Раскрытие информации о своей болезни

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 7 из 9Следующая ⇒

Изучая отчеты различных интерперсоналистов о том, как они раскрывают пациентам информацию о своей болезни, можно обнаружить значительное единодушие в том, что нет «оптимального объема» информации, которую можно раскрыть. Напротив, терапевт должен руководствоваться своим пониманием потребностей данного пациента, выбирая подходящий момент и степень раскрытия информации. Вейнберг (1988) сообщает, что, принимая решение о том, насколько много рассказать пациентам о своей болезни, она принимала во внимание психическое состояние пациента, его жизненные обстоятельства, и уровень тревоги, которых у него имелся относительно его здоровья. В соответствии с точкой зрения Фридман (1991), раскрытие такой информации не мешает аналитическим отношениям, а, напротив, обеспечивает их непрерывность. Она отмечает, что целостность терапевтических отношений должна основываться на чем-то реальном. Здоровье и честность терапевта являются фундаментальными допущениями обеих сторон терапевтического контакта. Фридман также предполагает, что предполагаемые технические проблемы, которые возникают при самораскрытии, скорее всего, являются проекцией собственных страхов терапевта о том, как он будет справляться с травмой или болезнью.

Фромм-Райхманн (1952) отмечает, что принятие эмоциональной небезопасности, под которым понимается принятие определенного количества тревоги в жизни терапевта и пациента, представляет собой одну из конструктивных сил психотерапевтического процесса. Фридман (1991) считает, что представления о том, что можно защитить пациента при помощи своего самораскрытия, либо наоборот, утайки, представляют собой рационализацию терапевтом своих попыток защититься от реакций пациента. Фридман предполагает, что терапевт может воспринимать чувства пациента как дополнительное бремя, и может чувствовать неуверенность, что у него хватит сил справиться с ними. Фридман также считает, что терапевт может хотеть защититься от превратностей своей болезни и сопутствующих ей тревог. Интервью, проводимые с пациентами после смерти их аналитиков, показали, что те из них, кто ничего не знал о надвигающейся смерти аналитика, чувствовали к нему наиболее сильную ярость (Dahlberg, 1980; Barbanel, 1989). Барбанел отмечает, что ощущения предательства и обманутости играли важную роль в реакциях пациентов. Она предполагает, что помимо утаивания болезни, смерть аналитика могла восприниматься еще более ужасной из-за того, что она разрушала фантазию пациента о том, что аналитик был нереальным и неуязвимым человеком.

Сильвер (1982) описала завершение терапевтической работы в стационаре в связи со смертельным заболеванием терапевта. Она продолжила работать с теми пациентами, кто до ее заболевания воспринимали ее в качестве конструктивной силы и «достаточно хорошей матери». Она завершила работу с теми, кто воспринимал ее как преимущественно убийственную силу, от которой они пытались ускользнуть. Она цитировала размышления Фромм-Райхманн (1959) об одиночестве и изоляции пациентов и других людей, столкнувшихся со смертью. Она полагала, что ее пациенты знали про изоляцию, которую она ощущала, потому что сами были психотиками или пытались совершить самоубийство. Она предполагала, что когда после начала заболевания терапевт продолжает работать с пациентом, он тем самым подразумевает, что пациент более конструктивен, чем деструктивен. Благодаря этому, считала она, исследование деструктивности пациента становится менее пугающим.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров