Запретная зона. За пребывание без

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 12 из 16Следующая ⇒

3. Величие Дегтярева

У земли очень приятный запах. Всегда я любил ее рыть. И в окопе сидеть приятно: дышишь, смот­ришь на сырые стенки со следами лопаты. А особен­но весной, когда с граблями, с плугом, с лопатой выходишь на отдохнувшую землю, начинаешь ее ворошить, — голова кружится от радости, от этого запаха...

Смело скажу, что люди, никогда не сжигавшие прошлогоднюю ботву, не копавшие до седьмого по­та под дымом костров, которым запах земли ниче­го не говорит и которые в суете и заботах его забы­ли, лишены многого прекрасного.

Так что, когда Дегтярев попросил на прощанье вырыть ему яму под вещи, я закопался в землю так глубоко, что меня пришлось вытаскивать за руко­ятку лопаты. Помог я ему и замаскировать эту яму черной землей и стеблями, но окончательно скрыть ее могло только время.

Подвода, доверху нагруженная барахлом и запря­женная кобылой Машкой, которой повезло, стояла во дворе. Старуха плакала, Дегтярев бодро покри­кивал на нее. Он решил уходить из Киева на запад.

По улицам тянулись люди с двуколками и детски­ми колясками, покидая боевую зону. Машка понуро волокла воз в гору мимо Приорской церкви в чис­тое поле, куда я когда-то ходил за елками: Дегтя­рев не решился ехать через центр, а пробирался глухими, одному ему известными путями, чтобы выйти на шоссе далеко от города.

— Что нос повесил? — спросил он. — Это тебе в диковинку, а я всю жизнь эти пертурбации смотрю, только флаги, да портреты успевай менять. Вот ско­ро увидишь красных.

— Куда вы едете?

— Мир большой, и колбасники в нем не пропада­ют. Гитлеры со Сталиными дерутся, а кто колбасы будет делать? Бог если оставит живым, попытаюсь найти такое место, где ни фашистов, ни коммуни­стов, чтоб они все утопли.

— Может, еще подождали бы...

— Чего? То, что в газете пишут, — фунт дыма. Красные уже под Вышгородом. Просрал Гитлер эту войну. Мне что, я б, конечно, мог остаться, какими-нибудь складами советскими заворачивать, но луч­ше, когда сам себе хозяин. Пойду на Запад.

Окраины кончились, телега со скрипом ползла по полю. Телеграфные столбы с ржавой обвисшей про­волокой уходили к горизонту.

— Давай прощаться, — сказал Дегтярев. — На­верно, уже не увидимся... Бывай. Держись.

— Вы-то держитесь.

— За меня ты уж не беспокойся. Смотри! Он распахнул на себе обтрепанный мешковатый пиджак. Под пиджаком была широкая рубаха, вся в узлах, как в бородавках. Сперва я не понял. Но Дегтярев тряхнул узелком, и в нем звякнули моне­ты. Узлы шли неровными рядами по груди, живо­ту, уходили под мышки и за спину. Эта рубаха стоила миллионы, даже на деньги того времени скорее всего миллиарды.

Дегтярев напряженно улыбался, любуясь произ­веденным впечатлением.

— Пощупай.

Я потрогал тяжелые, как камни, узелки. Я пони­мал его! Кто-то должен был оценить его богатство, его труды, его величие. В этих узелках был его пот, мой пот, его жены пот, все нами убитые кони. Наконец он смог показать кому-то все свое золото, потому что я оставался, не знал, куда он едет, и не смог бы донести. Нам вообще никогда уже не суж­дено было увидеться, и вот он похвалился мне, а потом хлестнул Машку и бодро зашагал рядом с те­легой, вдоль столбов к горизонту.

4. Попадаюсь — не попадаюсь

Идя, задумавшись, обратно, я понял, что вляпал­ся, но было поздно: улица оцеплена немцами, из дворов выводили мальчишек и стариков.

Я немедленно применил свой коронный номер: сжался, скукожился, надвинул картуз и пошел пря­мо на солдат. Наверное, это выглядело забавно, по­тому что они приняли меня с удовольствием, будто только этого и ждали, даже засмеялись. У забора стояла группа, меня присоединили к ним.

Солдаты, продвигаясь по улице, подгоняли нашу толпу за собой. Трое с винтовками стерегли, осталь­ные прочесывали дома. Все мы молчали и так нор­мально, тихо прошли дворов шесть, когда в очеред­ном доме грохнуло, по-моему, полетела мебель, уда­рил выстрел. Наши конвоиры занервничали, беспо­койно заглянули во двор.

Я взял с места так, словно собрался поставить мировой рекорд. Пока бежал до поворота, так и слышал ушами назначенный мне выстрел. Молние­носно обернулся — увидел, что вся толпа разбега­ется кто куда.

Выстрелы поднялись, когда я уже был за поворо­том, и не знаю, чем там все кончилось, потому что чесал добрых километра два, прибежал к Горохов­ским, ворвался к ним и забился за шкаф. Спасибо, ноги.

Дома был один Колька. Он деловито выслушал мой рассказ, сообщил, что мать и бабка понесли вещи в церковь и там собрались старухи со всей Приорки, собираются сидеть и молиться, пока не придут наши. Жорку бабка отвела в погреб священникова дома, чтоб не схватили. А ему, Кольке, че­тырнадцати нет, гуляет себе, как вольный казак, гранаты вот добыл...

— Где?

— У немцев наворовал. Осторожно, заряженные! Лимонки. Я так и вцепился в гранаты.

— Дай мне пару.

— Бери, только пошли еще наворуем.

Я подумал. Еще от облавы страх сидел в поджилках, но и оружие очень уж нужно. А, была не была, ноги у меня на мази.

— Ну, стань рядом, — сказал я. Колька стал. Мы были одинакового роста, он лишь чуть тоньше.

— Ну разве видно, что мне четырнадцать?

— Ни черта не видно, — утешил Колька.

Мы нагло перелезли забор училища ПВХО, опять битком набитого солдатами, и пошли по его двору, как по собственному.

Солдаты выглядывали в окна, скучали, пиликали на губных гармошках, чистили оружие, и никому до нас не было дела- Один компот — когда они на об­лаве, другой — когда отдыхают.

У черного хода стояла под стеной винтовка, мы на нее посмотрели.

За углом дымила полевая кухня, и толстый крас­нолицый повар, не выпуская сигары изо рта, кол­довал в котле. Сигара докурилась и ядовито дыми­ла ему в ноздри, но это ему не мешало. Мы постояли у кухни и посмотрели, но повар обратил на нас вни­мания не больше, чем если бы перед кухней сиде­ли, облизываясь, дворняжки.

Мы обошли дом по второму кругу, и винтовка все еще стояла под стеной. Мы подошли, цопнули ее и кубарем скатились в подвал. Там была разру­шенная кочегарка- Один стоял на стрёме, другой то­ропливо заворачивал винтовку в солому и бумаги. Когда получился несуразный сверток, мы взяли его за концы, перекинули через забор и перелезли сами.

Колька достал из своих складов патроны, мы пошли на пустырь, где до войны строили дома, но теперь были лишь траншеи да остатки фундамен­тов, с которых растащили кирпичи. Развернули винтовку и принялись своим умом доходить, что да как в ней работает, а когда решили, что знаем уже достаточно, поставили кирпич и принялись палить.

Выстрелы неслись отовсюду, поэтому мы даже не очень остерегались. Винтовка отдавала в плечо как добрый удар увесистым кулаком, я даже обижался. Расшлепав несколько кирпичей, мы, решили пос­мотреть, куда летят наши пули, если мы в кирпич не попадаем. Оказалось — точнехонько на улицу вдали, по которой ходили прохожие. Бог их хранил. Просадили полсотни патронов, и плечи у нас рас­пухли, а руки не поднимались, но мы были счаст­ливы, что вооружены и спрятали винтовку среди фундаментов, постановив, что возьмет ее тот, кому первому она станет нужна для дела.

5. Страшная ночь

Еще не дойдя до дома, я понял, что дело плохо. Бежали плачущие женщины с узлами и детьми; солдаты с винтовками стояли у наших ворот; вы­сунув языки, на поводках вертелись овчарки; мать во дворе что-то доказывала плачущим голосом. Увидев меня, бросилась:

— Вот он! Сейчас уйдем, сейчас.

Солдаты поверили, пошли выгонять дальше. А мы шмыгнули на сеновал и завалились сеном. Мать тихо ругала меня в темноте. Я ничего не сказал ни про облаву, ни про винтовку, ни тем более про гра­наты в карманах. Что ее волновать, она и так от всего этого стала сама не своя, постарела, ссутули­лась, худющая, только нос торчит, так что, когда она, в фуфайке и черном платке, ходила по улице, бывшие ученики ее не узнавали, а узнав, поража­лись: «Мария Федоровна, что с вами сделалось?»

Я отковырял несколько щепок, и получилась амбразура, через которую я мог видеть колхозный огород. Уже темнело. Вдруг совсем близко разда­лась стрельба — и отчаянный визг или крик, не по­хожий на человеческий. Мать так и затрепыхалась.

По огороду побежал немец с винтовкой, прило­жился и выстрелил. И со второго раза тоже попал: раздался хрип, тявканье, и я увидел, что он охо­тился за собакой.

Стало тихо, пришла ночь. Мы только пили воду, но не ели. Я заснул, а когда проснулся, увидел в сене слабый свет. Просунул руку и достал кусок гнилой коры, светившийся таинственно и прекрас­но. Полночи я развлекался гнилушкой, но от паль­цев она стала меркнуть и погасла.

Потом послышался легкий шорох: кто-то лез на сеновал. Я похолодел, но подумал, что это, может быть, дед прибежал от Садовника. Послышалось ти­хое тоскливое «ма-у», я разворошил сено, бросился к Титу, прижал к себе, и стало веселее.

Кошки — они ведь удивительный народ. Они живут среди нас, зависят от нас, но высоко держат свою самостоятельность, и у них — своя особая, сложная жизнь, которая только чуть соприкасается с нашей. У них свои календари, свои особые доро­ги и ходы, и узловые места на земной территории, редко совпадающие с нашими. Я всегда уважал личную жизнь Тита, но в эту ночь был безмерно рад, что она соприкоснулась с моей.

Так мы провели на сеновале сутки, не выходя. А потом я проснулся утром и увидел, что ни матери, ни Тита нет. Судорожно раскидал сено. Кто-то шел по улице. В доме Бабариков напротив ходила и закрывала ставни Вовкина мать. Мне стало легче. Мать деловито позвала со двора:

— Подавай вещи, уходим. За трамвайной линией есть пустая комната. Здесь обносят колючей прово­локой.

Я долго искал Тита, звал, кискал, но он как сквозь землю провалился. Пошли без него. По пло­щади, перебегая от столба к столбу, немец целился в кого-то. Мы сперва так и влипли в забор, потом увидели, что он стреляет по кошке. И повсюду валя­лись убитые собаки и кошки. Я мысленно распро­щался с Титом, который тоже оказался неугоден оккупационным войскам Гитлера.

Вдоль трамвайной линии пленные долбили ямы, вкапывали столбы, тянули колючую проволоку. У газетного киоска объявление:

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии