Бессознательное — совокупности содержаний, не присутствующих в акту­альном поле сознания

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 4 из 62Следующая ⇒

АКТОР

Франц. acteur, англ. actor. Термин нарратологии; теоретический конструкт, абстрактная категория, одна из функций рассказа или инстанций акта художественной коммуникации. В зависимости от степени абстрактности его понимания может означать различные функции. На самом верхнем уровне повествования (уровне мани­фестации) актор выступает в роли (функции) персонажа (как пи­шет голландская исследовательницаМ. Баль, «акторы приобре­тают в результате дистрибуции отличительные черты, таким обра-

[15]

зом они индивидуализируются и трансформируются в персонажи» — Bal: 1997., с. 7) или принимает облик одушевленных предметов — например, в баснях, сказках, научной фантастике, в тех произведениях символической и реалистической литературы, где объекты изображаемого мира действительности приобретают функции действующего лица, активно влияющего на ход повествования (шахта в «Жерминале», паровоз в «Человеке-звере» Золя).

На дискурсивном уровне актор способен приобрести функцию рассказчика: как автор реплик в диалоге между персонажами; как один из повествователей вставного рассказа; как единственный повествователь всего произведения, где повествование может вес­тись в третьем лице, но в перспективе ограниченного знания и специфики мироощущения повествователя (подробнее &&нарративные типы). На самом глубинном уровне существова­ния имплицитных (неявных) структур, где, по представлениям структуралистов, происходит процесс смыслопорождения, актор выступает в своей самой абстрактной форме — актанта.

Разграничивая понятия «актант» и «актор»,Греймас отмеча­ет: «Если акторы могут быть помещены внутрь рассказа-происшествия (conte-occurence), то актанты, которые являются классами акторов, могут быть установлены только исходя из кор­пуса вcех рассказов; одна артикуляция акторов конституирует от­дельный рассказ; структура актантов — отдельный жанр. Актан­ты, следовательно, обладают металингвистическим статусом по отношению к акторам; они предполагают при этом функциональ­ный анализ, т. е. конституирование определенных сфер действия» (Greimas:1966.c. 175).

Главным определяющим признаком актора является его вторичность по отношению к остальным повествовательным инстан­циям и, как следствие, его от них зависимость. Когда идет речь об акториальном типе повествования, то имеется в виду, что автор всеми доступными ему повествовательными средствами подчерки­вает ограниченность той картины, той нарративной перспективы, которая создается данным типом рассказа, чтобы дать возмож­ность читателю почувствовать за ней совсем иную точку зрения, по-иному интерпретирующую и оценивающую описываемые собы­тия. По нарратологическим представлениям предполагается, что когда акторы приобретают функцию рассказчика на уровне диа­лога между персонажами, то фактически имеет место цитирование их дискурсов, осуществляемое либо рассказчиком этого эпизода (в случае «рассказа в рассказе»), либо &&нарратором всего произ­ведения в целом.

[16]

Из этого следует еще один постулат нарратологии: принципи­альное несовпадение персонажа и актора, нарратора и актора. По­следний, являясь абстрактным выражением функции действия, всегда служит объектом повествования (повествовательного акта), в то время как персонаж выполняет одновременно функции и субъекта и объекта повествования, т. е. и нарратора, и актора. Та­ким образом, по своим функциям нарратор и актор четко различа­ются друг от друга: нарратор берет на себя функции репрезента­ции (нарративную функцию) и контроля (функцию управления), никогда не осуществляя функцию действия, тогда как актор всегда наделяется функцией действия и лишается функций повествования и контроля.

АРХИВ

Франц. archives. Понятие в культурологической концепции М. Фуко, посредством которого ученый описывает правила по­рождения «новых дискурсивных объектов», формализует процесс, ведущий к смене одной научной формации другой.

Как подчеркивает Фуко, «архив» не представляет собой уни­формного и недифференцированного корпуса дискурсов, напро­тив, это сильно дифференцированная «общая система формации и трансформации высказываний» (Foucault:1972b. с. 130). При этом для современников «открыть», сделать явственным свой собст­венный «архив» невозможно: «поскольку мы говорим, находясь внутри этих правил, постольку он [архив] придает тому, что мы можем сказать — как и самому себе, как объекту нашего дискур­са, — свои модусы правдоподобия, свои формы существования и сосуществования, свою систему накопления научных фактов, их историчности и исчезновения» (там же).

Если и можно успешно исследовать «архив» другой эпохи, то только потому, что он предстает перед людьми иного времени как «Другой», как носитель признаков «отличия», и в этом акте изу­чения «другого», по мнению Фуко, мы якобы тем самым косвенно признаем нашу дистанцию и отличие и имплицитно отвергаем идею непрерывного «телеологического» прогресса или просто пре­емственность «монологической» линии развития. Именно &&дискурсивные практики каждой эпохи устанавливают те исто­рически изменяющиеся системы «предписаний», которые и предо­пределяют свойственный для нее код «запретов и выборов». Фуко постулирует четыре «порога» в процессе возникновения дис­курсивной практики: пороги позитивности, эпистемологизации, научности и формализации (там же. с.

[17]

186-187). Последний «порог», когда очередная специфическая дискурсивная практика превращается в замкнутую, самодовлею­щую систему, не допускающую каких-либо «инноваций», означает наступление времени «нового &&эпистемологического разрыва», ведущего к появлению новой дискурсивной практики, и, соответ­ственно, нового «архива». Фактически мы видим, что в «Археологии знания» понятие «архива» пришло на смену &&эпистеме; недаром В. Лейч заявляет, что эпистема — это сво­его рода «позитивное бессознательное культуры — ее архив» (Leitch:1983, с. 149). Однако содержательный аспект нового поня­тия и цель его введения в качестве аналитического принципа оста­ются теми же — доказать факт разрыва линии исторической пре­емственности. Иными словами, каждая историческая эпоха обла­дает ей присущим «архивом», утверждающим свою оригиналь­ность и неповторимость и «аннулирующим» свое происхождение и дальнейшую судьбу: ему на смену придет другой «архив», кото­рый так же «забудет» о своем предшественнике.

АУКТОР

От лат. auctor — создатель, творец, писатель. Термин &&нарратологии, широко применяемый и критиками других на­правлений. Введен в 1955 г. в форме «аукториальной повествова­тельной ситуации» и «аукториального повествователя» австрий­ским литературоведом Ф. Л. Штанцелем (Slanzel:1955. Stanzel:1964. Stanzel:1979) и затем получил дальнейшую разработку уЮ. Кристевой (Kristeva:1969h. Kristeva:1970),Ж. Женетта(Genette:1982, Genette: 1989),Я. Линтвельта (Lintvelt: 1981) и др. Близкий по своей функции абстрактному автору, термин «ауктор» был введен для разграничения различных нарративных типов (&&нарративные типы) или способов презентации повествова­тельного материала с точки зрения того, кто служит для читателя центром ориентации в ходе рассказа. Иными словами, ауктор — это тот, кто является организатором описываемого мира художе­ственного произведения и предлагает читателю свою интерпрета­цию, свою точку зрения на описываемые события и действия, до­минирующую по отношению ко всем остальным «идеологическим позициям», выражаемым различными персонажами. Аукториальным могут быть два типа повествования: там, где ауктор выступа­ет в роли «чистого» рассказчика, объективно не зависящего от описываемых им событий и не являющегося действующим лицом рассказываемой истории; и там, где ауктор выполняет двойную функцию: рассказчика и действующего лица, участника событий,

[18]

происходящих в фиктивном, вымышленном мире художественного произведения (&&гетеродиегетическое и гомодиегетическое повествование).

Как и в случае с акторским повествованием (актор), инстанция ауктора не предопределяет условия, будет ли рассказ идти от первого или третьего лица, а лишь служит указанием на то, чья точка зрения, чьи оценки и суждения будут преобладать: всеведу­щего ли безымянного повествователя (гетеродиегетический аукториальный тип, в таком случае рассказ ведется от третьего лица) или персонажа-повествователя (гомодиегетический аукториальный тип с повествованием от первого лица).

Как и большинство повествовательных инстанций, ауктор яв­ляется прежде всего теоретическим конструктом, абстрактным понятием, вычленяемым в результате анализа, и по-разному фор­мулируемым разными исследователями. Например, у Ф. Штанцеля «аукториальной повествовательной ситуации» (auktoriale Erzahlsituation) противостоит «персональная повествова­тельная ситуация» (personale Erzahlsituation), т. е. «персонажная» и «Я-повествовательная ситуация», относящаяся ко всем повество­ваниям от первого лица (Ich-Erzahlsituation): Линтвельт соответст­венно их обозначает как «гетеродиегетический аукториальный тип, гетеродиегетический акториальный тип и гомодиегетическое пове­ствование».

БЕЗУМИЕ

Франц. folie, deraison. Кардинальное понятие в системе мышле­ния и доказательствМ. Фуко. Согласно Фуко, именно отноше­нием к безумию проверяется смысл человеческого существования, уровень его цивилизованности, способность человека к самопо­знанию и пониманию своего места в культуре. Иначе говоря, от­ношение человека к «безумцу» вне и внутри себя служит для Фу­ко показателем, мерой человеческой гуманности и уровнем его зрелости. И в этом плане вся история человечества выглядит у него как история безумия.

Как теоретика Фуко всегда интересовало то, что исключает разум: безумие, случайность, феномен исторической непоследова­тельности — прерывности, дисконтинуитета — все то, что, по его определению, выявляет «инаковость», «другость» в человеке и его истории. Как все философы-постструктуралисты, он видел в лите­ратуре наиболее яркое и последовательное проявление этой «инаковости», которой по своей природе лишены тексты философ­ского и юридического характера. Разумеется, особое внимание он

[19]

уделял литературе, «нарушающей» («подрывающей») узаконен­ные формы дискурса своим «маркированным» от них отличием, т. е. ту литературную традицию, которая была представлена для него именами де Сада, Нерваля, Арто и, естественно, Ницше.

С точки зрения Фуко «нормальный человек» — такой же про­дукт развития общества, конечный результат его «научных пред­ставлений» и соответствующих этим представлениям юридически оформленных законов, что и «человек безумный»: «Психопатология XIX в. (а вероятно, даже и наша) верила, что она принимает меры и самоопределяется, беря в качестве точки отсчета свое отношение к homo natura, или к нормальному челове­ку. Фактически же этот нормальный человек является спекуля­тивным конструктом; если этот человек и должен быть помещен, то не в естественном пространстве, а внутри системы, отождеств­ляющей socius с субъектом закона» (Foucault:1972a, с. 162).

Иными словами, грань между нормальным и сумасшедшим, утверждает Фуко, исторически подвижна и зависит от стереотип­ных представлений. Более того, в безумии он видит проблеск «истины», недоступной разуму, и не устает повторять: мы — «нормальные люди» — должны примириться с тем фактором, что «человек и безумный связаны в современном мире, возможно, даже прочнее, чем в ярких зооморфных метаморфозах, некогда иллюстрированных горящими мельницами Босха: человек и бе­зумный объединены связью неуловимой и взаимной истины; они говорят друг другу эту истину о своей сущности, которая исчезает, когда один говорит о ней другому» (там же, с. 633). Пред лицом рационализма, считает ученый, «реальность неразумия» представ­ляет собой «элемент, внутри которого мир восходит к своей собст­венной истине, сферу, где разум получает для себя ответ» (там же, с. 175).

В связи с подобной постановкой вопроса сама проблема безу­мия как расстройство психики, как «душевная болезнь» представ­ляется Фуко проблемой развития культурного сознания, истори­ческим результатом формирования представлений о «душе» чело­века, представлений, которые в разное время были неодинаковы и существенно видоизменялись в течение рассматриваемого им пе­риода с конца Средневековья до наших дней.

Подобная высокая оценка безумия-сумасшествия несомненно связана с влиянием неофрейдистских установок, преимущественно в той форме экзистенциально окрашенных представлений, кото­рую они приняли во Франции, оказав воздействие практически на весь спектр гуманитарных наук в самом широком смысле этого

[20]

понятия. Для Фуко проблема безумия связана в первую очередь не с природными изъянами функции мозга, не с нарушением гене­тического кода, а с психическим расстройством, вызванным труд­ностями приспособления человека к внешним обстоятельствам (т. е. с проблемой социализации личности). Для него — это пато­логическая форма действия защитного механизма против экзи­стенциального «беспокойства». Если для «нормального» человека конфликтная ситуация создает «опыт двусмысленности», то для «патологического» индивида она превращается в неразрешимое противоречие, порождающее «внутренний опыт невыносимой ам­бивалентности»: «"беспокойство" — это аффективное изменение внутреннего противоречия. Это тотальная дезорганизация аффек­тивной жизни, основное выражение амбивалентности, форма, в которой эта амбивалентность реализуется» (Foucault:1976, с. 40).

Но поскольку психическая болезнь является человеку в виде «экзистенциальной необходимости» (там же, с. 42), то и эта «экзистенциальная реальность» патологического болезненного мира оказывается столь же недоступной исторически-психологическому исследованию и отторгает от себя все привыч­ные объяснения, институализированные в понятийном аппарате традиционной системы доказательств легитимированных научных дисциплин: «Патологический мир не объясняется законами исто­рической причинности (я имею в виду, естественно, психологиче­скую историю), но сама историческая каузальность возможна только потому, что существует этот мир: именно этот мир изготов­ляет связующие звенья между причиной и следствием, предшест­вующим и будущим» (там же. с. 55).

Поэтому корни психической патологии, по Фуко, следует ис­кать «не в какой-либо «метапатологии», а в определенных, исто­рически сложившихся отношениях к человеку безумия и человеку истины (там же, с. 2). Следует учесть, что «человек истины», или «человек разума», по Фуко, — это тот, для которого безумие мо­жет быть легко «узнаваемо», «обозначено» (т. е. определено по исторически сложившимся и принятым в каждую конкретную эпо­ху приметам, воспринимаемым как «неоспоримая данность»), но отнюдь не «познано». Последнее, вполне естественно, является прерогативой лишь нашей современности — времени «фукольдианского анализа». Проблема здесь заключается в том, что для Фуко безумие в принципе неопределимо в терминах дис­курсивного языка, языка традиционной науки; потому, как он сам заявляет, одной из его целей было показать, что «ментальная па­тология требует методов анализа, совершенно отличных от мето-

[21]

дов органической патологии, что только благодаря ухищрению языка одно и то же значение было отнесено к «болезни тела» и «болезни ума» (там же. с. 10). Саруп заметил по этому поводу:

«Согласно Фуко, безумие никогда нельзя постичь, оно не исчер­пывается теми понятиями, которыми мы обычно его описываем. В его работе «История безумия» содержится идея, восходящая к Ницше, что в безумии есть нечто, выходящее за пределы научных категорий; но связывая свободу с безумием, он, по моему, роман­тизирует безумие. Для Фуко быть свободным значит не быть ра­циональным и сознательным» (Sarup:1988, с. 69). Иными словами, перед нами все та же попытка объяснения мира и человека в нем через иррациональное человеческой психики, еще более долженст­вующая подчеркнуть недейственность традиционных, «плоско-эволюционистских» теорий, восходящих к позитивистским пред­ставлениям.

Проблематика взаимоотношения общества с «безумцем» («наше общество не желает узнавать себя в больном индивиде, которого оно отвергает или запирает; по мере того, как оно диагнозирует болезнь, оно исключает из себя пациента») (Foucault:1972a, с. 63) позволила Фуко впоследствии сформулиро­вать концепцию «дисциплинарной власти» как орудия формирова­ния человеческой субъективности.

Фуко отмечает, что к концу Средневековья в Западной Евро­пе исчезла проказа, рассматривавшаяся как наказание человеку за его грехи, и в образовавшемся вакууме системы моральных сужде­ний ее место заняло безумие. В эпоху Возрождения сумасшедшие вели как правило бродячий образ жизни и не были обременены особыми запретами, хотя их изгоняли из городов, но на сельскую местность эти ограничения не распространялись. По представле­ниям той эпохи «подобное излечивалось себе подобным», и по­скольку безумие, вода и море считались проявлением одной и той же стихии изменчивости и непостоянства, то в качестве средства лечения предлагалось «путешествие по воде». И «корабли дура­ков» бороздили воды Европы, будоража воображение Брейгеля, Босха и Дюрера, Бранта и Эразма проблемой «безумного сознания», путающего реальность с воображаемым. Это было связано также и с тем, что начиная с XVII в., когда стало складываться представление о государстве как защитнике и хранителе всеобщего благосостояния, безумие, как и бедность, трудовая незаня­тость и нетрудоспособность больных и престарелых превратились в социальную проблему, за решение которой государство несло ответственность.

[22]

Через сто лет картина изменилась самым решительным обра­зом — место «корабля безумия» занял «дом умалишенных»: с 1659 г. начался период, как его назвал Фуко, «великого заключе­ния» — сумасшедшие были социально сегрегированы и «территориально изолированы» из пространства обитания «нормальных людей», психически ненормальные стали регулярно исключаться из общества и общественной жизни. Фуко связывает это с тем, что во второй половине XVII в. начала проявляться «социальная чувствительность», общая для всей европейской культуры: «Восприимчивость к бедности и ощущение долга по­мочь ей, новые формы реакции на проблемы незанятости и празд­ности, новая этика труда» (там же, с. 46).

В результате по всей Европы возникли «дома призрения», или, как их еще называли, «исправительные дома», где без всякого разбора помещались нищие, бродяги, больные, безработные, пре­ступники и сумасшедшие. Это «великое заключение», по Фуко, было широкомасштабным полицейским мероприятием, задачей которого было искоренить нищенство и праздность как источник социального беспорядка: «Безработный человек уже больше не прогонялся или наказывался; он брался на попечение за счет нации и ценой своей индивидуальной свободы. Между ним и обществом установилась система имплицитных обязательств: он имел право быть накормленным, но должен был принять условия физического и морального ограничения своей свободы тюремным заключени­ем» (там же. с. 48). В соответствии с новыми представлениями, когда главным грехом считались не гордость и высокомерие, а лень и безделье, заключенные должны были работать, так как труд стал рассматриваться как основное средство нравственного исправления.

К концу XVIII в. «дома заключения» доказали свою неэффек­тивность как в отношении сумасшедших, так и безработных; пер­вых не знали, куда помещать — в тюрьму, больницу или остав­лять под призором семьи; что касается вторых, то создание работ­ных домов только увеличивало количество безработных. Таким образом, замечает Фуко, дома заключения, возникнув в качестве меры социальной предосторожности в период зарождения индуст­риализации, полностью исчезли в начале XIX столетия.

Очередная смена представлений о природе безумия привела к «рождению клиники», к кардинальной реформе лечебных заведе­ний, когда больные и сумасшедшие были разделены и появились собственно психиатрические больницы — asiles d'alienes. Они так первоначально и назывались: «приют», «убежище» и их возник-

[23]

новение связано с именами Пинеля во Франции и Тьюка в Анг­лии. Хотя традиционно им приписывалось «освобождение» пси­хически больных и отмена практики «насильственного принужде­ния», Фуко стремится доказать, что фактически все обстояло со­вершенно иначе. Тот же Сэмуэл Тьюк, выступая за частичную отмену физического наказания и принуждения по отношению к умалишенным, вместо них пытался создать строгую систему само­ограничения; тем самым он «заменил свободный террор безумия на мучительные страдания ответственности... Больничное заведе­ние уже больше не наказывало безумного за его вину, это правда, но оно делало больше: оно организовало эту вину» (там же, с. 247). Труд в «Убежище» Тьюка рассматривался как моральный долг, как подчинение порядку. Место грубого физического подав­ления пациента заняли надзор и «авторитарный суд» администра­ции, больных стали воспитывать тщательно разработанной систе­мой поощрения и наказания, как детей. В результате душевно­больные «оказывались в положении несовершеннолетних, и в те­чение длительного времени разум представал для них в виде От­ца» (там же. с. 254).

Возникновение психических больниц (в книге «Рождение кли­ники», 1963) (Foucault:1978b), пенитенциарной системы (в работе «Надзор и наказание», 1975) (Foucault:1975) рассматриваются Фуко как проявление общего процесса модернизации общества, связанной со становлением субъективности как формы современ­ного сознания человека западной цивилизации. При этом ученый неразрывно связывает возникновение современной субъективно­сти и становление современного государства, видя в них единый механизм социального формирования и индивидуализации (т. е. понимает индивидуализацию сознания как его социализацию), как постепенный процесс, в ходе которого внешнее насилие было интериоризировано, сменилось состоянием «психического контроля» и самоконтроля общества.

В определенном смысле обостренное внимание Фуко к про­блеме безумия не является исключительной чертой лишь только его мышления — это скорее общее место всего современного за­падного «философствования о человеке», хотя и получившее осо­бое распространение в рамках постструктуралистских теоретиче­ских представлений. Практически для всех постструктуралистов было важно понятие «Другого» в человеке, или его собственной по отношению к себе «инаковости» — того не раскрытого в себе «другого», «присутствие» которого в человеке, в его бессозна­тельном, и делает человека нетождественным самому себе. Тай-

[24]

ный, бессознательный характер этого «другого» ставит его на грань или, чаще всего, за пределы «нормы» — психической, соци­альной, нравственной, и тем самым дает основания рассматривать его как «безумного», как «сумасшедшего».

В любом случае, при общей «теоретической подозрительности» по отношению к «норме», официально закрепленной в обществе либо государственными законами, либо неофициальными «правилами нравственности», санкционируемые безумием «отклонения» от «нормы» часто воспринимаются как «гарант» свободы человека от его «детерминизации» господствующими структурами властных отношений. Так,Лакан утверждал, что бытие человека невозможно понять без его соотнесения с безуми­ем, как и не может быть человека без элемента безумия внутри себя.

Еще дальше тему «неизбежности безумия» развилиДелез и Гваттари с их дифирамбами в честь «шизофрении» и «шизофреника», «привилегированное» положение которого якобы обеспечивает ему доступ к «фрагментарным истинам». У Делеза и Гваттари «желающая машина» (&&желание) по сути дела симво­лизирует свободного индивида — «шизо», который как «деконструированный субъект», «порождает себя как свободного человека, лишенного ответственности, одинокого и радостного, способного, наконец, сказать и сделать нечто просто от своего имени, не спрашивая на то разрешения: это желание, не испыты­вающее ни в чем нужды, поток, преодолевающий барьеры и коды, имя, не обозначающее больше какое-либо «это». Он просто пере­стал бояться сойти с ума»(Deleuze, Guattari: 1972, с. 131). Если спроецировать эти рассуждения на ту конкретно-историческую ситуацию, когда они писались — рубеж 60-х—70-х гг., — то их вряд ли можно понимать иначе, как теоретическое оправдание анархического характера студенческих волнений данного времени.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

Нем. unbewugt, франц. inconscient, англ. unconscious. Много­значный термин, впервые наиболее авторитетно обоснованный 3. Фрейдом и получавший за долгую историю своего существо­вания самые различные, если не просто взаимоисключавшие ин­терпретации. Даже в рамках психоанализа, весьма подвижных и постоянно меняющих свои очертания, понимание бессознательного неоднозначно: в своей далекой не новой работе 1968 г. английский психоаналитик Ч. Райкрофт (Райкрофт:1995) насчитал по мень­шей мере шесть различных психоаналитических школ

[25]

(классический психоанализ, эго-психология, клейнианский психоанализ, объект-теория, экзистенциальный психоанализ и юнгианский психоанализ).

Для определе­ния этого понятия в самом широком его смысле можно воспользо­ваться характеристикой известных французских ученых Ж. Лапланша и Ж.-Б. Понталиса: бессознательное — термин «для обо­значения совокупности содержаний, не присутствующих в акту­альном поле сознания» (Лапланш. Понталис:1996, с. 71).

В современной науке можно выделить три наиболее влия­тельные концепции бессознательного, существующие как в чистом виде, так и в переходно-смешанных вариантах:

1) бессознательное индивидуальное, т. е. личное бессозна­тельное; 2) &&коллективное бессознательное; 3) &&культурное бессознательное.

Первое, восходящее кФрейду, определяет бессознательное как биологически-психическое в своей основе начало, обязанное своим происхождением сексуальному влечению. Именно акцент на сексуальности, столь близкий мироощущению авангардно продви­нутой западной интеллигенции, бунтующей против буржуазного духа рациональности — в веберовском ее понимании — и являет­ся основополагающим для общей тональности наиболее распро­страненных интерпретаций бессознательного. У Фрейда понятие бессознательного существенно эволюционировало. Согласно его первой теории психического аппарата (основанной на топографическом делении души на бессознательное, предсознательное и сознание), «бессознательное состоит из содержаний, не допущенных в систему «Предсознание-Сознание» в результате вытеснения» (Лапланш. Понталис:1996, с. 71). В более поздней динамической модели психического аппарата человека (с ее струк­турными категориями «Оно», «Я», «Сверх-Я») бессознательное в основном совпало с понятием «Оно»,и в этом своем понимании было воспринято большинством фрейдистски ориентированных ученых и последовавших за ними литературоведов и культуроло­гов.

Разграничение между собственно бессознательным и предсознательным осталось достаточно хрупким и неясным, хотя и было проведено Фрейдом относительно рано — в процессе разработки его метапсихологии, приблизительно в 1895 году; однако точную формулировку мы вряд ли сможем найти и в позднейших работах. Если обратиться к классической работе 1900 года «Толкование сновидений», то там предсознательное помещается Фрейдом ме­жду бессознательным и сознанием, от которого оно отделено цен-

[26]

зурой. Именно она не допускает бессознательные содержания как в предсознание, так и, естественно, в сознание. При этом Фрейд резко разграничивал предсознание и собственно сознание, ставя между ними преграду в виде так называемой «второй цензуры», выполняющей защитные функции по преграждению доступа тре­вожным мыслям в сферу сознания. Для предсознания во фрейдов­ском его толковании характерны два признака, впоследствии по­служившие причиной дальнейших разногласий между «доктринальным» фрейдизмом и неофрейдизмом. Для Фрейда предсознательные представления как правило носят вербализированный характер, они для него связаны со «словесными представ­лениями», что сразу ставит его учение в известную оппозицию по отношению к теориям Лакана. Другой характеристикой предсоз­нания является его тесная связь с Я, недаром он называл его «нашим официальным Я». В своей работе «Бессознательное» (1915) ученый назвал предсознательное «осознанным знанием», т. е. фактически отождествил его с теми содержаниями бессозна­тельного, которые легко могут стать доступны осознанию; естест­венно, так понятое предсознательное не могло охватывать все сферы «подлинного» бессознательного, принципиально оторван­ного от сознания. В дальнейшем (в так называемой второй топи­ке) Фрейд практически отказался от этого понятия, употребляя его лишь в качестве прилагательного «для обозначения того, что ускользает от актуального сознания, но является бессознательным в узком смысле этого слова» (Лапланш. Понталис:1996, с. 350). Поскольку фрейдизм чаще всего воспринимается широкими кру­гами гуманитарной интеллигенции вне своей исторической пер­спективы, то различие между понятиями бессознательного и пред-сознательного часто либо упускается, либо становится предметом далеко идущих спекуляций, сильно отклоняющихся от своего пер­воисточника.

Другие понимания бессознательного связаны с попытками, бо­лее или менее последовательными и искренними, его дебиологизации. Непосредственно неосознаваемые элементы душевной жизни человека, как и те биологические процессы функционирования его организма, которые получили название «бессознательного», у большинства теоретиков постструктуралистской ориентации при­обретали черты некоего «коллективного бессознательного» — мифической первопричины всех изменений в обществе. При этом стихийность проявлений бессознательного, характеризуемых как «неритмичные пульсации», трансформировались у большинства постмодернистов в не менее мифическую силу — в мистифициро-

[27]

ванное, фантомное понятие &&желания, которое действует как стихийный элемент в общем «устройстве» общества.

У Делеза и Гваттари бессознательное может выступать в двух ипостасях: параноическом или шизофреническом. В пер­вом случае оно порождает тотальности и «репрезентации», созда­ет видимость жизни; во втором — утверждает фрагментированные, раздробленные множественности — «мегафабрику». При этом постоянно подчеркивается процессуальный характер дейст­вия бессознательного, описываемого как шизофрения и понимае­мого прежде всего как процесс порождении желания и «желающих машин». Именно шизофрения, утверждают авторы «Анти-Эдипа», и «конституирует» становление реальности. Кро­ме того, сама шизофрения может принимать двойную форму: либо процесса болезни, когда «чистый поток экзистенции» подвер­гается воздействию структур, кодов, систем и аксиом, приостанав­ливающих его свободное излияние, налагающих на него «арест», поскольку все эти структуры представляют собой «репрессивные формации»; либо процесса становления, обозначающего «микропорождение» желания, порождение «парциальных объек­тов».

В соответствии с подобной установкой Делез выделяет два уровня, на которых действует бессознательное и его порождения — «желающие машины» и «машинное производство»: моляр­ный и молекулярный. Минимальные составные единицы бес­сознательного — то, что Делез называет молекулами цепочек же­лания, находящихся в постоянном движении, или, как он их иначе называет, «парциальные объекты», — образуют эфемерные от­ношения, комбинации и связи; при этом, подчеркивает Делез, это не приводит к «тотальности или единству»: «Мы живем в век парциальных объектов, кирпичей, которые были разбиты вдре­безги, и их остатков. Мы уже больше не верим в миф о существо­вании фрагментов, которые, подобно обломкам античных статуй, ждут последнего, кто подвернется, чтобы их заново склеить и вос­создать ту же самую цельность и целостность образа оригинала. Мы больше не верим в первичную целостность или конечную то­тальность, ожидающую нас в будущем» (Deleuze, Guattari: 1972. с. 42).

Только на этом уровне Делез допускает существование авто­номных парциальных объектов, минимальных по размеру и похо­жих на «следы» (любопытное совпадение с теорией «следа» Дерриды) элементов бессознательного, которые он наделяет корпускулярно-волновой природой (по аналогии с современной физиче-

[28]

ской квантовой теорией света); эта природа якобы и организует неравномерно пульсирующий либидозный поток, порождающий свободную игру частиц, где их множественность и фрагментар­ность образуют «гетерогенные конъюнкции» и «инклюзивные дизъюнкции». Здесь возможны только «алеаторные», т. е. слу­чайные комбинации и полное отсутствие всякой стабильности.

В том же случае, считает Делез, когда бессознательное прони­зывает, или, по его терминологии, «инвестирует» «социальное поле», оно мобилизует «свободную игру» «сверхзарядов» либидозной энергии, ее «противозарядов», или «разряжений». Таким образом, бессознательное как бы постоянно испытывает колеба­ния, осциллирует между двумя полюсами своего положения на молярном или молекулярном уровне. Как уже говорилось выше, на первом возникают агрегаты, или молярные структуры, которые подчиняют себе молекулы, подавляют сингулярности; на втором же уровне молекулы аккумулируют в себя микромножественности (парциальные объекты), которые своей стихийностью подрывают единство структур.

Бессознательное обладает стихийной способностью произво­дить два полюса противоположностей. С одной стороны, оно по­рождает «цельности», «тотальности» и создает иллюзию упорядо­ченности, параноический театр абсурда; с другой стороны, оно порождает хаотическое царство независимых друг от друга множественностей и импульсов, возникающих в результате прохож­дения потоков либидо. Редуцируя социально-экономическую жизнь общества и человека до уровня семиотической системы, исследователи превращают все в семиотический процесс, в семиозис.

Согласно точке зрения, наверно, самого популярного среди первой генерации постмодернистов ученого —Лакана, в основе человеческой психики, поведения человека лежит бессознатель­ное. При этом Лакан предложил трактовку фрейдовского подсоз­нания как речи и отождествил структуру подсознания со структу­рой языка. В одном из своих наиболее цитируемых высказываний он утверждает: «Бессознательное — это дискурс Другого», это «то место, исходя из которого ему (субъекту. — И. И.) и может быть задан вопрос о его существовании» (Laccan:1966. с. 549). И хотя у Лакана часто наблюдается характерный сдвиг понятий, ко­торыми он оперирует, вследствие чего результирующий смысл его аргументации приобретает мерцательное свойство логической не­прозрачности, дискурсивность этого Другого как основополагаю­щий его признак остается вне сомнения. Эту доминирующую ха-

[29]

рактеристику Другого впоследствии активно разрабатывал Деррида, в частности, в своей работе «Психея: Изобретение другого» (Derrida:1987).

Лакан развил некоторые потенции, имманентно присущие са­мой теории произвольности знака, сформулированной Соссюром, и ведущие к отрыву означающего от означаемого. Кардинально пересмотрев традиционную теорию фрейдизма с позиций лингвис­тики и семиотики, Лакан увидел в бессознательном языковую структуру: «бессознательное является целостной структурой языка», а «работа сновидений следует законам означающего» (Lacan:1977, с. 147, 161).

Панъязыковость позиции Лакана, разумеется, резко отличает его от Фрейда. Саруп несомненно прав, когда пишет: «Его теория языка такова, что он не смог бы возвратиться к Фрейду: тексты не могут иметь недвусмысленного, изначально девственного смысла. С его точки зрения, аналисты должны непосредственно обращать­ся к бессознательному, и это означает, что они должны быть прак­тиками языка бессознательного — языка поэзии, каламбура, внутренних рифм. В игре слов причинные связи распадаются и изобилуют ассоциации» (Sarup:1988, с. 9). К. Батлер отмечает, что «в терминах Лакана противоречия внутри индивида возникают из бессознательного (порождаются действием бессознательного) по мере того, как оно пытается разрушить символический порядок в том виде, в каком он налагается семьей и в конечном счете обще­ством» (Butler: 1980. с. 128).

Другой видный теоретик постмодернизма —Ю. Кристеваобратилась к лакановской теории подсознания в силу своей не­удовлетворенности чисто лингвистическим объяснением функцио­нирования поэтического языка. Лингвистическая трактовка бес­сознательного у Лакана выдвинула в качестве основной цели пси­хоанализа восстановление исторической и социальной реальности субъекта на основе языка подсознания; эту задачу Кристева по­пыталась решить практически в «Революции поэтического языка» (Kristeva: 1974). В этом исследовании &&текстуальная продуктивность описывается как «семиотический механизм текста», основанный на сетке ритмических ограничений, вызванных бес­сознательными импульсами, и постоянно испытывающий сопро­тивление со стороны однозначной метрической традиции у гово­рящего субъекта.

Из всех постструктуралистов Кристева предприняла попытку дальше всех заглянуть «по ту сторону языка» — выявить тот «довербальной» уровень существования человека, где безраздель-

[30]

но господствует царство бессознательного, и вскрыть его механи­ку, понять те процессы, которые в нем происходят. Кристева по­пыталась с помощью концепции &&хоры создать «материальную основу» дословесности либидо, при всей разумеющейся условно­сти этой «материальности». — В этом, собственно, и заключается ее «прорыв» в вербальную структурность языка из предвербальной бесструктурности постструктурализма. Хора выступает как материальная вещность коллективной либидозности, как реификация, овеществление бессознательности желания, во всей много­значности, которая приписывается этому слову в мифологии пост­структурализма. Этот новый вид энергетической материи, создан­ный по образу и подобию современных представлений о новых типах материи физической — своего рода силовое поле, разди­раемое импульсами жизни и смерти. Эроса и Танатоса. Также &&Политическое бессознательное.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров