Сколько мне жить,. Как мне жить,. Где мне жить,. Что мне думать,. Что мне чувствовать,. Когда мне умирать. . Пять ночей и пять дней агонии

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 15 из 16Следующая ⇒

СКОЛЬКО МНЕ ЖИТЬ,

КАК МНЕ ЖИТЬ,

ГДЕ МНЕ ЖИТЬ,

ЧТО МНЕ ДУМАТЬ,

ЧТО МНЕ ЧУВСТВОВАТЬ,

КОГДА МНЕ УМИРАТЬ?

Я хочу жить долго, пока не останется самых сле­дов ваших!

Я ненавижу вас, диктаторы, враги жизни, я пре­зираю вас как самое омерзительное, что когда-либо рождала земля. Проклятые. Проклятые! ПРОКЛЯ­ТЫЕ!!!

1 ноября, понедельник

В ночь на понедельник я почувствовал предсмерт­ный ужас. Не было прямых поводов. Просто вокруг была глухая тьма, в ней лежал мертвый город. У меня возникло предчувствие, что моя жизнь сегод­ня кончится.

У каждого бывают моменты, когда мы ясно пред­ставляем свою будущую неизбежную смерть. Один раньше, другой позже, но обязательно вдруг с ле­денеющей душой ясно понимаем, что настанет ми­нута, когда вот это мое «я» перестанет существовать. Перестанет дышать, думать, не станет вот этих ла­доней, головы, глаз. И каждый по-своему задыхает­ся, отбрасывая это отвратительное ощущение, хва­таясь за успокоительную соломинку: «Это еще не сегодня. Это еще далеко».

Впервые я пережил такое ощущение, когда умер­ла бабка, но то была чепуха по сравнению с тем, что навалилось на меня в эту ночь. Дело в том, что я не мог ухватиться за «еще не сегодня», — именно в каждый день могло случиться «сегодня». Я задох­нулся.

От глухой тишины кружилась голова. Словно ты завязан в черном мешке или погребен заживо глу­боко под землей, даже корчиться не можешь, и дер­гаться бесполезно: нет выхода.

Слез с печки, нащупал ледяными руками коптил­ку, спички, осторожно, на ощупь, в полной тьме вышел во двор. Словно и не выходил — та же тьма, тот же мешок, и ни шороха, как бы уши заложило. Я взял лопату и полез под дом.

Под дом вела низкая дыра, едва протиснулся в нее, и дальше, между землей и балками, было про­странство всего сантиметров двадцать. Но я полз, загребая песок подбородком, распластавшись, держа одной рукой коптилку, другой подтягивая лопату, натыкался на столбы и дохлых, высохших, как пер­гамент, крыс. Одну я отпихнул с досадой, она пока­тилась со звуком пустой коробки.

Забравшись достаточно далеко, я зажег коптилку и поставил ее в песок. Лицо было в пыли и паутине. Я утерся и, лежа на боку, принялся копать.

Сперва было неудобно, каждую лопату приходи­лось вынимать, извиваясь. Потом я перекатился в вырытую ямку, где мог подняться на локтях, и стал рыть быстрее.

Песок был сухой и сыпучий, полный обломков кирпича, о которые скрежетала лопата. Скоро я стал мокрый, но зато в яме мог стоять на коленях. Она получалась неровная, осыпающаяся, как продолго­ватая воронка. Я выкопал черепки, четырехгранный гвоздь, в песке попадались газетные обрывки. Здесь всё сохранилось так, как при постройке дома еще при царе, и, наверное, уже не было тех людей, ко­торые печатали и читали эти газеты или отбрасы­вали битые кирпичи.

Яма была нужна мне, чтобы спрятаться. Действи­тельно, мне стало спокойнее. Здесь я мог умереть лишь в трех случаях: если меня найдут с собаками, если в дом попадет бомба, если дом будет гореть.

Я думал, что совсем один, и чуть не потерял соз­нание, когда рядом вспыхнули два зеленых огня. Это Тит пришел и смотрел огромными глазищами.

Я чуть не расплакался от благодарности к нему, радости и тепла. Перетащил его к себе на колени — он не протестовал, наоборот, стукнулся лбом и за­мурлыкал, и стали мы сидеть, читать обрывки прес­сы полувековой давности.

Мы внимательно изучили торговое объявление, что какой-то Шмидт имеет честь предложить боль­шой выбор самых лучших швейцарских граммофо­нов, к ним иголки «Амур» и у него можно приобре­сти роскошный набор пластинок, а цены дешевые... Почему-то он же занимался скупкой часов, жемчуга и антикварных вещей. С ума сойти, были когда-то на земле времена: люди спокойно жили, покупали часы, граммофоны, жемчуг... Трудно поверить. А нам с Титом как раз только и не хватало граммо­фона.

Я незаметно уснул, скорчившись в песке, а когда проснулся, дыра под домом светилась: значит, был уже день. Кот ушел, я замерз, и вообще мне пока­залось тут не так уютно и безопасно, как ночью. С досок пола свисали целые занавеси грязной паути­ны. Этот низкий пол давил и угнетал. У меня опять взвинтились нервы: представилось, как дом рушит­ся и раздавливает меня всей тяжестью. Я по-плас­тунски, торопясь, пополз к дыре, словно крысы меня за пятки кусали, выскочил.

Чтоб успокоиться, наклонился над бочкой с дож­девой водой — попить. В воде плавало много опав­ших листьев, я их вылавливал, дул на воду; она бы­ла сладкая, очень вкусная. Я еще подумал: если ког­да-нибудь доживу и увижу настоящий водопровод, все равно буду пить воду дождевую, она мне нра­вится.

Тут послышались какие-то звуки. Я вздрогнул, поднял голову и увидел, что во двор с улицы входит немецкий солдат с винтовкой, а на улице я успел заметить второго. Инстинктивно и очень глупо я присел за бочкой, отлично понимая, что меня сейчас увидят.

Когда мне показалось, что они в мою сторону не смотрят, я пошел за угол дома, опять-таки глуповато пригибаясь, суеверно не оглядываясь и не видя их, словно при этом и они не должны меня увидеть. Я услышал: «Э!.. Э!» — выпрямился и остановился.

Солдат смотрел на меня строго. Он был чернявый, коренастый, лет тридцати, мешковатый, в грязных, стоптанных сапогах. Его лицо было очень обыкно­венное, будничное, чем-то знакомое — ни дать ни взять слесарь со «Спорта»... Фуражка на нем сидела косо, из-под нее лихо выбились темные кудри. Он сказал по-немецки:

— Подойди.

Я сделал несколько шагов вдоль стены.

— Растрелят, — строго сказал он и стал поднимать винтовку.

Она, очевидно, была заряжена, потому что затво­ром он не щелкнул. Другой немец подошел, взял его за локоть, что-то спокойно-безразлично сказал, это звучало примерно как: «Да брось ты, не надо». (Это я так думал.)

Второй солдат был старше, этакий пожилой дя­денька со впалыми щеками. Чернявый ему возразил, на миг повернул голову. В этот миг — я понимал — мне надо было прыгнуть и мчаться куда глаза гля­дят. Надо же, что именно сейчас мои гранаты лежа­ли в сенях. Это был тот момент, который я предви­дел.

Не было времени даже крикнуть: «Пан! Пан! По­дождите!» Чернявый просто поднимал винтовку, на один миг отвернул голову, возражая пожилому, и это был последний миг моей жизни.

Все это я понял, не успев шевельнуться. Это как бывает, толкнешь локтем графин или цветочный горшок — видишь, как он кренится, падает прямо на твоих глазах, и успеваешь подумать, что надо схватить, что он сейчас, такой еще целый и совер­шенный, разобьется, но не успеваешь сделать дви­жения, только с досадой и обидой подумаешь, — и он вдребезги.

Перед лицом я увидел — не в кино, не на картин­ке, не во сне — черную дырку ствола, физически ощутил, как она, опаленная, противно пахнет поро­ховой гарью (а пожилой, кажется, что-то продолжал говорить, но чернявый — горе! горе! — не слушал), и долго-долго не вылетал огонь.

Потом дырка передвинулась с моего лица на грудь, я мгновенно, изумленно понял, что вот, оказывается, как меня убьют: в грудь! И ружье опустилось.

Я не верил, и уже верил, и ждал, что оно опять начнет подыматься. Пожилой скользнул по мне взглядом, тронул чернявого за плечо и пошел со двора. Чернявый строго сказал мне:

— Вэ-эг!

Только тогда я наконец сделался ни жив, ни мертв и облился холодным потом. Словно во сне, я пошел за угол на дрожащих, похолодевших, тонких, как проволочки, ногах, вошел в сени, стал в угол лицом и стоял там, покачиваясь.

Сколько потом ни думал, так до сих пор не по­нимаю, что это было. Шутка? И пожилой говорил:

«Перестань ребячиться, не пугай его»? Или серьез­но? И пожилой говорил: «Да брось ты, на что он тебе сдался»? Если шутка, то почему он хотя бы чуть потом не улыбнулся? Если серьезно, то поче­му не выстрелил? Ему только стоило чуть нажать пальцем. Я, возможно, должен ежегодно, 1 ноября, вспоминать и благодарить этот палец, указатель­ный, на правой руке, который оставил меня жить.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности