее воскресения народа, радости и праздника. Мы увидим в разных проявлениях ереванского этоса две взаимосвязанные составляющие: гипертрофированную, может быть, социальность, подчеркнутое, иногда даже чуть навязчивое услаждение взаимной любовью, от которой порой не убежать, и услаждение радостью, праздником жизни.

Взаимное доверие и взаимная любовь соответствовали складывающейся социокультурной системе. Ведь это была пост-катастрофическая социокультурная система народа, пережившего геноцид, требующая особой теплоты и особой защищенности, словно бы обволакивающая защитной мягкой пеленой. Это общество, которое обыгрывает культурную тему взаимной любви, любви имманентной и оттого — несколько трагической в своей самозабвенной теплоте. Ереванское общество замкнуто на себя, охраняет свои границы, в жизни ему достаточно его самого, его переживаний и чувств.

* * *

Экспликация культурного мифа традиционного общества — процесс, отчасти, осознанный. Людям свойственно искать объяснения того, что с ними происходит, и пытаться выразить это в слове и различными художественными средствами. И они (а это, скорее всего, будет идеало-центрированные члены социума, в нашем случае – авторы фильма) выбирают из палитры возможных объяснений то, что больше всего соответствует их внутреннему настрою, их ценностным доминантам. Социальная система пропускает этот выбор через себя и либо принимает его, либо нет, точнее сказать, либо его поддерживают другие идеало-центрированные члены социума, либо нет, поскольку именно они выбирают ценностные доминанты традиционного социума.

Краткий период экспликаций культурного мифа в жизни социокультурного организма самый важный, именно тогда он выбирает ценностное основание своей культуры на десятилетия, а то и на века.

* * *

Возможно, доверие и терпимость свойственны любой традиции на заре ее существования. Затем традиция может стать сколь угодно жесткой, авторитарной, но есть краткий период в ее истории, когда она существовала как одна из возможностей в принципиально терпимой среде. Терпимость эта, конечно, скорее субъективна, чем объективна. Пределы вариативности жестко ограничены ценностными доминантами идеало-центрированных членов социума. Но присутствует и субъективное чувство начала процесса, когда ничего не предзадано, оно вызвано слабой структурированностью системы межличностных отношений, строящихся на неформальном доверии.

* * *

Структурирование социально-коммуникативной среды начинается с установления в ней «политеса», утверждающего взаимное приятие, — по сути, единого культурного кода, который объединяет систему. Это предварительный этап самоструктурирования социокультурного организма, выражающий готовность системы к включению в единый культурный процесс, готовности к трансформациям картины мира и изменению трансферов культурных констант, формированию новых культурных сценариев. Возникновение специфического «политеса» на первом этапе формирования традиции — явление закономерное, оно призвано снизить острую конфликтность между различными частями системы, между внутрикультными группами. Снятие возможной напряженности во внутрикультурном общении происходит путем усложнения системы коммуникации. Когда слой традиции еще тонок, на систему коммуникации падает особая нагрузка, она разрастается, утончается, получает особое значение.

Иногда этот «политес» может сам становиться первым этапом, первым слоем эксплицитной традиционной системы коммуникации. Но это не всегда так. Его внешние проявления могут затем быть вытеснены последующими наслоениями традиционной коммуникации, но его ядро сохраняется в традиции имплицитно.

Так система получает код, «сшивающий» общество, делающий его единым, который придает положительный эмоциональный фон процессу формирования традиции. Но то, что в начале внутрикультурного процесса служит максимальной открытости социокультурной системы, доступности ее для множества не похожих индивидов и внутрикультурных групп, желающих или вынужденных в нее вливаться, — ее «политес» — превратившись в культурно-коммуникационнный код общества по завершении бурной фазы процесса, делает систему максимально закрытой для желающих в нее влиться индивидов. Тогда владение имплицитным культурным кодом становится условием членства в социокультурной системе.

Несмотря на сложность «политеса», ставшего первичным коммуникативным кодом, культура, которая первоначально за ним стоит, проста, она выступает еще как неструктурированная, но единая совокупность. Коммуникативный код культуры, получается, предшествует самому ее развертыванию. Его можно сравнить с некоторой матрицей, на которую настраивается культура.

Коммуникативный код есть первое проявление адаптивного механизма культуры, и в качестве такового должен рассматриваться как не до конца вербализируемый. Он не соотнесен с ценностями конкретной культуры, а является выражением неких «предварительных» ценностей, таких как доверие и терпимость, которые дают толчок культурному процессу. Последующее существование многих черт этого «политеса» выглядит как рудимент (ибо доверие и терпимость часто уходят из традиционной культуры по истечении первой фазы ее существования), он остается в качестве, казалось бы, пустой формы, но эта форма позволяет различать своего и чужого. Невербальный коммуникативный код служит самоидентификации этноса (социума) даже более, чем язык, поскольку чужой язык можно сознательно освоить, не принадлежа к культуре его носителей, а код усваивается только в процессе инкультурации, владение им означает принадлежность к данной культуре. Лишь в исключительных случаях его можно имитировать. На матрицу этого коммуникативного кода наслаивается «картина мира» этноса (социума).

За стадией формирования культурного кода, определяющего рамки «свой–чужой», следуют процессы, с одной стороны, подспудного формирования новых трансферов культурных констант и формирования на этой базе новых культурных сценариев, с другой — экспликация культурной темы социокультурного организма, формирование ее образов и мифологем, вербализированных или нет. Здесь стоит говорить, скорее, о завершении активной фазы трансферов (поскольку начинаются они с началом процесса самоструктурирования социокультурной системы). Экспликация культурной темы дает трансферам культурных констант более точное наполнение в сознании человека, делает переносы бессознательных образов на реальные объекты ценностно более адекватными. Это тот период, когда закладывается этос традиционного социума. Из него пойдут формироваться различные частные культурные сценарии, представляющие все сферы жизни социума.

* * *

Эти сценарии в первую очередь сшивали социальные выражения жизни нового социокультурного организма, формировали очень сложную и разветвленную ереванскую социальность, которая начиналась со сложных родственных связей армян.

Чей ты?

Сложные родственные связи армян — не предмет этих заметок, однако на некоторых остановиться необходимо. Рассказывать о них можно бесконечно, поскольку это довольно сложная и развитая система связей. Но отметим лишь те из них, которые надо упомянуть в связи со становлением образа Еревана в 1950-х – 1970-ых годах.

Объем родственных связей, которые поддерживает типичный армянин, очень велик. Однако кровное родство и степень этого родства не играют здесь решающую роль. «Требуется» общаться лишь с каким-то количеством родственников, а кто именно это будет — дело личного выбора.

Во-первых, родственные «звания» — удачный повод для установления личных отношений с кем-либо. Во-вторых, выяснение, проявление и реализация в общении родственных связей — своего рода национальное «хобби», интересное, приятное занятие для многих армян. Это часть того увлечения «поиском сходства», о котором уже упоминалось. С каким смаком армянин упомянет, что, например, такой-то приходится братом посаженному отцу тещи его дяди! Это может означать одно из двух: либо говорящий как-то заинтересован в налаживании личных отношений с этим человеком, либо отдается чувству «единения с миром», хочет почувствовать или подчеркнуть свою связь с жизнью, доброжелательность к ней, надежду на благосклонность мира к себе. Ведь быть собой — значит быть в родстве с другими, не быть чужим, не быть одиноким.

Человек, связанный с кем-либо, вызывает доверие. Достаточно рассказать собеседнику о своих детях, родителях, близких друзьях. Конечно, рассказать только хорошее, выразить гордость за них. И наоборот, «ничей человек» вызовет или острую жалость, или подозрение. Например, человек, рассказавший кому-то в подробностях о своей ссоре с матерью или с братом, рискует больше не восстановить доверия собеседника.

Для армянина-горожанина не так остро стоит вопрос самостоятельности в связи с такими «плотными» отношениями с близкими. С одной стороны, он не испытывает сомнений в своей сущностной, изначальной самостоятельности, и она не представляет для него проблемы. С другой — он осознает, что живет и будет жить среди связанных с ним людей, и чаще предпочитает не делать «резких движений»: разорвав одни связи приобрести новые труднее, чем проявляя свою способность, наоборот, беречь имеющиеся отношения. Собственное «я» он старается выражать таким образом, чтобы оно было понятно окружению: несколько демонстративно и как бы растолковывая и «вменяя». Любой конфликт должен найти свое завершение в присутствии тех же свидетелей, при которых он начался и, конечно, «дальние» родственники не должны знать о конфликте «ближних».

Что же до самостоятельной жизни, то особо вожделенной, например, для характерного ереванца она не является. В дальнейшем изложении будет рассказано об армянском детстве — наиболее самостоятельном периоде жизни армянина. Годы прибавляют ему любви к близким и ответственности за них. Снять с себя ответственность и потерять при этом любовь — это ли не трагедия? Даже слово «инкнуруйн» («самостоятельный») имеет оттенок понятия «своеобразный», «оригинальный», а не «независимый», «отдельный». Своеобразие поведения приветствуется окружением, лишь бы оно не сопровождалось противопоставлением себя всем.

Само по себе кровное родство не является залогом «близости». Слово «азгакан» (строго — «родственник»), кроме буквальной, никакой нагрузки не несет. Не означает оно ни «родной», ни «близкий».

Настоящие отношения выражало слово «барекам» («желающий мне добра», «благоволящий»), которым с 1960-х годов называют и добрых родственников, и добрых знакомых.

Смысл слова «ехпайр» (или «ахпер» — брат) был в 1960-е годы расширен для обозначения не только родных, но и двоюродных, троюродных братьев и даже близких друзей. Если человек говорил: «он мой брат», то иногда его переспрашивали: «естественный» брат или нет?

Армянин может выбрать «братьев» среди родственников и знакомых. С кем-то действительно сблизиться, с другими поддерживать прохладные отношения. Но сделав свой выбор, он не вправе его менять. Ухудшение отношений с «братом» воспринимается как драма не только им лично, но и его окружением («шрджапатом»). Кто прав, кто виноват — не важно. Окружение, скорее всего, воспримет такой поступок как «крайне жестокий», как бы ни был виноват в этом сам «брат». Такой строгий подход «шрджапат» применит ко всяким родственным отношениям: «родители — дети», «муж — жена» и любым другим. Ухудшение отношений с близкими характеризует человека с плохой стороны. Прежде чем сделать такой шаг, человек подумает: а не лишусь ли я главного гаранта своего места в обществе — своего окружения? Кстати, от культурного уровня «шрджапата» его «строгость» во все времена зависела в минимальной степени. Точнее, почти безо всяких исключений шрджапат следовал самому жесткому из мнений своих членов.

Один из интересных способов пополнить состав «братьев» предоставляет армянину такое родственное отношение, как «баджанаг». Баджанагами приходятся друг другу мужья сестер. Само слово означает «поделившие [сестер] между собой». Женатыми на сестрах, конечно, могут оказаться люди очень разных интересов, разной культуры. Единственное — обычно разрыв в возрасте у них невелик. «Баджанагное братство» (над которым сами армяне привыкли подтрунивать как над самым «пустопорожним» вариантом дружбы) обычно являет собой крайний пример способности человека поддерживать приятельские отношения в отсутствие реальных точек соприкосновения (и даже тем для разговоров) для того, чтобы воспользоваться этими отношениями при решении каких-то бытовых проблем, вроде ремонта, организации торжеств или похорон и т.п. Именно во время «разовых», неожиданных событий раскрывалась способность «баджанагов» действовать слаженно, приходить на помощь друг другу практически безотказно.

Еще одна схема отношений, возникающая вокруг молодой семьи, это «хэнами» (слово означает что-то вроде «со-попечители», «хранители» или «пестователи»). Этим отношением связаны родительские семьи супругов. Часто такие семьи заводят дружбу помимо молодых, сами ходят друг к другу в гости (даже если молодая семья живет отдельно). Такая дружба старших ставит молодых в состояние совместной ответственности перед родителями, порой лишает их возможности жаловаться «своим» на «чужих», чаще же всего просто «намертво» скрепляет их брак: посягать на такой клубок отношений становится очень трудно.

Собственно, даже свадьбу армяне представляют не как соединение двух людей, а как соединение двух семей, повод для новых отношений, которые им интересны и открывают новые возможности. Отношения супругов не отличаются какой-то «особостью» по сравнению с другими родственными отношениями. Главная их роль — служить центром для строительства сопутствующих отношений: родителей с детьми, старших семей, детей с внуками. Большее значение имеет, например, способность супругов служить образцом для детей (чему детская среда придает особое символическое значение). В типичном случае родители блестяще с этой ролью справляются.

Стоит отметить интересную роль «старших наставников», которыми становятся (при желании), посаженный отец и его жена — «кавор» и «каворкин». «Кавором» можно попросить быть кого-либо из старших родственников или знакомых перед свадьбой. Молодожены делают это по взаимному согласию. Тяжкие обязанности кавора начинаются с традиционно самого большого подарка, который он дарит к свадьбе, и продолжаются всю жизнь: к «кавор» и «каворкин» идут молодые, прося заступничества, протекции, совета, денег в долг и др. «Кавор» и «каворкин» периодически «инспектируют» молодую семью: неожиданно приходят в гости, звонят, интересуются успехами в работе и воспитании детей.

Не успевшие обзавестись «кавором» к свадьбе, могут найти «кавора» к рождению ребенка, его крестинам или ко дню рождения, когда малышу исполнится год. «Кавор» ребенка нередко и в дальнейшем остается его наставником и защитником. Пожалуй, только с «кавором» и его женой сын может поделиться проблемами, которые есть между ним и отцом, матерью.

На примере «кавора» особенно важно подчеркнуть, что для практичных ереванцев все ритуалы — всего лишь повод поступать так, как самому хочется: наладить взаимосвязи с семьей, с которой желательно сблизиться, причем отношения абсолютно добровольные. С другой стороны, надо обратить внимание на само это желание обустроить, обогатить свой круг, свое общение именно через семейные связи. А еще стоит отметить искреннее желание молодых людей иметь старшего советчика. Это желание не выглядит странным в Армении и почти не встречается в европейских культурах.

Тот факт, что каждая родственная связь несет свой неповторимый стиль, особенно ярко виден на примере разницы образов двух «дядей» армянина. Брат матери — это «кери», то есть собственно «дядя», и ему чаще приходится быть конфидентом, советчиком, даже проводником молодого человека во взрослую жизнь. Тогда как брат отца так и называется «братом отца», «hор егhпайр»… Быть «дядей» ему доверяют, обычно, во вторую очередь. Для сравнения — две тети армянина практически «симметричны». Когда встал вопрос о переводе на армянский язык понятия «тети вообще», «чужой тетеньки», то долго сомневались, как ее называть — «моракуйр» (мамина сестра) или «hоракуйр» (папина сестра). Признали допустимыми оба варианта.

Конечно, отношения с ближайшими родственниками (родителями, детьми, супругами, братьями и сестрами, бабушками и дедушками) еще более личностные. Типичным для таких отношений в Армении является искренняя любовь, желание во что бы то ни стало найти взаимопонимание, готовность с удовольствием проводить свободное время с семьей, активно общаться со всеми ее членами. Ни возраст, ни социальное положение обычно не могут помешать армянину часто и помногу общаться с родными. Подросток не лишит себя удовольствия погулять с дедом или бабушкой. Деловые встречи будут отложены, если взрослый армянин соскучится по тете и захочет ее навестить. Молодожены часто охотно живут у родителей мужа (гораздо реже — у родителей жены). И, конечно, люди любого возраста будут отдавать максимум времени прогулкам с малышами — будь то собственные дети, младшие братья и сестры или племянники. Особенные старания будут приложены к тому, чтобы собственные дети общались с кузенами и кузинами, а также с детьми близких друзей.

Традиции родственных отношений, конечно, идут из давних времен. Однако, например, до 1960-х годов они были как бы замороженными. В 1960-е годы армяне стали «меркантилизовать» эти традиции, использовать номинальные отношения как повод для налаживания личных связей.

Из родственных отношений армян происходят другие характерные отношения: к детям, к старикам, между полами. О них будет рассказано отдельно.

Комментарий культуролога

Культурный код, политес того времени с его подчеркнутой теплотой и «ласковостью» спроецировался на социальные отношения. Теплота и «ласковость» пронизала их плотной сеткой-основой. Ереванец сам оказался встроен в их структуру. Так произошел трансфер его образа «я» как плотно оплетенного любовью, заботой, лаской. Ереванец находится словно бы в паутине подчеркнуто теплых, терпимых, дающих возможность самовыразиться без страха осуждения, прямо-таки материнских, оттого еще более теплых и плотных социальных связей. Из этого образа «я» вызреет чуть позже «образ коллективности» ереванца (составляющая образа «мы») — образ общности, готовой ради каждого своего члена на жертвы, но очень плотной, не допускающей одиночества в принципе социальной среды. Коллективность пронизывает любовь, а индивид всегда внутри коллектива. Он особенный, своеобразный, но он никогда не отде́лен, не независим. Ценность независимости невелика. Любовь и доверие между своими важнее независимости. «Я» всегда находится в коллективе, коллектив облекает «Я». И отвечает «Я» скорее не за себя, а за близких. А близкие, в свою очередь, отвечают за него. Отношение с близкими отслеживаются обществом, «более дальними близкими», социальным окружением. Невыполнение правил любви по отношению к кому бы то ни было из близких отзывается и на периферии социальной системы: не выполняя свою роль по отношению к близким, человек рискует потерять уважение дальних.

После того, как в новом социокультурном организме произошло формирование базовой социальности, начало формироваться и представление о присущей ему среде. В нашем случае речь шла в первую очередь о городской среде, улицах и площадях, на которых развертывалась драма формирования нового традиционного социума разворачивалась. И какая-то улица, выразившая особую ереванскую специфику, должна была стать образцом всей городской среды, порождающей уже более сложные модели отношений – какой-то улице должно было повезти…

Первая улица нового Еревана

Этой улице повезло — она стала символом расцвета. Этому городу повезло — у него был такой символ, который породнил людей по-настоящему новой жизнью. «Вот это и будет Ереван», — наконец-то поняли люди, собравшиеся в незнакомой среде большого города из глухих деревень и разных стран. Этот символ — улица Саят-Нова, построенная к 250-летию поэта, отмечавшемуся в 1963 году. Не знаю, кто ее придумал и спроектировал — модную, стильную, фантастическую улицу...

…Посреди города с домами тяжелой туфовой архитектуры протянулся проспект, устланный (впервые!) бетонной плиткой «в клеточку». Через каждые две сотни шагов его украшали маленькие декоративные фонтанчики из меди с миниатюрными бассейнами, какие-то небывалые стелы с мозаикой. В начале улицы стояло кафе с цветным портертом поэта на глиняной плите, выполненным в таком доселе невиданном «стиляжном» стиле, что люди поначалу боялись поднимать на него взгляд (понимаю, что сейчас трудно это представить, но тогда на эту мозаику ходили смотреть именно тайком). Красавец придворный поэт (реальный облик которого на самом деле неизвестен) был изображен с кяманчой (смычковый муз. инструмент) рядом с длинноокой ланью. Роскошные (нескромные!) для того времени краски кафе дополнял декоративный бассейн с большими живыми золотыми рыбками. От кафе вдоль проспекта тянулись газоны, сплошь засажанные алыми и белыми розами (любимыми цветами поэта-лирика) и фруктовыми деревьями: в основном — черешней, кое-где — сливой, яблоней и шелковицей. Под стенами домов были предусмотрены специальные лунки с бетонной оградкой для выращивания декоративного винограда, которому предстояло обвивать балконы домов. По осевой линии улицы тянулся ряд алюминиевых колпачков. Часть из них скрывала лампочки для ночной разметки проезжей части. Другая часть колпачков — это специальные фонтанчики, которые включались ранним утром и поливали улицу. На остановках, кроме новомодных скамеечек без спинок, были предусмотрены и вовсе фантастические устройства: метровой высоты фонарики с кнопками — для остановки такси (вместо поднятия руки). И, конечно, освещение… Помимо огромных люминесцентных фонарей на фонарных столбах (раньше все освещение улиц подвешивалось на растяжках) вдоль улицы то там, то тут стояли светящиеся столбики — цилиндры высотой от полуметра до метра, собранные из разноцветных пластмассовых колечек. Светились они на всю высоту — от земли до колпака. Кроме того, кромка тротуара возле остановок подсвечивалась спрятанными под бордюром люминесцентными лампами.

Вместе с улицей построили всего два новых дома. Но каких! Бетонные серые восьмиэтажки (в «туфовом» Ереване это смотрелось лихо), с какими-то немыслимыми «дырявыми» прогулочными балконами, стоящими на пилонах. Дома были украшены «модерновым» орнаментом из медных проволочных «бубликов». Необычные дома тут же окрестили «бубличными домами». Они стали достопримечательностью еще во время строительства. Дело в том, что их строили без подъемного крана — новым методом подъема этажей, придуманным строителем-технологом Зурабяном из Москвы. В столице Союза к новшеству отнеслись без понимания, и Зурабян принялся реализовывать свою технологию в Ереване. Горожане с удовольствием наблюдали строительство «домов наоборот»: появлялся сперва 8 этаж, потом снизу подтягивался 7-й, 6-й и так до 1-го… Из Еревана этот метод начал свое распространение по всему СССР, чем ереванцы очень гордились.

Завершался проспект Саят-Нова сквериком в модном стиле, резко контрастировавшим с солидным зданием Оперного театра. В центре сквера был большой декоративный бассейн в форме озера Севан, где плавали белые и черные лебеди. Бассейн назвали Лебединым озером. Чудеса царили и на этом озере, и вокруг него. По берегам стояли все те же чудные «светящиеся столбики». Остров в озере, который соединялся с берегом выгнутым мостом, был сложен из грубых камней, в расщелинах которых по вечерам светились цветные лампочки. Еще более удивительной была скульптура (первая декоративная скульптура, а не памятник), которую расположили на берегу: обнаженная девушка, играющая на арфе. И снова — тот же непривычный «модерновый» стиль, да и необычный материал — литой алюминий.

На проспекте Саят-Нова (собственно, слова «проспект» тогда в армянском языке не было, называли его просто улицей) закипела совершенно новая жизнь. Люди осваивали ее прямо на глазах, делились впечатлениями, с одобрением принимали новые правила. Например, сразу привыкли, что розы рвать нельзя, а рыбок в бассейне нельзя не только пугать, но и пытаться кормить. Сразу решили, что когда деревья начнут плодоносить, рвать с них фрукты разрешено будет только детям. Дети получили и еще одну привилегию — лазить на остров в Лебедином озере через мостик.

Не помню случая нарушения этих правил. Не помню чьего-либо контроля за тем, чтоб не ломали столь доступные фонари из тонкой и несовершенной еще пластмассы. Люди чувствовали себя по-новому, радовались, и были удивительно едины — от мала до велика. Ходили в кафе, слушали джаз (а позже — рок: когда в Ереване появились первые в Союзе электрогитары «Крунк» производства Чарбахского завода вычислительных машин).

Этой улице, этой радости предстояло сыграть огромную роль в становлении образов Еревана и ереванца. Думаю, эта роль была бо́льшей, чем роль плана Таманяна, хотя последний гораздо более известен.

Потом появились другие улицы, множество кафе, другие «озера». Все они, так или иначе, следовали заданному улицей Саят-Нова и «Лебединым озером» стилю: те же непременные «висящие в воздухе» лестницы в кафе и возле фонтанов (летний зал кинотеатра «Москва», кафе «Крунк», «Каскад», «Поплавок» на Новом озере), острова с нагромождением камней, арочные мостики (на «озере» в парке «Победа»).Все бассейны без фонтанов стали называть «озерами»… От улицы Саят-Нова ведут свое начало и панно в театре им. Сундукяна, выполненное по картине Мартироса Сарьяна, и мозаика в гастрономе «Ануш» на улице Туманяна, и оформление множества уголков по всему городу, и даже такие далекие от архитектуры вещи, как книжные шрифты, стиль журнальных иллюстраций и, думаю, многое другое.

В то время это и стало «армянским». И уж конечно, это стало «Ереваном».

Интересно, что образ эпического героя Давида Сасунского, прекрасную конную скульптуру которого установили на Привокзальной площади в 1959-м году, не так воодушевил ереванцев, как образ поэта-лирика в 1963-м. Очевидно, поэт легче ассоциировался с образом горожанина, чем грозный богатырь с мечом в руках.

Легкий молодежный стиль, к которому шел Ереван, скрепился со словом «весна». Армения переживала свою весну. Страна жила в годы «оттепели». Побед стало больше, они были красивыми, мирными, и жизнь стала открытой для всех.

«Приезжайте к нам в Ереван!», — стали говорить армяне.

Комментарий культуролога

Так произошло узнавание Еревана в одном культурном образце из той палитры, что предлагал разрастающийся город. Это был образец не просто городской среды, но и межчеловеческих отношений на ее фоне, дающий возможность психологически адаптироваться к среде обитания и сконструировать вокруг нее схему человеческого взаимодействия, основу «сценария», который потом определит структуру всей коммуникации формирующегося социума. Таким образцом стала улица Саят-Нова.

Ереван (и вся крошечная Советская Армения как, по сути, его пригород) становилась маленьким армянским миром под защитой России – убежищем и надеждой. Очевидно, что идеал любви между нашедшими в Ереване приют остатками почти перебитого народа утешал и вдохновлял, Ереван строился на идее воскресения народа, радости и праздника. Мы увидим в разных проявлениях ереванского этоса две взаимосвязанные составляющие: гипертрофированную, может быть, социальность, подчеркнутое, порой даже чуть навязчивое услаждение взаимной любовью, от которой порой не убежать, и услаждение радостью, праздником жизни.

Все формирование нового традиционного социума шло на этой волне восторга от простого присутствия друг друга, возможности быть вместе таким разным армянам, общаться, радости от возможности раскрепоститься, домашнего уюта, общего праздника, подчеркнутой нарядности, может быть, даже несколько излишне блестящей мишуры, украшающей дом в день торжества. Ереван – дом, где затянулся на годы праздник нового дня рождения. Русские говорят: «Будет и на твоей улице праздник». Армяне начали с того, что нашли ту самую улицу, где перманентный праздник. И ее взяли за образец формирования всей своей новой традиции.

Это еще один миф Еревана. Хотя он и содержал в себе ценностное наполнение, но это был лишь один из срезов ереванской культуры, причем далеко не самый глубокий. Точнее, он был нарочито упрощенным, абстрагирующимся от векового трагического трансцендентного опыта армян. В нем есть что-то непосредственно-детское, что может удивлять в столь древнем народе, как армяне, и даже вызвать недоумение. Но миф улицы Саят-Нова — однодневка. Он активно интерпретировался в течение недолгих лет, но в памяти народа не задержался, улетучился так же быстро, как сменяется мода. В моду вошли другие улицы и скверы. Но значение мифа улицы Саят-Нова не в длительном ценностном влиянии на культуру Еревана. Простота его эксплицитного содержания имеет свой функциональный смысл. Он задал такие же ясные, как он сам, модели поведения ереванцев (простые и ясные сценарии коммуникации, событий), послужил образцом, который лег в основание многих сфер жизни города, определил на многие годы вперед поведенческий стиль его жителей, саму маркировку «ереванскости», еще один слой многослойного культурного кода нарождающегося традиционного социума. Эта модель восприятия и репрезентации окружающего постулировала, как ереванцы отныне видят и представляют себе мир: героика уходит, ее во многом заменяет лиричность. Возможно, что в ней и причина некоторого гедонизма, чувственности ереванской культуры на первом ее этапе.

Так формировалось субъективное поле ереванца с его особыми закономерностями межличностных отношений. Модель улицы Саят-Нова культивировала инаковость, особенность. Здесь все было «невиданным», необычным, побуждающим человека рассматривать самого себя как особенного, имеющего свою, не бывшую до него форму. Поощрялась демонстрация «инаковости», но, что характерно, совокупность субъективностей представляла собой не рядоположенные «энергетические сгустки», а плотную ткань социальности.

Улица Саят-Нова становилась для ереванцев моделью «поля действия», на котором должен был разворачиваться их сценарий-этос. «Поле деятельности» было перенесено и на другие улицы, скверы, в кафе, дворы, в квартиры, но структура первого ереванского образца городского пространства сохранялась. Модель коммуникации, улицей Саят-Нова как первообразцом порожденная, распространилась на весь Ереван, стала ведущей моделью коммуникации и социальности.

* * *

Полагают, что люди воспринимают выход из старой традиционной структуры как «праздник», но негативный. Гораздо более праздничную окраску имеет процесс становления новой традиционной структуры, переход от «хаоса» к «космосу». Это естественно, поскольку процесс формирования социокультурной системы, традиций и ритуалов, превращение хаотичной среды в среду структурированную требует громадного выплеска энергии, приподнятого тонуса общества. Внешне процесс этот напоминает интересную игру, правила которой складываются по ходу дела. В нее вовлечены все члены общества без исключения, и она кажется искрометным полетом фантазии. Абсолютно свободная, как кажется, игра приводит, однако, к формированию очень плотной социальной среды. Но, если присмотреться к процессу внимательно, он имеет свои вполне четкие закономерности.

* * *

Как избирается основной культурный образец, который ложится в основание зарождающейся традиции? Образцы эти предлагает вновь становящаяся культура, когда назревает в них потребность, и, наверняка, – во множестве. Культура сама же производит выбор образца в соответствии: (1) с ценностными доминантами, которые избирают носители культуры (читай – идеало-центрированные члены социума), (2) с достаточными адаптационными свойствами, (3) с пригодностью к интерпретациям и реинтерпретациям, (4) с возможностью его переноса на другие культурные подсистемы. Образец, пригодный на то, чтобы стать в культуре основным, центральным, не может быть просто образцам организации одной какой-то сферы (например, городского пространства), он должен быть еще и образцом для межчеловеческих отношений, задаваемым этой организацией. Соответствующие этим качествам разные предлагаемые культурой образцы «эксплуатируются» в ней, и тот из них, который оказывается наиболее подходящим по запросам людей, начинает доминировать.

Перенос образца в другие сферы культуры происходит, как правило, неосознанно, по той простой причине, что именно такой образец нравится, именно такой стиль хочется видеть вокруг себя и в своих отношениях, именно так легко действовать — вне зависимости от того, думает об этом носитель культуры или нет. Так культурный образец и связанные с ним модели отношений и взаимодействия заполняют все лакуны в материальной и идеальной сферах, проецируются на большинство носителей традиционного сознания в данной культуре и создают единый, достаточно плотный социум.

* * *

Формирование поведенческого и коммуникативного слоев культуры относительно слабо рефлексируется, слабо рационализируется и далеко не всегда эксплицируется даже в образной форме. Но эти слои составляют основное ядро культуры, будучи наиболее тесно сопряженными с культурными константами социокультурного организма. Формирование моделей действия — почти полностью неосознаваемый процесс: так делают просто потому, что так нравится, потому, что так соответствует положительному настрою, и потому, что так кажется правильным, то есть ценностно оправданным. Но в действительности любые возможные модели действия оказываются наиболее жестко детерминированными культурой. Носитель традиционного сознания, как правило, не может избирать или отвергать по своему произволу какую-нибудь из них.

* * *

Сначала формируется фрагмент традиционного мира или их ограниченная совокупность, из которой культура производит выбор наиболее адекватного ей образца. Итак, сценарий-этос культуры начинает формироваться в мини-мире культуры как культурный образец и распространяется на весь ее макси-мир, проникая в различные другие мини-миры той же культурной традиции. При формировании сценария-этоса, принятая культурой за свой образец схема переносится на все (одна за другой) прочие сферы жизни, подчиняя их себе, и разные сферы жизни оказываются связанными единым культурным сценарием, который выступает основанием данной традиционной культуры.

Сценарий-этос формирует также схему-репрезентацию культурного материала в сознании членов складывающегося традиционного социума, включающую представления о возможных и допустимых моделях действия в ее рамках. По схеме-репрезентации происходит насыщение конкретным культурным материалом всей жизни, в соответствии с идеальной основной культурной темой социума и принятыми его ведущими группами ценностными доминантами, процесс этот распространяется все шире, начиная с частного фрагмента культуры, на всю культуру в целом.

* * *

На пространстве улицы Саят-Нова формировалась новая армянская всеохватывающая социальность. Именно плотная, может быть даже, гипертрофированная социальная среда, и стала выражением и источником счастья тех, кто еще недавно был отверженным, беженцем, еще недавно укрывающимся в своей скорлупе, часто, с безотчетным страхом скрывая и свою национальность (хотя, собственно, армян по миру нигде уже и не преследовали). Образно говоря, так сформировалась не просто культурная среда улицы Саят-Нова, но сложилось и прочно закрепилось в уме понимание и новый модус поведения: почему фрукты дозволено рвать только детям, но никому нельзя рвать розы на улице Саят-Нова.

Почему нельзя рвать розы на улице Саят-Нова? Здесь стоит остановиться на такой черте армянского характера, которую в большой мере можно считать генетической, изначальной. Армянину довольно трудно дается выполнение внешних, навязанных кем-то правил. Он уверен, что никто не вправе диктовать ему, что делать, а чего — нет. В армянском языке нет слова «дисциплина»…

Чтобы перейти улицу, ереванец смотрит в глаза водителей машин, безмолвно с ними договаривается. Тот, кому уступили — взглядом благодарит уступившего, и вот тогда можно переходить улицу. Общаться со светофором куда скучнее: нет личного контакта, светофор «навязывает свое мнение», а подчиняться ему — ниже достоинства ереванца…

В годы, когда появилась улица Саят-Нова, стало понятным, что жизнь меняется, и надо к ней, этой новой жизни, привыкать. Потребовалось, во-первых, как-то словесно оформлять передачу между собой новых правил поведения, а во-вторых, максимально обезличить их источник — чтобы выполнение правил не ассоциировалось с «подчинением» друг другу или еще кому-то там неведомому. Вот в это-то время остроумные ереванцы и придумали ту самую шутку, которая навсегда вошла не только в речь, но и в способ построения мотивации практически любого армянина. «Почему нельзя?» — «Ну что ты, братец, это же стари-и-и-нная армянская традиция!».

Соль шутки была в том, что «старинной традицией» соблюдение, к примеру, правил уличного движения быть никак не могло! Зато появилась возможность выполнять правила без ущерба для личной гордости. Традиция — это самое необидное ограничение. Да и занудой тебя не сочтут — все же знают, что это шутка (для тогдашнего «стиляжного» поколения ничего важнее этого просто быть не могло)!

Все правила были новыми, ничего старинного в них не было. И ереванцы забавлялись тем, что объявляли все, буквально все, «старинными традициями». За год-два это занятие стало не то что расхожей шуткой. Гораздо больше! Это стало повседневной всенародной потехой, увлечением, хобби. Своеобразное освоение меняющейся жизни путем шутливого поиска «традиций». Подчеркну, что никакой информации о реальных традициях у большинства людей не было. Традиции родной деревни или общины — в их «армянскости» или «всеармянскости» ереванец, во-первых, сомневался, а во-вторых их приложимость к городской жизни была очень спорной.

Пожалуй, это было время наименьшей расслоенности ереванского общества. В центре внимания оказались именно общие черты, объединившие, наконец, жителей города.

Правила поведения поначалу носили очень неформальный характер, представляли собой скорее из раза в раз повторяющийся эмоциональный порыв, реакцию на событие. Затем уже — вошли в привычку, и каждый факт выполнения их перестал дотошно обсуждаться (правила, которые возникнут в 1970-х – 1980-х будут совсем иной природы).

Ереванцы привыкли уступать детям, старикам и женщинам (не только место в транспорте, но и в массе других случаев). Обгоняя прохожего в нелюдном месте, непременно нужно повернуть голову в его сторону. Ереванцы научились очень осторожно обращаться с другими людьми в толпе (на улице, в транспорте): как свой личный дискомфорт, так и дискомфорт окружающих мог стать поводом для конфликта, остановить который было бы крайне тяжело. Не выполнять все усложняющиеся правила вежливости считалось настолько неудобным, что ереванец частенько терялся, если такое выполнение оказывалось невозможным (например, тот, кому уступили место, поблагодарив, отказывается сесть: в результате оба оставались стоять, и хорошо, если обходилось без нервозных препирательств, вроде: «Что вам, трудно сесть, что ли? В какое положение вы меня ставите!»).

Еще более «неудобным» считалось напоминать о каком-либо правиле другому человеку. Если такой факт и случался, это наверняка кончалось скандалом и истерикой. Правила поведения воспринимались поначалу чрезвычайно эмоционально. Стоит вспомнить такой детский «аттракцион». Играли в «Москву» — мальчики садились на скамейку, а девочки просто оставались стоять рядом. Веселье было в том, что эта противоестественная (не беру в кавычки) позиция щекотала нервы, доставляла просто острые ощущения и тем, и другим.

В «саморощенной» ереванской культуре 1960-х не возникали правила как бы персонального предупреждения, дабы случайно не обидеть человека. Например, такого правила, как «нельзя мусорить на улице» так и не возникло, увы. Если города с традициями многих поколений, такие как Тбилиси и Ленинакан, сверкали чистотой, то в Ереване мусор был повсюду.

Еще пример. Нечастые в 1960-е годы очереди в Ереване превращались в престранное действо: «порядка» никто не хотел соблюдать. Вместо очереди возникала толпа равоноудаленных от прилавка очень напряженных граждан, которая, между тем, ревностно следила за соблюдением дистанции между людьми. Ситуация, в которой кто-то мог, паче чаяния, толкнуть другого, могла стать поводом для такого длительного (на много дней!) конфликта, что часть людей предпочла бы, скорее, уйти без покупки, чем создавать себе проблему.

Одновременно с правилами вошли в обиход и новые элементы образа жизни. Во-первых, употребление кофе. Это занятие «оторвалось» от привнесших его «в общий котел» новоприезжих и стало общим для всех. Во-вторых, вошло в традицию проводить время в кафе, вне своих дворов. Кафе посещали компаниями, поначалу именно дворовыми, а потом кафе стали бо́льшим центром притяжения и образования компаний, чем сами дворы. Далее, неожиданно появилось массовое увлечение поэзией, эстрадой, театром. Молодежный литературный журнал «Гарун» («Весна») читали как откровение, поэзию — в первую очередь, она в те годы открыла много имен: Паруйр Севак, Наири Зарьян, Ованес Шираз, Сильва Капутикян, Ваагн Давтян, Амо Сагиян, Геворк Эмин. Поэтические сборники раскупались мгновенно. Книжные магазины в эти годы считались, в первую очередь, магазинами поэзии.

Поэзия служила в те годы как бы рекомендацией для прозы: рассказы, эссе или повести, написаннные известными поэтами, имели бо́льший шанс на успех. Прозаиков в 1950-е – 1960-е годы было, впрочем, довольно много, и они имели своих читателей. Однако число любителей армянской прозы не шло ни в какое сравнение с числом любителей поэзии. Кроме своих авторов (Вардкес Петросян, Серо Ханзадян, Гурген Маари), читали переводы. Причем с удовольствием читали переводы на армянский произведений, с которыми были знакомы на русском языке. Казалось, у людей появилась потребность освоить заново свой литературный язык. И переводчики оправдывали ожидания: переводом на армянский Шекспира, Гете и Лопе де Вега армяне гордятся до сих пор, а перевод «12 стульев» Ильфа и Петрова, выполненный Арменом Ованесяном, получился уморительно смешным.

Одно отличие ереванской культуры от общесоветской стоит подчеркнуть особо. Даже наиболее «экстремальные» проявления типа абстрактной живописи, джаза, поэзии «времен оттепели» не встречали выраженного сопротивления со стороны властей или старшего «сталинского» поколения. Наоборот — принимались всеми довольно естественно. Поэтому «активность» в Ереване не приобрела, в отличие от других городов, никаких признаков «борьбы», противодействия официозу, «кухонных чтений ксероксов по ночам», альтернативности или диссидентства.

Итак, воссозданный литературный язык, книги, культурная жизнь, джаз, новая бытовая культура — это и были «старинные армянские традиции», в созидании которых сыграл главную роль культурный слой, интеллигенция.

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры