Особого разрешения — расстрел. Шли массы людей

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 13 из 16Следующая ⇒

ОСОБОГО РАЗРЕШЕНИЯ — РАССТРЕЛ

Как раз напротив этой доски была длинная низ­кая хата с крохотными оконцами, годная разве на снос, в нее со двора вели пять дверей с тамбур­чиками.

Вероятно тут раньше жили евреи, а теперь все комнатки были заняты беженцами. Но оказа­лось, что за углом есть еще одна дырявая дверь. В пустой каморке была плита, и была скамейка.

Мы разложили на полу постель, табуретку возвели в ранг стола, и я пошел искать щепки для плиты.

6. Шли массы людей

Последнее печатное общение оккупантов с горо­дом Киевом:

УКРАИНСКИЙ НАРОД! МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ! После двухлетнего восстановления на местах война снова приблизилась. Германское командование желает сохранить свои силы и потому не боится оставлять определенные районы.

Советское командование, наоборот, совершенно не жалеет командиров и бойцов, легкомысленно рассчитывая на якобы неисчерпаемые людские резервы.

Поэтому немцы со всеми своими резервами вы­держат дольше, а это имеет решающее значение для окончательной победы.

Вы теперь понимаете, что германское командо­вание вынуждено принимать меры, иногда тяже­ло ущемляющие отдельных лиц в их личной жизни.

Но это есть война!..

Поэтому работайте старательно и добровольно, когда вас призывают немецкие учреждения.

ГЕРМАНСКИЙ КОМАНДУЮЩИЙ*) «Новое украинское слово», 30 сентября 1943 г., после чего газета перестала существовать.

В жизни это выглядело так. Прикладами, побоя­ми, со стрельбой в воздух выгоняли на улицы всех, кто мог и не мог ходить, — на сборы давалась ми­нута, и было объявлено: город Киев эвакуируется в Германию, города больше не будет.

Это было до ужаса похоже на шествие евреев в 1941 году. Шли массы людей — с ревущими детьми, со стариками и больными. Перехваченные веревка­ми узлы, обшарпанные фанерные чемоданы, кошел­ки, ящики с инструментами... Какая-то бабка несла венок лука, перекинутый через шею. Грудных детей везли по нескольку в коляске, больных несли на закорках. Транспорта, кроме тачек и детских колясок, не было. На Кирилловской уже было столпо­творение. Люди с узлами, двуколки, коляски — все это стояло, потом двигалось немного, снова стояло; был сильный гул толпы, и было похоже на фантас­тическую демонстрацию нищих. Провожающих не было: уходили все.

Мы с матерью смотрели в окошко на это шествие. Появление трамваев было феерическим: никогда в жизни не видел такой мрачной череды трамваев.

Немцы их пустили, чтобы ускорить вывоз. Трам­ваи делали кольцо по Петропавловской площади, беженцы загонялись в них, стоял вой и плач, лез­ли в двери, подавали вещи в окна, подсаживали детей. Все это — прямо перед нашим окошком. По­лицай иронически говорил:

— Хотели большевиков встретить? Давайте, да­вайте, лезьте.

Не ожидая, пока нас погонят собаками, мы взяли узелки и вышли. Вовремя, потому что подгонялись последние толпы. Рядом у школы улицу перегора­живала плечо в плечо серо-зеленая цепь солдат, и за ней была пустота, полное безлюдье. Мы подошли к переполненному трамваю.

— Пойдем в следующий, — сказала мать.

Подошли к нему.

— Пойдем в следующий, — сказала мать. Цепь трамваев тронулась, продвинулась немного и остановилась — затор. Мы бежали от одного трам­вая к другому, никак не решаясь сесть. Немцы уже не кричали, не стреляли — просто терпеливо ждали.

Мать схватила меня за руку и потащила обратно к халупе, вскочили во двор. Все двери распахнуты, ни души. Мы кинулись в нашу каморку, закрылись на крючок. Мать села на пол, глядя на меня страш­ными глазами с бездонными черными зрачками. Мы сидели, не двигаясь, пока не отчалил последний трамвай.

За окном темнело, изредка стучали сапоги. Петро­павловская площадь была абсолютно пуста, усыпа­на бумажками и тряпьем. Метрах в пяти от окна стоял на тротуаре немец-часовой с автоматом, я мог видеть его, только глядя наискось, прижавшись к стенке; я замирал, как звереныш, и переставал ды­шать, когда он поворачивался.

На следующий день прогоняли группки выловлен­ных людей, прочесывали, а часовые, сменяясь, все стояли у нашего окна, и именно это нас спасло: так спасаются утки, которые иногда безопасно живут под самым гнездом ястреба.

Мы понятия не имели, что будет дальше и что те­перь с нашим дедом, живой ли он вообще. Но план я выработал такой. Если нас найдут, то, пожалуй, в комнате стрелять не будут, а выведут во двор; там мы должны прыгать в разные стороны и бе­жать, только не на улицу, а вглубь двора, дальше по огородам к насыпи; она длинная, поросшая кус­тами, без собаки искать трудно, но, поскольку со­баки будут, надо бежать дальше — на луг, быстро бежать и петлять, на лугу же кидаться в болото, в камыши, и сидеть там, в случае чего нырять и ды­шать через камышину, я читал, что так делали на Руси, спасаясь от татар. Тогда будет полная, пре­красная безопасность.

Я шепотом рассказал матери все это и предложил гранату. От гранаты она отмахнулась, насчет бо­лота задумалась. Мы не говорили, не шевелились. Вокруг была полнейшая тишина.

*

Потом стало известно, что немцы действительно посадили население Киева в товарные поезда и по­везли на Запад. Основные массы расползлись и раз­бежались в Польше, многие на этом пути погибли, часть оказалась в Германии, некоторые попали да­же во Францию.

Цифры. До войны в Киеве насчитывалось 900.000 населения. К концу немецкой оккупации в нем ос­тавалось 180.000, то есть намного меньше, чем лежа­ло мертвых в одном только Бабьем Яре. За время оккупации убит каждый третий житель Киева, но если прибавить умерших от голода, не вернувшихся из Германии и просто пропавших, то получается, что погиб каждый второй.

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США