Способы экспрессивного использования контрпереноса

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 4 из 9Следующая ⇒

В отличие от классических аналитиков, интерперсоналисты полагают, что аналитик принимает значительное участие в аналитической ситуации. Аналитики влияют на пациентов множеством способов, и неосознанное самораскрытие аналитика совершенно неизбежно. Как отмечает Гилл (1983), интерперсональная перспектива фокусируется на том, как важно «понимать то, что мы делаем, а не то, что надо делать» (стр. 211). Гилл подчеркивает, что, несмотря на то, что интерперсональная парадигма чувствительна к тому, каким образом аналитик определяет форму, которую принимает перенос, она не вовсе не обязательно предписывает самораскрытие. Как бы там ни было, многие интерперсоналисты продолжают занимать консервативную позицию в отношении откровений о самих себе. Логическим основанием их подхода выступают страхи, что субъективный опыт аналитика может носить защитный характер, что понимание аналитиком его воздействия на пациента может быть обманчивым, или что самораскрытие может оборвать расспрос и исследование. Например, Гилл предостерегает: «мнение, что аналитик вносит значительный вклад во взаимодействие, вовсе не подразумевает, что двусторонний анализ желателен или даже возможен» (стр. 229). Эпштейн (1982), несмотря на понимание того, что Фромм отвергал терапевтические рекомендации и стратегии обращения с экспрессивным контрпереносом как неаутентичные, считал, что мы должны задаться вопросом, достаточна ли степень зрелости данного пациента, и сможет ли он интернализовать самораскрытие аналитика таким образом, чтобы это было ему полезно. Интерперсональные публикации по теме самораскрытия освещают ряд главных областей: раскрытие негативных эмоций, раскрытие близости, откровения о травматических событиях и то, что можно обозначить как общее использование аналитиком полного спектра своего сознательного и бессознательного опыта. Экспрессивное использование контрпереносного материала может рассматриваться как радикальное отступление от параметров классического психоанализа (см., например, Eissler, (1953). Несмотря на то, что многие аналитики-фрейдисты начали придавать контрпереносу более нормативный статус, сложившаяся историческая традиция маргинализировала, если не полностью запрещала, аналитическое самораскрытие.

В противовес неоклассическим запретам на использование переживаний контрпереноса, Таубер (1954, 1979) утверждает, что аналитики располагают бессознательным знанием о своих пациентах, и тем было бы полезно, если бы они с ними этим знанием поделились. Для того, чтобы найти этому дологическому знанию наилучшее применение, аналитики могли бы с его помощью обогатить терапию, внося в нее информацию, которую они получили из своих ассоциаций, сновидений, интуитивных ощущений, мимолетных мыслей и других околосознательных и бессознательных процессов. Однако эта процедура не подразумевает бесконтрольно извержения всего, что приходит аналитику в голову.

Такой подход призывает к более полному взаимодействию бессознательного аналитика с бессознательным пациента. Он подразумевает более всестороннее использование аналитиком своих мыслей, чувств и так далее. Делясь своими свободными ассоциациями, фантазиями, интуитивными прозрениями и так далее, аналитик создает поле сотрудничества. «Аффективно бессознательно организованный процесс аналитика может начать взаимодействовать с внутренним опытом пациента» (Tauber, 1979, стр. 42). Он, однако, предостерегает, что использование реакций контрпереноса в «терапевтическом сеттинге не выдает разрешения на дикое и безответственное экспериментирование» (1954, стр. 336). Он прямо предупреждает, что контрперенос всегда должен использоваться в серьезном экспериментальном ключе. Явное использование раскрытия контрпереноса не подразумевает спонтанного самовыражения аналитика или прямой разрядки его аффектов. Данные раскрытия должны носить продуманный характер и проводиться в духе обоюдного исследования и научного проекта.

Подход Таубера и Грина (1959) к раскрытию контрпереноса может быть проиллюстрирован следующим примером работы с романтическим сновидением, которое приснилось одному из них про его пациентку-женщину:

Когда я рассказал об этом сновидении своей пациентке, она никак его не прокомментировала. Перед началом сессии я решил рассказать ей этот сон, несмотря на то, что сам я еще не успел его тщательно обдумать. Когда она ничего не смогла сказать про сон, я, движимый минутным побуждением, сказал ей, что, кажется, по ее ощущениям, в ее браке достаточно романтики, хотя она сама никак не упоминала этот момент в нашей с ней совместной работе. Однако мне пришло в голову, что я намеренно избегал обсуждения темы брачных отношений пациентки, потому что в анализе она переживала огромный стресс и [нуждалась в сохранении иллюзии беспроблемного брака] Фейнер, [стр. 133-134].

Терапия продолжилась продуктивным исследованием сопротивлений пациентки, которые не давали ей обсуждать ее брак. Таким образом, можно понимать этот эпизод использования самораскрытия как попытку перевести предсознательную, бессознательную информацию в психике аналитика в данные, которые сможет воспринять пациентка. Этот эпизод самораскрытия – пример радикального отступления от традиционно предписываемого аналитического молчания – можно рассмотреть как простое озвучивание того, что обычно происходит в уме аналитика в невербализованной форме, пока он формулирует догадки и интерпретации. 

Представления Фейнера (1979) об экспрессивном использовании контрпереноса созвучны взглядам Таубера. Как подчеркивает Фейнер, самораскрытие должно быть рефлексивным и одновременно совместным процессом, а не просто выражать прямую разрядку или реакцию. Интерес аналитика лежит в том, чтобы поощрять пациента на дальнейшие размышления.

Сопровождающий самораскрытие вопрос «почему именно сейчас?» может помочь пациентам задуматься над их собственным поведением. Сами по себе актуальные фантазии и чувства не так важны, они также не раскрываются пациенту в непосредственном виде. Фейнер не предлагает говорить пациенту: «У меня такое чувство, что я хочу вас убить [поцеловать и так далее]». Важно донести до пациента, что интерперсональный и временной контекст возникновения фантазии не менее важны, чем ее содержание. Таубер и Грин (1959), Гуревич (1982) и Фискалини (1988) среди прочих подчеркивают, что аналитик должен вовлекаться в искреннее взаимодействие с пациентом, чтобы противодействовать его отчуждению и межличностной изоляции. Фискалини (1988) настаивает, что аналитик неизбежно раскрывает себя, и что техническая сторона отношений, как и личностная, всегда отражает особенности личности аналитика: «[нейтральность основана] на выдумке, что возможно каким-то образом отделить технику от личности» (стр. 131). Как утверждает Фискалини, «личные отношения присутствуют всегда» (стр. 135), и необходимо исследовать их, потому что мы неизбежно «раскрываем себя, и мы в неменьшей степени исцеляем пациентов тем, кто мы есть и как мы есть, чем тем, что мы говорим» (стр. 138).

Хоффман (1992) предполагает, что аналитики могут оценить качество и терапевтическую пользу аналитического самовыражения, обратив внимание на: (1) содержание участия (враждебное, нежное и т.д.); (2) его характер – немедленное оно или отсроченное; (3) на то, проистекает ли участие аналитика из его внутренних потребностей или возникает под давлением пациента, и (4) на то, представляет ли участие повторение чего-либо или новый опыт.

Интерперсоналисты признают, что самораскрытие может быть результатом невротического контрпереноса. Это опасение имеет смысл, так как выражение аналитиком чувств контрпереноса чаще всего происходит в моменты наибольшей интенсивности чувств ненависти или близости (Wolstein, 1979), в ходе работы с трудными пациентами или в стрессовые моменты жизни пациента или терапевта (напр., болезнь или беременность). В периоды дистресса личного характера неблагоприятные напряжения неизбежно пробираются в терапию. Витенберг (1979) предупреждает, что во времена своих личных кризисов аналитики могут становиться слишком контролирующими или же рассеянными и невнимательными к потребностям пациента. Самораскрытие в один из таких моментов личного кризиса или трагедии может привести к ошибке. По Витенбергу, общее правило заключается в том, что выражение страстных чувств (включая любовь, ненависть, секс, восхищение и так далее) «любого вида между аналитиком и пациентом, которое продолжается в течение длительного периода времени, сигнализирует о том, что происходит не анализ, а что-то иное» (стр. 53).

Как уже описывалось ранее, когда интерперсоналисты обсуждают раскрытие переживаний контрпереноса, они не проповедуют разрядку эмоций в сыром виде. Контртрансферентные эмоции преподносятся в опосредованной форме с целью осознанного, намеренного, вдумчивого синтеза. Возможно, лучше было бы называть такое опосредованное самораскрытие интерпретацией, расспросом или основанным на контрпереносе наблюдением. По наблюдениям Эренберг (1982), множество аналитиков, которые не считают себя интерперсоналистами, признавали чрезвычайно важную роль аспекта взаимодействия в анализе. С ее точки зрения, анализ является интерперсональным де факто. Эренберг подчеркивает важность чувствительной настройки на аналитические отношения, в которых «должно открыто исследоваться воздействие терапевта, неважно, является ли оно продуктом намеренной интервенции или результатом непреднамеренных аспектов нашего участия» (стр. 540).

Как и Левенсон (1972, 1981), Хоффман (1983) и другие, Стерн (1983, 1990) перенимает эпистемологию аналитической диады, которая поддерживает определенные технические установки по отношению к открытому раскрытию переживаний контрпереноса. Стерн (1983, 1985, 1989, 1990) ставит знак равенства между контрпереносом и «переживаниями аналитика к пациенту». Подобно Тауберу (1954) Фискалини (1988) и другим, Стерн утверждает, что многое из того, что в анализе оказывает терапевтическое действие, может происходить на предсознательном недискурсивном уровне. Способность интегрировать информацию, полученную на уровне интуитивных ощущений и других подсознательных восприятий, имеет огромное значение. Развивая инсайты Таубера, Стерн делает акцент на важности внимания к дологическим процессам аналитика, которые находятся на грани сознания. Многие интерперсоналисты (напр., Таубер, Фейнер, Эпштейн, Хоффман) указывают, что аналитик постоянно испытывает некие аффективные реакции в ответ на то, каким образом пациент присутствует в отношениях с ним. Согласно точке зрения Штерна, задача аналитика заключается в том, чтобы постоянно стараться отслеживать поле пациента при помощи чувствительности к переживаниям контрпереноса. Невозможно наращивать объем знаний о пациенте, не уделяя внимание бессознательным процессам в личности аналитика. Таким образом, совершенно безоговорочно необходимо прямо анализировать поведение аналитика, потому что оно находится под влиянием пациента. Такой анализ проводится в режиме реального времени при участии пациента, которому аналитик раскрывает свои гипотезы. Озвучивание друг другу своих неожиданных, возникающих на краю сознания мыслей, становится ключевой, а не эпизодической техникой. Стерн утверждает, что самораскрытие аналитика также способствует готовности пациента раскрываться самому. Самораскрытие также рассматривается как способ показать пациенту, что аналитик пытается понять его. Следуя за Шахтель (1965, 1977a, 1977b) и Таубером (1954, 1979), Стерн утверждает, что мы должны стремиться к открытости, аллоцентрической установке, свободной от заранее заготовленных концепций и шаблонов восприятия пациента. Стерн (1989), однако, предупреждает, что слова и интерпретации аналитика могут создавать или придавать опыту определенный смысл; таким образом, «в процессе того, как аналитик делает нечто осознанным, он должен быть внимателен к тому, каким образом он влияет на информацию и придает ей форму» (стр. 14). 

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры