Выдержки, которые я — пожалев ваше нетерпение — получил для вас от «риши М. ». См. Моё примечание.

↑

Стр 1 из 10Следующая ⇒

ПИСЬМА МАХАТМ

Предисловие

Для меня большая честь писать предисловие к книге, которая представляется мне значительным вкладом в историю публикаций «Писем махатм» к Синнетту, одного из самых важных трудов в теософической литературе.

В первую очередь я хочу отдать должное Висенте Хао Чину, президенту Теософического общества на Филиппинах, за его инициативу, решимость и огромный объём работы, проделанной им при подготовке этого издания. Мой же вклад в это новое издание состоит в примечаниях, составленных мною, когда я провела несколько курсов на эту тему в школе теософии Кротоны (Охай, Калифорния). Когда эти курсы окончились, я сочла полезным, чтобы моими заметками при изучении этих писем люди могли широко пользоваться, и приведя их более читаемый вид, я разослала их по всем основным теософическим библиотекам.

Среди получивших эти примечания был и Висенте Хао Чин, который сразу же по­чувствовал, что их нужно опубликовать для ещё более широкого распространения. В то время он как раз рассматривал возможность публикации «Писем махатм» в хронологическом порядке, а не по тематическим разделам, каковой организации материала следовали три имевшихся тогда издания.

Изучающие «Письма махатм» глубоко обязаны Джорджу Линтону за составление хроно­логии, полученной им результате продолжительного изучения оригиналов писем в Бри­танском музее, которую он использовал для «Путеводителя читателя по письмам махатм к Синнетту»[1]. Нами было изучено несколько ранее составленных хронологий, но мы сочли, что это расположение материала настолько точное, насколько возможно.

Как известно каждому, изучавшему эти письма, они редко бывают датированы. А.П. Синнетт, которому адресовано большинство из них, нередко отмечал дату получения, но даже это он иногда забывал сделать, и по всей видимости, иногда даты проставлялись уже по прошествии достаточного времени. Синнетт заметил, что если бы когда эта переписка начиналась, он знал бы, к чему она приведёт, он вёл бы более тщательные записи. Его жена, Пэйшнс Синнетт, вела тщательный дневник который за все годы насчитал 37 томов, но к сожалению, они пропали. Гадают, не погибли ли они при бомбардировках во время Первой мировой войны.[2] Однако сами письма сохранились в Британском музее. Были предприняты шаги для их сохранения; Джордж Линтон, кроме того, переснял их на микрофильмы, и теперь они хранятся в нескольких местах, в том числе в штаб-квартире американской секции Теософического Общества.

И наконец, хочу ещё раз выразить признательность Висенте Хао Чину. Вполне можно выразить надежду, что это издание поможет многим и будет в ближайшие годы широко изучаться.

Вирджиния Хэнсон

I

Предисловие к хронологическому изданию

Это издание замысливалось, чтобы откликнуться на давнюю нужду изучающих письма махатм, возникшую из двух затруднений: 1) в прежних изданиях за мыслью было трудно следить, потому что темы и события в письмах давались не в правильной последо­вательности; 2) читатель часто оставался в неведении касательно обстоятельств, окружавших письма, в дополнение к тому факту, что многие имена и ссылки были современному читателю неясны.

В результате сравнительно немногие теософы набирались решимости изучать письма махатм. Это жаль, поскольку они — один из самых важных источников по теософии.

Издание путеводителя к письмам махатм Джорджа Линтона и Вирджинии Хэнсон в значительной мере помогло заполнить этот пробел. Мы благодарны им обоим за их ценные усилия. Но всё же письма махатм ещё было неудобно читать, постоянно сверяясь одно­временно ещё с одной или двумя книгами. Потому появилась потребность в хроноло­гическом издании с аннотациями.

В этом издании письма пронумерованы и расположены соответственно пред­поло­жительным датам их получения. Перед каждым письмом была также добавлена краткая аннотация, знакомившая читателя с обстоятельствами, окружающими конкретное письмо.

Эти аннотации были написаны Вирджинией Хэнсон, которая посвятила годы изучению писем махатм и написала на эту тему несколько книг, в первую очередь «Махатмы и человечество», «Путеводитель по письмам махатм» (совместно с Дж. Линтоном) и «Введение в письма махатм». В 1986 году, после многих лет ведения занятий по письмам махатм, г-жа Хэнсон тщательно собрала сделанные ею заметки по этим письмам и объединила их под названием «Заметки по письмам махатм к Синнетту».

Редактор данного издания обсуждал с ней использование этих заметок для хроноло­ги­ческого издания «Писем махатм» и она очень поддержала идею дать разрешение исполь­зовать любую часть её заметок для этой цели. Немногочисленные сноски в этом издании, помеченные как “прим. ред.”, были в основном основаны на её заметках, а некоторые из них — на «Путеводителе к письмам махатм к Синнетту», составленном Дж. Линтоном и В. Хэн­сон. Однако примечания к письмам в приложении были добавлены настоящим редак­тором.

Текст этого издания следует третьему изданию «Писем махатм к А.П. Синнетту» (под редакцией К. Хамфрис и И. Бенджамина), включая сноски. Не было сделано никаких изменений, кроме исправления очевидных опечаток. В остальном здесь полностью сохранены правописание и пунктуация третьего издания.

В этом издании применено следующее форматирование текста:

а) Письма, написанные не махатмами, набраны рубленым шрифтом, чтобы отличать их от писем махатм. В предыдущих изданиях использовался тот же шрифт, что иногда вы­зывало путаницу.

б) Махатмы иногда подчёркивали слова в чужих письмах. Они аналогично подчёркнуты и в этом издании вместо использования жирного курсива, как было в прежних.

в) Сноски, которые были в предыдущих изданиях и относятся к номерам писем, страницам или шрифтам, были в этом издании исправлены, чтобы соответствовать новому форматированию и страницам этого издания. Эти исправления всегда даны в скобках.

Были добавлены новые приложения, чтобы включить все известные письма или записки к Синнетту и Хьюму, которые не были включены в «Письма махатм». А именно, это: первое письмо махатмы К.Х. к Хьюму, перепечатанное из «Совмещённой хронологии»[3] Маргарет Конгер, выпущенной Пасадиной, письма, вошедшие в издание «Писем учителей мудрости»,[4] т.I, подготовленное К. Джинараджадасой, и найденные в «Письмах Блаватской к Синнетту» транскрибированных и изданных А.Т. Баркером.[5]

II

Краткая история предыдущих изданий

После того, как в 1921 году А.П. Синнетт скончался, исполнительница его воли мисс Мод Хоффман вместе с м-ром А. Тревором Баркером организовала редактирование и издание писем махатм. Это издание вышло в 1923 году, а затем в 1926 году появилось пере­смот­ренное издание. В своём предисловии м-р Баркер заявлял: «Читателям нужно учитывать, что письма не датировались авторами с одним или двумя исключениями. Однако на многих из них почерком Синнетта были отмечены дата и место получения, и они даются мелким шрифтом сразу после номера письма[6]. Если не указано иначе, то каждое письмо переписано нами с оригинала; каждое из них было адресовано Синнетту; а все сноски — это копии примечаний в самих письмах, если не помечены “прим. ред.” и в таковом случае были добавлены составителем». М-р Баркер далее добавляет: «Мы уверяем читателя, что что работа по расшифровке была проведена с величайшей тщательностью, всё было сверено слово в слово с рукописью, и мы сделали всё возможное, чтобы избежать ошибок. Однако от печатного труда нельзя ожидать полного отсутствия опечаток, каковые почти неизбежны.»

В 1962 году вышло третье издание под редакцией Кристмэс Хамфрис и Элси Бенджамин. При его подготовке была тщательно перепроверены транскрипция предыдущих изданий. Издание выиграло от ценной помощи К. Джинараджадасы, президента Теософического общества, Джеймса Грэма и Бориса Цыркова, составителя собрания сочинений Е.П. Блават­ской.

Поскольку данное издание в целом основывается на третьем издании, необходимо процитировать сказанное К. Хамфрис и Э. Бенджамин в предисловии к нему касательно их расшифровки текста:

«Идею переписать материал в точности как есть сразу же отбросили. Одной причины было уже достаточно, а именно что Т. Баркеру уже пришлось сделать исправления в орфографии, пунктуации и подобном, а потому решили выпустить книгу, максимально ценную для изучающих, в то же время сохраняя верную передачу мыслей оригинала.

Но в прошлом уже громко поднимались голоса об изменениях, сделанных в последующих изданиях ранних трудов теософических авторов, а потому важно, чтобы можем заявить, что а) в этом труде не добавлено ни одного слова, кроме как в квадратных скобках для ясности и б) что ни одного слова не было убрано, за исключением редких случаев, когда его присутствие было очевидной грамматической ошибкой.»

К. Хамфрис и Э. Бенджамин также заявили, что текст обрабатывался по следующим прин­ципам:

Правописание имён, мест, иноязычных фраз и тому подобного было пересмотрено и были сделаны попытки привести к единообразию использование заглавных букв и курсивов. Цитаты из книг и иностранные фразы там, где были найдены ошибки, были исправлены.

Привести к единообразию диакритические знаки не было сделано никаких попыток. Там, где они использовались, они были оставлены, но никаких новых не добавлялось. Написание махатмами санскритских слов иногда следует североиндийскому варианту классического правописания, и оно не была изменено.

В пунктуации было сделано много изменений. Большинство исправлений были очевидными и никоим образом не меняли смысла, однако иногда было трудно понять предложение, если не убрать или не добавить запятую, и тогда смысл внезапно появлялся. В таких случаях изменения вносили только тогда, когда все участвующие в подготовке издания соглашались, что это необходимо для прояснения смысла.»

Как было сказано в том предисловии, редакторы третьего издания тщательно рассматривали перераспределение писем в хронологическом порядке. Они изучили шесть известных хронологических расположений — от Мэри Нэфф, Маргарет Конгер, Беатрис Хастингс, Джеймса Артура, Дж. Слайфилда и К. Ваньи — и решили отбросить эту идею в силу расхождения между этими списками. Они также не стали включать другие известные письма Синнетту и Хьюму, «поскольку трудно было решить, на чём остановиться при этих добав­лениях».

В третьем издании были опущены приложение Баркера на тему спора о Марсе и Меркурии, равно как и значительная часть его введения, которые были в первых двух изданиях, поскольку они являются главным образом комментариями и неуместны в сборнике писем.

III

Как редактор хочу поблагодарить г-жу Вирджинию Хэнсон за её бесценную роль в под­готовке этого издания и поддержку, а также Джорджа Линтона, Джой Миллс, Радху Бернье, Адама Уоркэпа и Дэниэла Колдуэлла за их предложения и содействие. Текст аккуратно на­печатала и вычитала Пая Дагусен. Она также подготовила для этого издания новый подроб­ный указатель. Текст был проверен и ещё раз вычитан Юджинией Тайао и Росельмо Доваль-Сантос. Мы выражаем глубокую благодарность им и тем другим, кто нам помогали.

Висенте Хао Чин

Введение

Письма махатм к Синнетту считаются одним из самых трудных текстов в теософической литературе. Они касаются многих запутанных ситуаций и содержат много глубоких концепций, которые делаются ещё труднее в силу того факта, что в то время ещё не была развита терминология, через которую махатмы могли бы сообщить свою оккультную фило­софию англоговорящим людям. Тем не менее, это драма огромной силы и озарения, человеческих устремлений, успехов и неудач. Это история, принадлежащая определённому времени, но послание её вневременное, рассматриваем ли мы её как рассказ, оккультную философию или откровение.

Кто же такие махатмы?

В статье Е.П. Блаватской под названием «Махатмы и челы» («Теософист», июль 1884) она сообщает нам смысл этого термина:

«Махатма — это тот, кто путём особого обучения и подготовки развил в себе высшие способности и накопил духовные знания, которые обычные люди приобретают после множества воплощений в процессе космической эволюции, конечно, при условии, что при этом они не идут против целей Природы…»

Она вдаётся в обсуждение того, что именно воплощается и как этот процесс используется для эволюции и приводит к адептству.

В письме, написанном другу 1 июля 1890 года Блаватская сообщает о махатмах ещё не­которые интересные вещи:

«Они — члены оккультного Братства, а не какой-то конкретной школы Индии». Это братство, — добавляет она, — появилось не в Тибете, и некоторые его члены живут вне его, но «большинство их и некоторые из его высших представителей постоянно живут в Тибете».

Затем, говоря о махатмах, она добавляет: «Они живые люди, а не «духи» и даже не нирманакайи[7]… Их знание и учёность безмерны, а святость их жизни — ещё больше, но всё же они смертные люди, и никому из них не тысяча лет, как воображают некоторые».

В состоявшемся в 1887 году разговоре с Чарлзом Джонстоном, мужем её племянницы, когда мистер Джонстон спросил о возрасте её Учителя (махатмы Морьи), она ответила: «Мой дорогой, я не могу сказать точно, ибо не знаю. Но скажу вам вот что: Впервые я встретила его, когда мне было двадцать. Тогда он был мужчиной в расцвете сил. Сейчас я старуха, но он не состарился ни на день. Он всё ещё в расцвете сил. Вот всё, что я могу сказать. Можете сами делать выводы». Когда же Джонстон стал настаивать и спросил, не открыли ли махатмы эликсир жизни, она ответила серьёзно: «Это не сказка, а лишь завеса, скрывающая настоящий оккультный процесс, который отсрочивает старение и смерть на срок, кажущийся баснословным, так что не буду упоминать на какой. Секрет в том, что у каждого есть критический момент, когда ему приходится приблизиться к смерти; если он растратил свои жизненные силы, у него нет выхода, но если он жил согласно закону, он может пройти его и так продолжать жить в том же теле почти неопределённый срок».[8]

Как были написаны эти письма?

Авторами писем являются махатмы Кут Хуми и Морья, обычно подписывавшиеся просто инициалами.

Махатма К.Х. был кашмирским брахманом, но во время написания этих писем он был монахом гелугпа, или «желтошапочной» школы тибетского буддизма. В письмах он говорит о себе как о «цис[9]- и трансгималайском пещерном жителе». В «Разоблачённой Изиде» Блаватская пишет, что цисгималайское учение — очень древняя арийская доктрина, которую иногда называют брахманической, хотя она, на самом деле, не имеет ничего общего с брахманизмом в современном понимании. Трансгималайская доктрина — это тибетская эзотерическая доктрина, чистый, или «древний буддизм». Как цис-, так и трансгималайская доктрины происходят из одного источника — мировой Религии Мудрости.

Имя «Кут Хуми»[10] — мистическое имя, которое он рекомендовал Блаватской использовать в связи с перепиской с Синнеттом. Он бегло говорил и писал по-французски и по-английски.

В теософической литературе встречаются утверждения в пользу того, что махатма К.Х. получил образование в Европе. Он был знаком с европейским образом жизни и европейским мышлением. Он был обладал большой эрудицией, и иногда его высказывания обладали большой литературной красотой.

Махатма Морья был раджпутским князем, — раджпуты были в то время правящей кастой в северной Индии. Он был «гигантом, высотой в шесть футов и великолепно сложенным; и представлял высший тип мужской красоты»[11].

Хорошо известен тот факт, что Теософическое Общество было основано в Нью-Йорке в 1875 году. В 1879 году двое главных основателей Общества, Елена Петровнв Блаватская и полковник Хенри Стил Олкотт, перенесли штаб-квартиру Общества в Индию, в в Бомбей, а в 1882 г. — в Адьяр, Мадрас, в южной Индии, где она до сих пор и находится.

В то время в Индии жил весьма утончённый и образованный английский джентльмен по имени Альфред Перси Синнетт. Он был редактором «Пайонира», ведущей газеты индийских англичан, выходившей в Аллахабаде. Он заинтересовался философией, которую излагали эти два теософа, и был заинтригован поразительными происшествиями, которые, похоже, происходили всюду, где бы ни появлялась Блаватская.

25 февраля 1879 года, через девять дней после прибытия основателей в Бомбей, Синнетт написал Олкотту, выразив желание познакомиться с ним и Блаватской, и заявив, что готов публиковать любые интересные факты об их миссии в Индии.

27 февраля 1879 года Олкотт ответил на его письмо. Так началось то, что Олкотт называет «самой ценной связью и благодарной дружбой». Основатели были приглашены в гости к Синнеттам в Аллахабад, куда и прехали в декабре 1879. Там Синнетты вступили в Теософи­ческое Общество и познакомили основателей с другими их гостями, которым предстояло сыграть некоторую роль в делах Общества: А. О. Хьюмом и его женой Могги, из Симлы, и Алисой Гордон, женой подполковника У. Гордона из Калькутты.

На следующей году Основатели посетили Синнеттов в их летнем доме в Симле, в то время летней столице Индии, где лучше познакомились с Хьюмами и их дочерью, Мэри Джейн (которую обычно звали Минни). Большим увлечением Хьюма была орнитология, и в своём большом доме на Джакко Хилл, в Симле, который он называл Ротни Касл, он содержал орнитологический музей. Также он издавал журнал по орнитологии под названием «Слу­чайная дичь». Некоторое время он был влиятельным членом правительства.

Именно в Симле произошли те события, которые в конечном счёте привели к переписке, опубликованной в книге «Письма Махатм к А.П. Синнетту». Блаватская совершала некоторые поразительные феномены, относя их на счёт махатм, с которыми она находилась в более или менее постоянном психическом контакте. Синнетт убедился в их подлинности, и в своей книге «Оккультный мир» сильно подчёркивал их достоверность.

У него был практический, научный склад ума, и он желал больше узнать о законах, управляющих подобными проявлениями. Особенно ему хотелось узнать о тех могуще­ствен­ных существах, которых Блаватская называла «Учителями», заявляя, что за феномены ответственны они. Он спросил её, можно ли ему вступить с ними в контакт и получать от них инструкции.

Блаватская сказала, что вряд ли, но она попробует. Сначала она обратилась к своему собственному учителю, махатме Морье, с которым она была главным образом связана во время оккультного обучения, которое она раньше проходила в Тибете, но он отказался иметь какое-либо дело с таким предприятием. (Однако позже он принял на себя обязанности по этой переписке при весьма особых обстоятельствах).

По-видимому, Блаватская пробовала это и с другими, но безуспешно. Наконец, вступить в ограниченную переписку с Синнеттом согласился махатма Кут Хуми.

Синнетт адресовал письмо «Неизвестному Брату» и отдал его для передачи Блаватской. Фактически, он хотел изложить своё дело столь убедительно, что написал и второе письмо, прежде чем получил ответ на первое. Затем последовал замечательный ряд писем, которыми они обменивались несколько лет и которые, помимо прочих вызванных ими далекоидущих последствий, в конечном счёте, составили настоящую книгу.

Вирджиния Хэнсон

Письмо № 1                              (ML-1) 17 октября 1880 г.

В «Оккультном мире» (с. 81-83) Синнетт объясняет, чтó он написал в своём первом письме к махатме, и почему он его написал. Несмотря на свою убеждённость в феноменах, совершённых летом 1880 года в Cимле, он чувствовал, что не всегда они были окружены необходимыми предосторожностями, и досконально подошедшиему к ним скептику было бы не так уж трудно подвергнуть их достоверность сомнению. Он желал, бы чтобы был произведён такой феномен, который бы не оставил места для хотя бы только предположений об обмане. Он удивлялся, неужели сами Братья не всегда осознают необходимость того, чтобы их проверочный феномен был безупречен даже в самых малейших подробностях.

Так что Синнетт решил, что в своём первом письме к махатме он мог бы предложить тест, который, как он был уверен, имел бы абсолютную защиту от дурака и не подвёл бы их в том, чтобы убедить самого закоренелого скептика. Это должно было быть одновременным появлением в Симле (в присутствии тамошней группы) вышедших в тот день выпусков лондонской "Таймс" и "Пайонира".

В те времена Лондон и Индию для любых средств сообщения, кроме телеграфа, разделяли месяцы и очевидно, что передать в Индию всё содержание газеты "Таймс" по телеграфу было заранее невозможно, да чтобы ещё она была напечатана в то же время, что появилась в печати в Лондоне. Более того, такой проект было бы невозможно предпринять, чтобы об этом не узнал весь мир.

После того, как он написал это письмо и доставил его Блаватской, прошёл день или около того прежде, чем он что-то услышал о его судьбе. Наконец, она сказала ему, что он получит ответ. Это его так ободрило, что он сел и написал второе письмо, чувствуя, что возможно он написал первое письмо недостаточно убедительно. По прошествии дня или около того, однажды вечером он обнаружил на своём письменном столе первое письмо к нему от махатмы К.Х., где тот отвечал на оба его письма.

Получено в Симле около 15 октября 1880 г.[12]

Уважаемый брат и друг!

Именно потому, что опыт с лондонской газетой заткнул бы рты скептикам, немыслим. В каком бы свете вы это ни рассматривали, мир пока что на первом эта освобождения, если не развития, а потому не готов. Верно, мы работаем при помощи естественных, а не сверхъестественных, средств и законов. Но поскольку, с одной стороны, наука окажется не в состоянии (в её нынешнем состоянии) объяснить совершённые во имя её чудеса, а с другой,  невежественным массам ничего не останется, кроме как рассматривать явление в свете чуда, то каждый свидетель случившегося будет выведен из равновесия и результаты будут достойны сожаления. Поверьте, так и будет, особенно для вас, подавшего эту идею, и этой преданной женщины, которая так глупо бросается в широко откытую дверь, ведущую к дурной славе. Эта дверь, хотя и открытая столь дружеской рукой, как ваша, очень скоро окажется ловушкой — и притом действительно роковой для неё. Но это, конечно, не ваша цель?

Безумны те, кто, рассуждая лишь о настоящем, намеренно закрывают глаза на прошлое, при этом уже будучи естественно слепыми к будущему! Я далёк от мысли причислять вас к последним, потому и попытаюсь объяснить. Согласись мы на то, что вы желаете, знаете ли вы на самом деле, какие последствия возникли бы по следам успеха? Неумолимая тень, которая следует за всеми человеческими нововведениями, уже надвигается, хотя немногие вообще сознают её приближение и опасности. Так чего же ещё ожидать тем, кто мог бы предложить миру подобное новшество, которое, если даже в него и поверят, в силу человеческого невежества обязательно, конечно же, отнесут его на счёт тех тёмных сил, в существование которых верят и которых боятся две трети человечества? Вы говорите — половина Лондона была бы «обращена», если бы вы могли доставить им «Пайонира» в день выпуска. Позволю себе возразить: если бы люди поверили в истинность произошедшего, то вас убили ещё до того, как вы обошли бы Гайд-парк, а если бы не поверили, то самое меньшее, что случилось бы, это потеря вашей репутации и доброго имени — за пропаганду таких идей.

Расчёт на успех подобной попытки, которую вы предложили, должен основываться на глубоком знании окружающих вас людей. Он всецело зависит от социальных условий и нравственных качеств людей, их отношения к этим глубочайшим и наиболее сокровенным вопросам, могущим взволновать человеческий ум — от божественных сил в человеке и способностей, которые есть в его природе. Многие ли, даже из ваших лучших друзей, более чем поверхностно интересуются этими сложнейшими проблемами? Вы можете пересчитать их по пальцам правой руки. Ваша раса хвалится освобождением в её столетии гения, так долго заключённого в тесный сосуд догматизма и нетерпимости — гения знания, мудрости и свободы мысли. Она утверждает, что, в свою очередь, невежественные предрассудки и религиозный догматизм, закупоренные в бутыку, как злой джинн древности и запечатанные соломонами от науки, покоятся на дне морском и никогда больше не смогут вырваться на поверхность и царствовать над миром, как встарь; что ум общества совершенно свободен и, короче, готов принять любую продемонстрированную истину. Но действительно ли это так, мой уважаемый друг? Экспериментальное знание не совсем ведёт начало от 1662 г., когда Бэкон, Роберт Бойль и епископ Рочестерский превратили по королевскому указу свою «Незримую коллегию» в Общество поощрения экспериментальной науки. За века до того, как Королевское Общество стало реальностью в плане выдачи «пророчеств», врождённое стремление к скрытому, страстная любовь к природе и её изучение приводили представителей каждого поколения к попыткам проникновения в её тайны глубже, нежели это делали их предшественники. Roma ante Romulum fuit[13] — аксиома, преподаваемая в ваших английских школах. Отвлечённые исследования самых запутанных проблем стали для Архимеда не чем-то совершенно новым, а, явились, скорее, следствием предыдущих исследований в том же направлении людей, которых отделяет от его эпохи длинный период, гораздо более долгий, нежели тот, что отделяет вас от этого великого сиракузца.

Врил из «Грядущей расы» был обычным достоянием рас, уже исчезнувших. А так как сейчас и само существование наших гигантских предков подвергается сомнению — хотя в Гималаях, прямо на территории, принадлежащей вам, есть пещера, полная скелетов этих великанов, — и огромные размеры их неизменно рассматриваются как единичные причуды природы, так и врил (или акаша, как мы его называем) рассматривается как невозможное, как миф. А без глубокого знания акаши, её комбинаций и свойств, как может наука надеяться объяснить подобные явления? Мы в этом не сомневаемся, но представители вашей науки открыты для убеждения, однако, факты сначала должны быть им продемонстрированы, стать их собственностью, поддаваться их способам исследования, прежде чем они окажутся готовы признать их фактами. Если вы только заглянете в предисловие к «Микрографии»[14] Гука, то убедитесь, что внутренняя связь предметов имеет в его глазах меньше значения, чем их внешнее воздействие на чувства, — и прекрасные открытия Ньютона нашли в нём своего величайшего противника. Современных Гуков много. Подобно этому учёному, но неве­же­ственному человеку прошлого, ваши современные деятели науки менее беспокоятся о том, чтобы отыскать физическую связь фактов, которая могла бы открыть им многие оккультные силы природы, чем о том, чтобы дать удобную «классификацию научных экспериментов»; так что для них самое важное качество каждой гипотезы не в том, чтобы она была истинной, а лишь чтобы она была по их мнению правдоподобной.

Вот что касается науки, насколько мы с нею знакомы. Что же до человеческой природы вообще, она осталась такой же, какой была миллион лет тому назад: налицо предрассудки, основанные на эгоизме, всеобщее нежелание отказаться от утстановившегося порядка вещей ради нового образа жизни и мысли, а ведь для изучения оккультизма нужно гораздо больше. Сюда можно добавить гордость и упрямое сопротивление Истине, если она ниспровергает прежние людские представления, — таковы характеристики вашего века, в особенности у среднего и низшего классов. Так каковы же будут последствия демонстрации всех этих удивительнейших феноменов, если предположить, что мы согласимся их произвести? Сколь бы успешными они ни были, опасность росла бы пропорционально их успеху. И вскоре нам не осталось бы ничего другого, как продолжать в том же духе, и даже по нарастающей, или же погибнуть в бесконечной борьбе с предрассудками и невежеством, будучи сражёнными своим же собственным оружием. От нас бы требовали проверки за проверкой, и пришлось бы их демонстрировать, и каждый последующий феномен должен был бы быть всё чудеснее. Вы ежедневно повторяете, что нельзя ожидать от человека, чтобы он поверил во что-то, пока не стал очевидцем. Но хватило ли бы человеческой жизни на то, чтобы удовлетворить весь мир скептиков? Может, и легко увеличить число поверивших в Симле до сотен и тысяч. Но как быть с сотнями миллионов тех, кто не смог быть очевидцами? Невежды, не будучи в состоянии бороться с невидимыми операторами, могут однажды обрушить свою ярость на видимых работающих исполнителей. Высшие образованные классы продолжали бы, как всегда, упорствовать в своём неверии, как и раньше разрывая вас на клочки. Подобно многим, вы обвиняете нас за нашу большую скрытность. Тем не менее, мы кое-что знаем о человеческой природе, ибо опыт долгих столетий — да, веков — многому нас научил. И мы знаем: пока науке ещё есть чему учиться, а тень религиозного догматизма омрачает сердца многих людей, бытующие в мире предрассудки придётся преодолевать шаг за шагом, а не стремительным броском. Подобно тому, как седая старина знала более чем одного Сократа, туманное Будущее даст рождение ещё не одному мученику. Освобождённая наука с презрением отвернулась от Коперника — который восстановил теории Аристарха Самосского, утверждавшего, что «Земля вращается вокруг своего центра» — за несколько лет до того, как церковь попыталась принести Галилея в жертву сожжением во имя Библии. Самый талантливый математик при дворе Эдуарда VI, Роберт Рекорд, был заморен голодом в тюрьме своими коллегами, которые насмехались над его «Замком Знания», объявив его открытия «пустыми фантазиями». У. Гилберт Колчестерский, физик и лечащий врач королевы Елизаветы, умер отравленным только потому, что этот истинный основатель экспериментальной науки в Англии имел дерзость предварить Галилея, указав на ошибочное представление Коперника относительно «третьего движения», которым неверно объяснялось сохранение наклона земной оси вращения! Огромная учёность Парацельсов, Агрипп и Ди всегда подвергалась сомнению. Именно наука наложила свою святотатственную руку на великий труд «О магните», «Небесная белая Дева» (акаша), и другие. И именно прослав­ленный «Канцлер Англии и Природы», лорд Верулам-Бэкон, завоевав титул «отца индук­тивной философии», позволил себе говорить о вышеперечисленных великих людях как об «алхимиках фантастической философии».

Всё это старая история, скажете вы. Воистину так, но хроники наших дней не очень существенно отличаются от прежних. Мы должны вспомнить недавние преследования медиумов в Англии, сожжение предполагаемых колдуний и колдунов в Южной Америке, России и Испании, чтобы убедиться, что единственным спасением для истинных знатоков оккультных наук является скептицизм общественности, ведь шарлатаны и фокусники служат естественными щитами «адептов». Гарантией безопасности общества является то, что мы держим в секрете всё страшные виды оружия, которые могли бы использоваться против него и, как уже было сказано, стали бы смертельными в руках злодея и себялюбца.

Я заканчиваю напоминанием вам, что феномены, которых вы так жаждете, всегда сохранялись как награда для тех, кто посвятил свою жизнь служению богине Сарасвати — нашей арийской Исиде. Если бы они отдавались профанам, что осталось бы нашим верным последователям? Многие из ваших предложений вполне обоснованы, и на них будет обращено внимание. Я внимательно прислушивался к беседе, которая происходила в доме мистера Хьюма. С точки зрения экзотерической мудрости его аргументы безукоризненны. Но когда настанет время и ему будет позволено непосредственно увидеть мир эзотеризма с его законами, основанными на математически точном предвидении будущего, на неизбеж­ных результатах причин, которые мы всегда вольны создавать и формировать по своей воле, но неспособны  контролировать их последствия, которые поэтому довлеют над нами, только тогда вы оба поймете, почему непосвящённым наши действия часть должны казаться не­мудрыми, если не откровенно глупыми.

На ваше следующее письмо я не смогу ответить полностью, не посоветовавшись предварительно с теми, кто общается главным образом с европейскими мистиками. Более того, настоящее письмо должно удовлетворить вас по многим пунктам, которые вы лучше сформулировали в последнем письме, но, несомненно, принесёт вам и разочарование. В отношении демонстрации вновь изобретённых и ещё более удивительных феноменов, совершить которые с нашей помощью от неё требуют, вы как человек, хорошо знающий стратегию, должны понять, что мало пользы в завоевании новых позиций до тех пор, пока не закреплены прежние и пока ваши враги не признают ваше право на них. Другими словами, вы наблюдали больше разнообразных феноменов, произведённых для вас и ваших друзей, чем многие неофиты видели за много лет. Вначале известите общественность о феноменах с запиской, чашкой и разных опытах с папиросной бумагой, и пусть она их переварит.[15] Заставьте её задуматься над объяснением. А поскольку, не прибегая к прямому и абсурдному обвинению в обмане, публика никогда не сможет объяснить некоторые из них, а скептики вполне удовлетворены своею нынешней гипотезой относительно демонстрации феномена с брошкой, вы принесёте реальную пользу делу восстановления истины и справедливости в отношении женщины, которую заставили за это страдать. Каким бы он ни был единичным, случай, о котором помещена рецензия в «Пайонире», теряет всякую ценность — он положительно вреден для всех вас: и для вас как редактора газеты, и для любого другого, — если вы простите меня за нечто, подобное совету. Несправедливо по отношению и к вам, и к ней, что поскольку число очевидцев покажется недостаточным, чтобы гарантировать внимание общества, свидетельство ваше и вашей жены ничего не будут стоить. Было несколько феноменов, которые совместно усиливают вашу роль как правдивого и разумного свидетеля, и каждый из них дает вам дополнительное право утверждать то, что вы знаете. Это накладывает на вас священную обязанность просвещать публику, готовить её к грядущим возможностям, постепенно открывая глаза людей для восприятия истины. Эта благоприятная возможность не должна упускаться из-за недостатка у вас такой же сильной уверенности и в своем праве этого утверждения, какое показывает сэр Доналд Стюарт. Один хорошо известный людям свидетель стоит десятка неизвестных; а если кто и известен в Индии своей честностью, так это — редактор «Пайонира». Помните, что при мнимом вознесении пред­положительно присутствовала лишь одна истеричная женщина и что этот феномен никогда не подтверждался повторениями. Однако, уже около 2000 лет бесчис­ленные миллиарды строят свою веру на свидетельстве одной этой женщины, а она не была слишком заслу­живающей доверия.

ПЫТАЙТЕСЬ, но вначале поработайте над имеющимся у вас материалом, и тогда мы будем первыми, кто поможет вам получить дальнейшие доказательства. До тех пор, поверьте мне, остаюсь всегда вашим искренним другом.

Кут Хуми Лал Сингх

Письмо № 2                              (ML-2) 19 октября 1880 г.

Первое письмо, полученное от махатмы, было написано из тибетского монастыря Толинг, сравнительно недалеко от границы. Когда было написано (или осаждено) второе, махатма покинул этот монастырь и был где-то в кашмирской долине, направляясь посовещаться с Махачоханом по поводу письма, полученного от А.О Хьюма. Как объяснил Синнетт в «Оккультном мире», (с. 90-91), Хьюм прочитал первое письмо от махатмы, и загоревшись энтузиазмом от возможности такой переписки, решил сам написать К.Х. В этом письме он предложил бросить всё и отправиться в уединение, если бы только он мог быть обучен оккультизму, так чтобы вернувшись в мир, он был в состоянии продемонстрировать его реальность.[16]

Получив первое письмо от махатмы, Синнетт снова ему написал, что европейский ум не столь уж не поддающийся влиянию, как представил его К.Х., изложив некоторые "условия" при которых он готов работать ради дела Учителей. Он также высказал предложение, разработанное им с Хьюмом, что стоит образовать отдельный филиал Теософического общества и назвать его англо-индийским[17] отделением, никак не подчиняющийся Е.П.Б. и Олкотту, а связанный непосредственно с Братством, а махатмы будут давать свои наставления и учения прямо членам этого отделения. Похоже, что Хьюм в своём письме махатме тоже отстаивал это предложение.

Получено в Симле 19 октября 1880 г.

Глубокоуважаемый сэр и брат!

Мы не сможем понять друг друга в нашей переписке, пока вам не станет совершенно ясно, что у оккультной науки свои методы исследования, столь же установившиеся и неукоснительные, как и методы её антитезы — физической науки. Если у последней есть свои правила, так есть и у первой; и тот, кто собирается пересечь границы невидимого мира, сможет предписывать, как это делать, не более, чем путешественник, пытающийся проникнуть во внутренние, подземные убежища благословенной Лхасы, сможет указать путь своему проводнику. Мистерии никогда не были и никогда не будут доступными для широкой публики, по крайней мере, до того желанного дня, когда наша религиозная философия станет всеобщей. Не было такого времени, чтобы тайнами природы владело иначе как лишь едва заметное меньшинство людей, хотя о практической возможности обладания ими свидетельствовали многие. Адепт — это редкий цветок целого поколения исследователей, и чтобы стать им, необходимо повиноваться внутреннему побуждению своей души, невзирая на благоразумные соображения светской науки или мирской мудрости. Вы желаете, чтобы вас ввели в непосредственное общение с одним из нас без посредничества мадам Б. или какого-либо медиума. Ваша идея, как я понимаю, заключается в том, чтобы получать от нас сообщения посредством или писем — как в данном случае, — или слышимых слов, и быть, таким образом, руководимым одним из нас в управлении Обществом, а главным образом в его наставлении. Вы стремитесь ко всему этому и всё же, как вы говорите сами, до сих пор ещё не нашли «достаточных оснований», чтобы хотя бы отказаться от своего образа жизни, прямо враждебного таким видам коммуникации. Это едва ли разумно. Тот, кто захочет высоко поднять знамя мистицизма и провозгласить его приближающееся царство, должен подавать пример другим. Он должен первым изменить свой образ жизни и, считая изучение оккультных тайн высшей ступенью лестницы Знания, должен громко провозгласить его таковым вопреки мнению точной науки и противо­действию общества. «Царство Небесное силою берётся», — говорят христианские мистики. И лишь вооружённой рукой и будучи готовым победить или погибнуть современ­ный мистик может надеяться достичь своей цели.

Моё первое письмо, я надеялся, ответило на большинство вопросов, содержащихся в вашем втором и даже третьем письмах. Выразив там своё мнение, что мир в целом ещё не созрел для слишком потрясающих доказательств оккультного могущества, нам остаётся заниматься только отдельными индивидуальностями, подобно вам стремящимися про­никнуть за завесу материи в мир первопричин; то есть нам надо сейчас обдумать, как быть  лишь с вами и мистером Хьюмом. Этот джентльмен тоже оказал мне большую честь, обратившись ко мне по имени, предложив мне несколько вопросов и изложив условия, при которых он хотел бы серьезно работать для нас. Но, так как ваши побуждения и устремления диаметрально противоположны а, потому поведут и к разным результатам, я должен отвечать каждому из вас по отдельности.

Первое и главное, что нам нужно знать, прежде чем решить, принять или отклонить ваше предложение, это внутренняя мотивация, которая толкает вас искать наших наставлений и в некотором смысле — нашего руководства. Последнее как я понимаю, в любом случае остаётся под вопросом, независимо от всего остального. Теперь, каковы же ваши побуждения? Я постараюсь определить их в общем аспекте, оставляя подробности для дальнейших соображений. Они следующие:

1. Желание получить положительные и бесспорные доказательства того, что такие силы природы, о которых наука ничего не знает, в действи­тельности существуют.

2. Надежда со временем, овладеть ими, — и чем скорее, тем лучше, ибо вы не любите ждать, — и таким образом получить возможность:

а) демонстрировать их существование избранным умам Запада,

б) созерцать будущую жизнь как объективную реальность, построенную на скале Знания, а не веры,

в) и, наконец, самое главное из всех ваших побуждений, хотя и самое оккультное и наиболее скрываемое, — узнать всю правду о наших ложах и о нас самих; получить, короче говоря, положительное заверение, что Братья, о которых все столько слышат, но не видят их, — реальные существа, а не вымысел больного, галлюцинирующего мозга. Такими, если рассматривать их в лучшем свете, представляются нам ваши мотивы при обращении ко мне. И в том же духе я отвечаю на них, надеясь, что моя искренность не будет истолкована в ложном свете или приписана какому-либо недружелюбию.

По нашему мнению, эти побуждения, которые со светской точки зрения могут показаться искренними и достойными серьёзного рассмотрения, являются эгоистичными. (Вы должны извинить меня за то, что может вам показаться резкостью, если ваше желание действительно, как вы и заявляете, состоит в том, чтобы узнать правду и получать наставления от нас, принадлежащих миру, совершенно отличному от вашего). Они  эгоистичны, ибо вы должны быть в курсе, что главная цель Теософического Общества — не столько удовлетворять устремления отдельных людей, сколько служить своим ближним. А термин «эгоисти­ческий», который может резать вам ухо, имеет для нас особое значение, которое не может иметь для вас; поэтому начнём с того, что вы должны понимать его в нашем смысле. Наверное, вы лучше поймете последний, если я скажу, что с нашей точки зрения, высочайшие стремления к благосостоянию человечества окрашиваются эгоизмом, если в уме филантропа присутствует тень желания личной выгоды или наклонность к несправедливости (пусть и бессознательно для себя). Вы всё же всегда вели дискуссии о том, чтобы отставить идею Всеобщего Братства, подвергали сомнению его полезность и советовали преобразовать Т. О. в колледж для специального изучения оккультизма. А это, мой уважаемый и высоко­ценимый друг и брат, никуда не годится!

Разделавшись с «личными мотивами», давайте проанализируем ваши «условия», на которых вы собираетесь помогать нам творить общее благо. В общем эти условия сводятся к следующему: первое — при вашем любезном содействии должно быть организовано независимое Англо-Индийское Теософическое Общество, в управлении которым ни один из наших нынешних представителей не будет иметь голоса; второе — один из нас должен взять это новое образование «под свое покровительство», быть «в свободном и непосредственном общении с его лидерами» и предоставлять им «прямые доказательства, что он действительно обладает тем высшим знанием сил природы и свойствами человеческой души, которые внушат им должное доверие к его руководству». Я процитировал ваши собственные слова во избежание неточностей в определении позиции.

С вашей точки зрения эти условия могут казаться очень разумными, исключающими несогласие; и действительно, большинство ваших соотечественников, если не европейцев, могут разделять это мнение. Что может быть более разумным, скажете вы, нежели просить, чтобы наставник, стремящийся распространить своё знание, и ученик, предлагающий ему сделать это, были бы поставлены лицом к лицу и один предоставил бы другому экспериментальные доказательства того, что его наставления верны? Как человек мира, живущий в нем и в полном согласии с ним, вы, без сомнения, правы! Но людей другого — нашего — мира, неискушённых в вашем образе мыслей, которым бывает очень трудно воспринимать его и следовать ему, едва ли можно порицать, что они не отзываются на ваши предложения столь сердечно, как они, по вашему мнению, того заслуживают. Первое и самое важное из наших возражений заключается в наших Правилах. Да, у нас есть свои школы и наставники, свои неофиты и шабероны (высшие адепты), и для подходящего человека, который стучится, дверь всегда открыта. И мы неизменно приветствуем новоприбывшего; только не мы должны прийти к нему, а он к нам. Более того, пока он не достиг на пути оккультизма той точки, после которой возвращение назад невозможно, и не дал непреложный обет быть с нами, мы никогда — кроме как в случаях крайней необходимости — не посещаем его или не преступаем порога его дома в зримом виде.

Есть ли среди вас кто-нибудь, так сильно жаждущий знания и даруемых им благих сил, чтобы быть готовым покинуть свой мир и войти в наш? Тогда пусть придёт, но он не должен думать о возвращении, пока печать мистерий не замкнула его уста, которые не разомкнутся даже в миг его слабости или неосторожности. Пусть он придет любым способом, как ученик к учителю, и без всяких условий — или пусть ждёт, как приходится делать многим другим, довольствуясь теми крохами знания, которые могут упасть на его пути.

Предположим, вы собираетесь так прийти, как уже пришла г-жа. Б. и придёт м-р О[лкотт], двое ваших соотечественников. Предположим, вы собираетесь оставить всё ради истины; годами трудиться, карабкаясь вверх, по тяжёлой крутой тропе, не пасуя перед препятствиями, оставаясь непоколебимым перед любым искушением; собираетесь верно хранить в своём сердце доверенные вам — в качестве испытания — тайны; трудитесь со всей своей энергией и бескорыстием, распространяя истину и побуждая людей к правильному мышлению и правильной жизни, — сочли бы вы справедливым, если бы после всех ваших усилий мы предоставили г-же Б. и м-ру О., как «посторонним», те условия, которых вы теперь требуете для себя? Из этих двоих одна уже отдала нам три четверти жизни, другой —  шесть лет самой плодотворной поры своей жизни, и оба будут так трудиться до конца своих дней, хотя всё время своими трудами и приближаясь к заслуженной награде, всё же никогда не требуя её и не ропща при разочарованиях. Да и если бы они делали значительно меньше, чем делают, не стало бы вопиющей несправедливостью игнорировать их, как вы предлагаете, в важной области теософических усилий? Среди наших пороков нет неблагодарности, и мы не воображаем, что вы стали бы её нам рекомендовать...

Ни у кого из них нет ни малейшего желания вмешиваться в руководство планируемого Англо-Индийского Отделения или командовать его работниками. Но это новое общество, если оно вообще образуется, должно быть (пусть и нося собственное название) фактически филиалом основного общества, каким является Британское Теософическое Общество в Лондоне, и вносить вклад в его жизненность и полезность, распространяя его ведущую идею Всеобщего Братства и другими практическими способами.

Как бы плохо ни демонстровались феномены, некоторые из них, как вы сами признаёте, бывают совершенно безупречны. «Стуки по столу, когда его никто не трогает» и «звуки колокольчика в воздухе», по вашим словам, всегда рассматриваются как «удовлетво­рительные» и т.д. и т.п. Из этого вы делаете вывод, что хорошие «контрольные феномены» легко можно умножать до бесконечности. Так оно и есть, их можно производить в любом месте, где постоянно имеются нужные нам магнетические и прочие условия и где нам не приходится действовать через посредство ослабленного женского тела, в котором, надо сказать, большую часть времени бушует жизненный ураган. Но каким бы несовершенным ни был наш видимый агент — а нередко она бывает весьма неудовлетворительна и несовершенна, — всё же она — лучшее, что у нас сейчас есть, и её феномены уже почти полсотни лет удивляют и ставят в тупик величайшие умы эпохи. Если мы и невежественны в «журналистском этикете» и не удовлетворяем требованиям физической науки, у нас всё же есть интуиция, касающаяся причин и следствий. Так как вы ничего не написали о тех самых феноменах, которые вы как раз считаете столь убедительными, мы имеем право сделать вывод, что без лучших результатов может быть потрачено много драгоценной энергии. Сам по себе «феномен с брошкой» в глазах мира совершенно бесполезен, и время докажет мою правоту. Ваше доброе намерение совершенно провалилось.

В заключение скажу, что мы готовы продолжать эту переписку, если вышеизложенные взгляды на изучение оккультизма вам подходят. Через описанные тяжёлые испытания прошел каждый из нас, какова бы ни была его страна или раса. А пока, в надежде на лучшее, остаюсь, как всегда, искренне вашим,

Кут Хуми Лал Сингх

Письмо № 3А                      (ML-3А) получено 20 окт. 1880 г.

М-р Синнетт просил какого-нибудь прямого свидетельство оккультных явлений, и ему очень хотелось какого-то непосредственного личного контакта с махатмой К.Х.

Я видел К. Х. в астральной форме ночью 19 октября 1880 г.. Проснувшись на миг, но сразу же снова став бессознательным (в теле), но сознательным вне тела, в смежной гардеробной, я увидел другого из Братьев, которого Олкотт впоследствии определил как Сераписа — «младшего из чоханов».

Записка, касающаяся этого видения, появилась на следующее утро, и в этот день, 20-го числа, мы отправились на пикник, на Проспект Хилл, где и произошел «инцидент с подушкой».[18]

Мой добрый «Брат»!

Во снах и видениях, по крайней мере, если они правильно интерпретированы, едва ли может быть «элемент сомнения»… Я надеюсь доказать вам своё присутствие около вас прошлой ночью при помощи того, что я взял с собой. Ваша жена получит это обратно на холме. Я не держу розовой бумаги для письма, но надеюсь, что скромная белая также сгодится для того, что мне нужно сказать.

Кут Хуми Лал Сингх

Письмо № 3Б                      (ML-3B) 20 октября 1880 г.

Махатма знал, что Синнетты, их гости и некоторые друзья собирались в этот день на пикник на вершине холма, находившегося неподалёку. Прямо перед тем, как туда отправиться туда, Синнетт написал махатме записку и отдал её Блаватской для передачи. Во время пикника, пока компания обедала, Е.П.Б., похоже, стала прислушиваться к чему-то, не слышимому остальными. Затем она им сказала, что Учитель спрашивает, где бы они хотели найти предмет, который он забрал с собой прошлым вечером. Синнетт «В оккультном мире» подчёркивает, что он не говорил Блаватской о том, что произошло прошлым вечером, и о записке, найденной им на столе в прихожей. У него вообще не было с ней об этом никаких разговоров. Более того, она не исчезала с его глаз или с глаз его жены до того, как компания отправилась на пикник. Фактически, она была с Синнеттами в гостиной всё утро, потому что оккультно получила сообщение идти туда и там оставаться. Она поворчала (потому что никогда не колебалась выказывать неудовольствие, когда ей говорили что-то, чего она не понимала), но подчинилась. На пикнике, повторив вопрос махатмы, она не принимала большее участие в разговоре и не делала никаких предложений, какое место они могли бы указать,чтобы найти предмет.

После недолгого размышления Синнетт совершенно спонтанно сказал,что хотел бы найти его внутри подушки, на которую облокотилась одна из дам. В "Оккультном мире" он замечает, что учитывая предыдущий опыт, более естественным выбором было бы спрятать в дереве или в земле, но его взгляд упал на подушку, и ему показалось, что это был бы хороший выбор.

Внезапно миссис Синнетт сказала: "Нет, пусть он будет в моей!" Синнетт осознал, что это отличный выбор, поскольку знал, что подушка всё утро была с ней в гостиной, так что не исчезала из виду.

Затем Блаватская своими методами спросила махатму, подойдёт ли это, и получила утвердительный ответ. Так стало видно, что была полная свобода выбора и ничто не было спланировано заранее.

Пэйшнс Синнетт сказали собственноручно поместить подушку под плед, который у неё был. Примерно через минуту Блаватская сказала, что подушку можно открывать. Она не была вблизи неё и никак её не касалась.

Открыть подушку оказалось делом непростым. У Синнетта был с собой перочинный ножик, и это получилось не сразу, поскольку подушка была тщательно зашита со всех сторон и приходилось перерезать стежок за стежком. Когда одну из сторон обшивки удалось распороть, оказалось, что там была ещё одна оболочка, собственно набитая перьями. Все её края тоже были зашиты.

Наконец подушку открыли, и Пэйшнс стала искать в перьях. Первое что, она нашла, это была небольшая треугольная записка, написанная знакомым почерком махатмы (Письмо № 3B [ML-3B]). Пока Синнетт её читал, она продолжала дальше искать в перьях и обнаружила брошку, упомянутую в записке — тот предмет, который махатма забрал прошлым вечером (называемую брошкой №2, чтобы отличать её от фигурировавшей в более раннем феномене, при котором была возвращена брошка, потерянная миссис Хьюм. См. «Оккультный мир», с. 68-92).

Это была брошка, принадлежавшая Пэйшнс Синнетт; очень старая и знакомая. Обычно она оставляла её на своём туалетном столике, когда не носила. Достаточно интересно, что на ней теперь были инициалы махатмы.

Упоминание "затруднения, о котором вы говорили вчера вечером", указывает, что в махатма слышал разговор за обеденным столом, в котором Синнетт выразил озабоченность тем, как он будет обмениваться с ним письмами, когда Блаватская покинет Симлу.

Мой «дорогой брат»!

Брошка №2 помещена в столь странное место просто для того, чтобы показать вам, как легко создаются настоящие феномены и как ещё легче усомниться в их подлинности. Думайте об этом что хотите, можете даже приписать мне сообщников.

Затруднение, о котором вы говорили прошлой ночью относительно нашей переписки, я постараюсь устранить. Один из наших учеников в скором времени посетит Лахор и Северо-западные провинции, и вам будет послан адрес, которым вы сможете пользоваться всегда, если вы действительно не предпочтёте переписываться через подушки. Обратите внимание, что настоящее письмо помечено, как отправленное не из «Ложи», а из Кашмирской долины.

Ваш, более чем когда-либо, Кут Хуми Лал Сингх

Письмо № 3В                      (ML-3C) 20 октября 1880 г.

Перед уходом с пикника Синнетт написал махатме несколько строк благодарности и отдал записку Блаватской. Она с его женой пошли дальше вперёд, так что он не знал, когда и что она с ней сделала. Он всё ещё был немного разочарован тем, что махатма не ответил на его записку, написанную перед тем, как компания отправилась на пикник. Однако вечером когда Синнетты и их гости уселись обедать, Синнет развернул свою салфетку, и оттуда выпало письмо №3В. Упоминание в нём того, что он был разочарован, конечно, указывает, на предыдущую записку, и К.Х. объясняет, почему отвечать на неё не было необходимости. «Влюбчивым майором», о котором упомянуто в конце записки, был майор Филипп Д. Хендерсон. Он присутствовал во время феномена с чашкой и блюдцем и помог выкопать их из земли. Он в тот день вступил в Т.О., и его членский доплом был феноменально произведён прямо на месте. Однако на следующий день он стал подозревать и вышел из него, а после присоединился к критикам Е.П.Б.

Еще несколько слов о том: зачем вам чувствовать себя огорчённым, если вы не получили прямого ответа на свою последнюю записку? Она была получена у меня в комнате полминуты спустя после того, как токи для производства подушечной почты были созданы и пошли в полную силу. И если бы я заверил вас, что человеку с вашим характером нечего бояться быть одураченным, не было бы необходимости в ответе. Об одной услуге я определенно вас попрошу, а именно: после того, как вы — единственный, кому вообще что-то обещалось — будете удовлетворены, постарайтесь вывести из заблуждения влюбчивого майора и показать ему его огромное безрассудство и неправоту.

С искренним уважением, Кут Хуми Лал Сингх

Письмо № 4                         (ML-143) 27 октября 1880 г.

 Это очень короткое письмо и одно из немногих здесь, где показаны обе стороны переписки. Олкотт и Блаватская 21 октября уехали из Симлы в Амритсар, совершая поездку по северо-западной Индии. Синнетты вернулись в Аллахабад, где жили постоянно, 24 октября.

Проверочный феномен с подушкой показался Синнетту столь совершенным, что прежде чем уехать из Симлы, он написал махатме короткую записку, спрашивая, хотел бы он, чтобы эта история была описана в "Пайонире". Ответ был получен после возвращения Синнеттов в Аллахабад.

Махатма одобрил публикацию истории, «рассказывающей о нашей подруге, с которой так несправедливо обошлись» (Е.П.Б.) и встретившейся с таким враждебным критицизмом, последо­вавшим за публикацией истории о первой брошке, а также в результате ещё одного инцидента, где проявилось чрезмерное рвение Олкотта, о чём будет рассказано ниже.

В "Оккультном мире" Синнетт говорит, что люди наводнили прессу своими "простецкими" комментариями (как он выражается, имея в виду, очевидно, глупыми), ибо некоторые из них были смехотворно притянутыми за уши; он упоминает несколько таких, никак собственно не относящихся к "инциденту с подушкой".

Хотите ли вы, чтобы феномен с подушкой был описан в газете? Я охотно последую вашему совету.

Всегда Ваш,

А.П. Синнетт

Конечно, это было бы лучше всего, и лично я был бы Вам искренне благодарен за нашу подругу, с которой так плохо обошлись. Вы вольны упомянуть моё имя, если это вам хоть как-то поможет.

Кут Хуми Лал Сингх

Письмо № 5                                  (ML-4) 3 ноября 1880 г.

Олкотт думал, что Синнетт должен незамедлительно опубликовать сообщения обо всех феноменах в Симле в "Пайонире". Когда этого не произошло, он написал статью под названием "День с мадам Блаватской", в которой описал некоторые из них. В ней он упомянул имена некоторых известных англичан, присутствовавших при этом. Он отправил эту историю в Бомбей Дамодару Маваланкару, который заведовал штаб-квартирой в отсутствие основателей, чтобы размножить и распространить среди местных членов Теософического Общества.

К сожалению, "Таймс оф Индия" как-то заполучила экземпляр и напечатала его вместе с некоторыми оскорбительными комментариями. Дамодар написал протест, который "Таймс" отказалась публиковать. Однако "Бомбей газетт" опубликовала острую отповедь, написанную Блаватской.

Персоны, чьи имена Олкотт упомянул в своей статье, были обескуражены — им была неприятна такая публичность, и всё это прилетело бумерангом к Блаватской. Она впала в неистовство и стала взывать о помощи к махатме К.Х. Она и полковник были тогда в Амритсаре

В то время махатма находился в путешествии — он в физическом теле возвращался через Ладак от Махачохана, с которым ему нужно было посоветоваться относительно развития событий, упомянутых в первом абзаце письма №5, а также о письме, полученном им от Хьюма. Когда он услышал отчаянный зов Блаватской о помощи, он решил изменить свой маршрут и отправился повидаться с ней.

Тем временем прежде, чем покинуть Симлу, Синнетт отправил Блаватской, находившейся тогда в Амритсаре, заказное письмо, чтобы та переправила его махатме К.Х. (Это было добавлением к короткой записке об "инциденте с подушкой", хронологически это письмо №4).

Блаватская получила это заказное письмо 27 октября и отправила его оккультными средствами К.Х. сразу же, как только его получила; время получения было зарегистрировано почтой — 14 ч. Махатма К.Х. был тогда в поезде и как раз ехал встретиться с ней.

Он получил письмо в 14:05 недалеко от Равалпинди (сейчас это Пакистан). На следующей станции (Джейлэм) он сошел с поезда, пошёл на телеграф и отправил Синнетту телеграмму, в которой подтвердил получение, дата которой, естественно, была отмечена и зарегистрирована работником телеграфа.

Учитель также проинструктировал Блаватскую вернуть Синнетту конверт, в котором было получено письмо, на котором были указаны дата и время регистрации. Поначалу Синнетт не понимал, зачем нужно было сохранять этот старый конверт, но он это сделал, а позже увидел связь: дата и время телеграммы показывали, что это письмо не могло дойти иными методами, кроме как оккультными. Позже махатма попросил Синнетта сделать рукописную копию этой телеграммы, и теперь она в Британском Музее вместе с письмами махатм. Так Синнетту дали понять, что Блаватская смогла очень быстро передать его письмо на несколько сотен километров.

Так, по-видимому, махатма хотел дать Синнетту ещё одно доказательство своего существования и некоторое — своих способностей. Весь этот случай — одно из самых убедительных свидетельств во всей литературе.

Вероятно, получено 5 ноября

Мадам и полковник О. прибыли к нам в Аллахабад 1 декабря 1880 г. Полк. О. поехал в Бенарес третьего числа, мадам присоединилась к нему одиннадцатого. Оба вернулись в Аллахабад двадцатого и оставались там до двадцать восьмого.

Амрита Сарас[19], 29 окт.

Мой дорогой брат!        

Я, конечно, не могу возражать против стиля, который вы любезно приняли, обращаясь ко мне по имени, так как это, по вашим словам, результат вашего личного ко мне уважения, которое даже больше, нежели я успел заслужить. Условности утомлённого мира вне наших уединённых «ашрамов» нас всегда мало интересуют, и менее всего теперь, когда мы ищем людей, а не церемониймейстеров, ищем преданности, а не соблюдения внешней формы. Всё более и более утверждается мертвый формализм, и я действительно счастлив, что нашёл столь неожиданного союзника в тех кругах, где до сих пор их было не слишком много, — в высокообразованных классах английского общества. Над нами, в некотором роде, навис кризис, с которым теперь придётся справляться. Можно сказать, два кризиса: один — в Обществе, другой — в Тибете. Ибо, доверительно говоря, Россия постепенно накапли­вает силы для вторжения в эту страну под предлогом китайской войны. Если ей это не удастся, это будет благодаря нам, и этим мы заслужим по меньшей мере вашу благодарность. Как видите, у нас есть дела поважнее, чем думать о небольших обществах; всё же Теософическим Обществом не следует пренебрегать. Это дело приобрело импульс, который без правильного направления может привести к очень нехорошим последствиям. Припом­ните лавины в ваших любимых Альпах, о которых вы часто думаете, и вспомните, что вначале их масса мала и набранный ими момент невелик. Избитое сравнение, скажете вы, но я не могу придумать лучшей иллюстрации, когда окидываю взглядом постепенное накопление пустячных событий, перерастающее в угрожающий рок для Теософического Общества. Эта картина невольно возникла передо мною на днях, когда я спускался по ущельям Кунь-Луня (вы называете его Каракорумом) и увидел, как сошла лавина. Я лично посещал нашего руководителя для передачи важного предложения мистера Хьюма и по пути домой направлялся в Ладак. Какие ещё умозрения могут последовать дальше, я не могу сказать. Но как только я воспользовался поразительной тишиной, которая обычно следует за таким катаклизмом, чтобы составить более ясное представление о нынешней ситуации и настроениях «мистиков» Симлы, как был грубо возвращен в чувства. Знакомый голос, столь пронзительный, как приписываемый павлину Сарасвати (который, если верить преданию, отпугнул царя нагов), прокричал по токам: «Олкотт опять поднял на ноги самого дьявола!.. Англичане сходят с ума... Кут Хуми, приди скорей и помоги мне!» — и в своем возбуждении она забыла, что говорит по-английски. Должен сказать, что телеграммы «Старушки» бьют, как камни из катапульты!

Что я мог сделать, как не прийти? Доказывать что-то через пространство человеку, находящемуся в полном отчаянии, в состоянии морального хаоса, было бесполезно. Потому я решил оставить своё многолетнее уединение и провести некоторое время с нею, чтобы утешить её, как могу. Но наш друг не тот, кто мог бы побудить её ум соблюдать философскую отрешённость Марка Аврелия. Судьбами не начертано, что она могла бы сказать: «Царственное величие в том, чтобы делать добро, когда о тебе говорят гадости»... Я приехал на несколько дней, но теперь нахожу, что и сам больше не могу выносить удушающего магнетизма даже собственных соотечественников. Я видел некоторых из наших старых гордых сикхов пьяными и пошатывающимися на мраморных полах своих священных храмов. Я слышал, как говорящий по-английски вакиль[20] поносит йога-видью и теософию как заблуждение и ложь, заявляя, что английская наука освободила их от таких «унизительных суеверий»; он говорил, что утверждать, что грязные йоги и саньяси что-то знают о тайнах природы или что какой-либо живой человек может или когда-либо мог произвести какой-либо феномен, это оскорблять Индию! Завтра же я отправляюсь домой.

Весьма возможно, что доставка этого письма задержится на несколько дней по причинам, не представляющим для вас интереса. Пока что я, однако, протелеграфировал вам свою благодарность за ваше любезное согласие с моими пожеланиями в делах, на которые вы намекнули в своём письме от 24-го числа этого месяца. Я с удовольствием замечаю, что вы не преминули выставить меня перед миром как возможного «сообщника». Это доводит наше число до десяти,[21] я полагаю? Но должен сказать, что ваше обещание было хорошо и честно выполнено. Полученное в Амритсаре 27-го числа этого месяца, в два часа пополудни, ваше письмо оказалось у меня пять минут спустя, когда я был примерно в тридцати милях за Равалпинди; уведомление было вам протелеграфировано из Джейлэма в четыре часа того же дня. Наши способы ускоренной доставки и быстрой связи, как видите, не могут презираться западным миром или даже скептическими арийскими англоговорящими вакилями.

Я не мог бы требовать от своего союзника более беспристрастного состояния ума, чем то, которое начинает устанавливаться у вас. Мой брат, вы уже в значительной степени изменили своё отношение к нам. Что же может помешать нам когда-нибудь достичь совершенного взаимопонимания?!

Предложение мистера Хьюма было должным образом и тщательно рассмотрено. Он, несомненно, известит вас о результатах, высказанных в моём письме к нему. Отнесётся ли он к «нашему образу действий» так же справедливо, как вы, это другой вопрос. Наш Маха (Главный) разрешил мне переписываться с вами обоими и даже, если будет учреждено Англо-Индийское Отделение, когда-нибудь вступить в личный контакт с ним. Теперь всё зависит всецело от вас. Большего я вам сказать не могу. Вы совершенно правы, что положение наших друзей в мире индийских англичан вследствие посещения Симлы существенно улучшилось; правда и то, что — хотя ваша скромность не позволяет вам это сказать — за это мы, главным образом, обязаны вам. Но, если оставить в стороне неудачные инциденты с бомбейскими публикациями, добиться большего, чем, в лучшем случае, благосклонного нейтралитета вашего народа по отношению к нашему, невозможно. Настолько ничтожны точки контакта между представляемыми ими цивилизациями, что они, надо сказать, не могут соприкоснуться. И не соприкоснутся, кроме как для тех немногих — можно ли сказать чудаков? — которые, подобно вам, смелее мечтают о лучшем, чем остальные, и пробуждая мысли, своей восхитительной отвагой сближают обе цивилизации. Не приходило ли вам в голову, что на обе бомбейские публикации могли если не повлиять, то, по крайней мере, не помешать им те, кто мог бы это сделать, ибо видели необходимость в подобном возбуждении, преследуя две цели: отвлечь внимание от взрывного случая с брошкой и, возможно, испытать силу вашей личной заинтересованности в оккультизме и теософии? Я не говорю, что это так и было; а только спрашиваю, не приходила ли вам в голову такая мысль? Я уже постарался, чтобы вас поставили в известность, что, если бы подробности из украденного письма были бы прежде помещены в «Пайонире» — в гораздо более соответствующем месте, где ими распорядились бы с большей пользой, — то этот документ уже не стоило красть для «Таймс оф Индия», и поэтому никакие имена в печати не появились бы.

Полковник Олкотт, несомненно, «несвоевременен[22] в плане своих чувств к английскому народу» обоих классов, тем не менее, он более своевременен для нас, чем эти оба. Ему мы можем доверять во всех обстоятельствах, и его верное служение нам обеспечено и при удаче, и при неудаче. Мой дорогой брат, мой голос — эхо бесстрастной справедливости. Где мы ещё найдём такую же преданность? Он тот, кто никогда не ставит [наши указания] под сомнение, а повинуется; тот, кто может сделать бесчисленные ошибки из чрезмерного усердия, но никогда не откажется исправить их даже ценою величайшего самоуничижения; кто рассматривает принесение в жертву своего комфорта и даже жизни как то, чем можно охотно рискнуть, когда в этом есть необходимость; кто будет есть любую пищу или даже обойдется без неё; будет спать на любой кровати, работать в любом месте, брататься с любым изгоем, переносить ради дела любые лишения... Я признаю, что его связь с Англо-Индийским Отделением может быть «злом», поэтому ему придётся иметь к нему не большее отношение, чем к Британскому (Лондонскому Отделению). Его связь с ним будет чисто номинальной и может стать ещё более таковой, если сформулировать ваш Устав более тщательно, чем их, и предоставить вашей организации такую самостоятельность, при которой редко, если вообще когда-либо, понадобится постороннее вмешательство. Но образовать независимое Англо-Индийское Отделение с теми же целями, в общем или в частностях, как и у Основного Общества, и с теми же закулисными руководителями означало бы не только нанести смертельный удар Теософическому Обществу, но и возложить на нас двойной труд и заботу без надежды на малейшую компенсацию. Основное Общество никогда ни в малейшей степени не вмешивалось ни в дела Британского Т.О., ни в дела других отделений, религиозных или философских. Учредив новое Отделение или обеспечив его учреждение, Основное Общество выписывает ему хартию (чего оно сейчас не может сделать без нашей санкции и подписи), после чего удаляется, как вы сказали бы, за кулисы. Его дальнейшие связи с подчинёнными отделениями ограничиваются получением от них квартальных отчётов о своей деятельности и списков новых членов, утверждением исключения отдельных членов — причём только если его об этом попросят как арбитра ввиду того, что Основатели непосредственно связаны с нами —  и т.д. и т.п. Иным образом оно никогда не вмешивается в их дела, за исключением случаев, когда к нему обращаются как к апелляционной инстанции. А так как последнее зависит от вас, то что же мешает вашему Обществу быть фактически самостоятельным?

Мы даже более великодушны, чем вы, британцы, по отношению к нам. Мы не будем вас заставлять или даже просить разрешить индусу, как «постоянному жителю» и члену вашего Общества, отстаивать интересы властей Основного Общества, поскольку декларировали вашу самостоятельность; мы всецело доверяем вашей верности и слову чести. Но если вам сейчас так не нравится идея чисто номинального исполнительного руководства полковника Олкотта — представителя вашей расы, американца, — то вы определенно восстали бы против указаний индуса, чьи привычки и методы соответствуют таковым его народа и чью расу, несмотря на вашу природную добрую волю, вы ещё не научились даже терпеть, а уж тем более, любить или уважать. Хорошенько подумайте, прежде чем просить нашего руко­водства. Наши лучшие, самые учёные и святые адепты произошли из рас «засаленных тибетцев» и пенджабских сингхов[23] — вы знаете, что лев общеизвестен как грязное и неприятное животное, несмотря на свою силу и отвагу. Можно ли надеяться, что вашим добрым соотечественникам легче простить нарушение приличий нашим индусам, чем собственным соплеменникам из Америки? Если мои наблюдения меня не обманывают, то должен сказать, что это сомнительно. Национальные предрассудки не позволяют протереть[24] свои очки. Вы говорите: «Как рады мы были бы, если бы этим руководителем оказались вы», подразумевая вашего недостойного корреспондента. Мой добрый брат, уверены ли вы, что приятное впечатление, которое может у вас сложиться благодаря нашей переписке, не исчезнет, как только вы меня увидите? А кто из наших святых шаберонов удостоился даже того скромного университетского образования и подобия европейских манер, какие есть у меня? Вот пример: я хотел, чтобы мадам Б. выбрала среди двух-трех арийских пенджабцев, изучающих йога-видью и являющихся прирождёнными мистиками, того, кого я, излишне ему не открываясь, мог бы назначить посредником между вами и нами и отправить к вам с рекомендательным письмом, чтобы он поговорил с вами о йоге и её практических результатах. Этот молодой джентльмен, чистый как сама чистота, чьи устремления и мысли относятся к числу наиболее духовных и благородных и кто лишь собственными усилиями способен проникать в области миров вне форм, — этот молодой человек не годится для… гостиной. Объяснив ему, что он мог бы принести своей стране величайшее благо, если бы помог вам организовать филиал английских мистиков, доказав им на практике, к каким чудесным результатам приводит изучение йоги, мадам Б. в осторожных и очень деликатных выражениях попросила его сменить одеяние и тюрбан, прежде чем отправиться в Аллахабад, так как, хотя она и не указала ему причину, они были очень грязны и неопрятны. «Вы должны сказать мистеру Синнетту, — сказала она ему, — что принесли ему письмо от нашего брата К., с которым он переписывается. Но если он спросит вас что-нибудь о нём или о других братьях, ответьте ему просто и правдиво, что вам не позволено распространяться об этом предмете. Говорите о йоге и покажите ему, каких способностей вы достигли». Этот молодой человек, который выразил согласие, позднее написал следующее любопытное письмо: «Мадам, вы, которая проповедуете высшие принципы морали, правдивости и т. д., вы хотите, чтобы я играл роль обманщика. Вы требуете от меня, чтобы я сменил одежду, рискуя дать ложное представление о моей личности и ввести в заблуждение джентльмена, к которому меня посылаете. А что, если он спросит меня, знаком ли я лично с Кутхуми, — должен ли я молчать и позволить ему думать, что я его знаю? Это была бы молчаливая ложь, и, будучи виноват в ней, я был бы отброшен назад в ужасающий вихрь перевоплощений!» Вот иллюстрация трудностей, при которых протекает наша работа. Не будучи в состоянии послать вам неофита до тех пор, пока вы не принесли нам свой обет, нам приходится или отказаться от этой мысли, или направить к вам того, кто в лучшем случае шокирует вас, если сразу не внушит отвращения! Письмо могло быть вручено ему моею собственной рукой; ему бы только пришлось обещать придержать свой язык по делам, о которых он ничего не знает и о которых мог бы нечаянно дать вам неправильное представление. Кроме того, ему пришлось бы выглядеть более опрятно. Опять предрассудки и мёртвая буква. Более тысячи лет, — пишет Мишле, — христианские святые никогда не мылись! Как долго еще наши святые будут страшиться сменить свое одеяние из боязни, что их примут за мармаликов[25] и неофитов из соперничающих, более опрятных сект?

Но эти наши затруднения не должны помешать вам взяться за работу. Полковник О. и мад. Б., по-видимому, хотят принять на себя личную ответственность за вас и за м-ра Хьюма, если вы сами готовы отвечать за верность того, кого ваша партия выберет лидером Англо-Индийского Т.О. Поэтому мы согласны на эту попытку. Дело за вами, и никому не будет позволено вмешиваться, за исключением меня от имени наших Глав, раз вы оказали мне честь, предпочтя меня другим. Но прежде, чем строить дом, составляют план. Предположим, вы бы составили проект устава и будущего управления Англо-Индийским Обществом, как оно вами намечено, и представили его на рассмотрение. Если наши Главы проект одобрят — а они, конечно, не хотят препятствовать вселенскому продвижению вперед или задерживать движение к высшей цели, — то вы сразу получите хартию. Но сначала они должны увидеть план, а я должен просить вас помнить, что новому обществу не будет позволено отрываться от Основного Общества, хотя вы вольны устраивать свои дела по собственному усмотрению, не опасаясь ни малейшего вмешательства со стороны его президента, пока не нарушаете общего Правила. И по этому пункту я отсылаю вас к правилу 9. Вот первое практическое указание, исходящее от цис- и транс-гималайского «пещерного обитателя», которого вы почтили своим доверием.

А теперь о вас лично. Я далек от того, чтобы обескураживать такого устремлённого человека, как вы, воздвижением неодолимых барьеров для вашего прогресса. Мы никогда не сетуем на неизбежное, но стараемся из наихудшего извлечь наибольшую пользу. И хотя мы не толкаем, не тащим в таинственную область оккультной природы тех, у кого на то желания, и никогда не уклоняемся от свободного и бесстрашного выражения своего мнения,  мы всегда готовы помочь тем, кто приходит к нам, даже агностикам, которые занимают отрицательную позицию: «Ничего не знаем, кроме явлений, и ничему другому не верим». Верно, что женатый человек не может стать адептом, однако и без стремления стать раджа-йогом он может приобрести некоторые способности и принести человечеству столько же, а то и больше пользы, оставаясь в пределах своего мира. Поэтому мы не просим резко менять устоявшиеся житейские привычки, прежде чем к вам придёт полная убеждённость в необходимости и преимуществе этого. Вы человек, которого можно предоставить собственному руководству, и притом безо всякого риска. Вы приняли достойное решение — время довершит остальное. К приобретению оккультных знаний есть более, чем один путь. «Много кусочков благовония предназначено для того же алтаря: один упадет в огонь раньше, другой — позже, разница во времени — ничто», — сказал один великий человек, когда его отказались допустить к мистериям и к высшему посвящению в них. В вашем вопросе, —  повторится ли когда-нибудь видение, которое у вас было в ночь накануне пикника? — звучит оттенок жалобы. Мне думается, если бы видения были у вас еженощно, вы скоро перестали бы их ценить. Но есть и гораздо более веская причина уберечь вас от излишка, — это было бы растратой нашей силы. Как только мне или любому из нас можно будет соприкоснуться с вами посредством снов, впечатлений в бодрствовующем состоянии, писем (в подушках или нет) или личных посещений в астральной форме — это будет делаться. Но помните, что Симла на 7000 футов выше, чем Аллахабад, и трудности, которые приходится преодолевать в последнем, огромны. Я воздерживаюсь от того, чтобы вас обнадёживать, и вы ожидали слишком многого, так как, подобно вам, не люблю обещать того, чего я по разным причинам не в состоянии выполнить.

Термин «Всеобщее Братство» — не пустая фраза. Человечество в массе своей предъявляет к нам высочайшие требования, как я пытался объяснить в своем письме м-ру Хьюму, которое вам стоит попрость у него почитать. Это единственное надёжное основание всеобщей нравственности. Если это только мечта, то, по крайней мере, благородная мечта для человечества и цель устремления истинного адепта.

Ваш верный Кут Хуми Лал Сингх

Письмо № 6                    (ML-126) 3 ноября 1880 г.

Фактически, это поскриптум к письму №5 (ML-4). По-видимому, он был на другом листе и оказался отдельно.

P.S. Чрезвычайно трудно организовать пенджабский адрес, через который можно было бы переписываться. И Б.,[26] и я сильно рассчитывали на того молодого человека, чья сентиментальность, как выяснилось, не позволяет ему исполнять полезную функцию посредника. Всё же я не оставлю своих попыток и надеюсь послать вам название почтового отделения в Пенджабе или в Северо-западных провинциях, мимо которого раз или два в месяц будет проходить один из наших друзей[27].

К.Х.

Письмо № 7    (ML-106) Между 3 и 20  ноября 1880 г.

Хочу ответить на ваше письмо подробнее и яснее, поэтому должен попросить вас дать мне ещё пару дней, пока у меня не появится досуг. Нам приходится принимать меры к тому, чтобы надёжно защитить нашу страну и отстоять духовный авторитет нашего Царя-первосвященника.[28] Наверное, никогда после нашествия Александра со своими греческими легионами так много вооруженных европейцев не стояли так близко к нашим границам, как сейчас. Друг мой, похоже, ваши корреспонденты сообщили вам великую новость, но, в лучшем случае, поверхностно — возможно, потому, что сами её не знают. Ничего, всё со временем узнается. Я же, как только у меня появится несколько свободных часов, буду к вашим услугам.

К.Х.

Постарайтесь больше, чем сейчас, верить «старушке». Да, она быстро выходит из себя, но она искренна и делает для вас лучшее, что может.

Письмо № 8                                     (ML-99) 20  ноября 1880 г.

Письма №8 и 9 (ML-99 и ML-98) следует рассматривать вместе. Письмо №8 датировано 20 ноября 1880 г., но не было передано махатме как минимум до 1 декабря. Письмо №9 было получено 1 декабря 1880 г. или вскоре после того, вместе с письмом №8, когда оно было передано к К.Х. Письмо №8 было от Хьюма к махатме, №9 было ответом на это письмо, но было направлялено скорее к Синнетту, чем к Хьюму.

Это может сбивать с толку. В «Оккультном мире» Синнетт упоминает, что Хьюм написал длинный ответ на первое письмо махатмы к нему, а затем и дополнительное письмо к К.Х., которое пререслал Синнетту с просьбой прочитать его, запечатать и послать или дать Блаватской для передачи, поскольку её в скором времени ждали в Аллахабаде. Письмо №8 и является этим дополнительным письмом.

Симла. 20.11.80

Мой дорогой Кут Хуми!

Я послал Синнетту ваше письмо ко мне, а он любезно прислал ваше письмо ему, и я хочу сделать несколько замечаний по этому поводу — не для того, чтобы придираться, а потому что очень хочу, чтобы вы меня поняли. Весьма возможно, что это моё самомнение, но так это или нет, у меня сложилась глубокая убеждённость, что я мог бы работать эффективнее, если бы только видел свой путь, и для меня невыносима мысль, что вы отказываетесь от меня при любом недоразумении по поводу моих взглядов. И всё же каждое ваше письмо показывает мне, что вы не понимаете, что я думаю и чувствую. Чтобы объяснить это, я осмеливаюсь набросать несколько комментариев по поводу вашего письма Синнетту.

Вы говорите, что если России не удастся захватить Тибет, то из-за вас и, по крайней мере, в этом вы заслужите нашу благодарность — я не согласен с этим в том смысле, в каком вы это подразумеваете (1).[29] Если бы я думал, что Россия в целом управляла бы Тибетом и Индией так, что их обитатели станут счастливее, чем при ныне существующих правительствах, я бы сам приветствовал это и трудился бы, чтобы её приход состоялся. Но, насколько я могу судить, российское правительство представляет собою коррумпированный деспотизм, враждебный индивидуальной свободе деятельности и потому — истинному прогрессу... и т. д.

Затем о вакиле, говорящем по-английски. Разве это его стоит винить? Вы и ваши собратья никогда не учили его, что в йога-видье что-то есть. Единственные люди, которые позаботились об его образовании, научили его материализму, теперь он вам противен, а кто в этом виноват?.. Может быть, я сужу, как посторонний, но мне действительно кажется, что та непроницаемая завеса секретности, которою вы окружили себя, те огромные трудности, которыми вы сопровождаете получение от вас духовных знаний, и есть главная причина оголтелого материализма, который вы так порицаете… Ведь только у вас есть средства внушать обычным людям подобного рода убеждения, но, по-видимому, будучи связаны древними правилами, далеко не ревностно распространяете это знание, окутываете его таким плотным облаком тайны, что большинство людей, естественно, не верят в его существование... Не может быть никакого оправдания тому, что вы не даёте миру в ясном изложении самые важные моменты вашей философии, сопровождая учение рядом демонстраций, чтобы обеспечить внимание всех непредубеждённых умов. Что вы колеблетесь и опасаетесь поспешной передачи человечеству великих сил, которыми, по всей вероятности, будут злоупотреблять, это я вполне понимаю, но это никоим образом не оправдывает вашего категорического отказа демонстрировать результаты своих психических исследований, сопровождаемые феноменами, достаточно ясными и часто повторяемыми, чтобы доказать, что вы на самом деле знаете больше о предметах, с которыми имеете дело, чем знает о них западная наука (2)...

Возможно, вы на это возразите — «а как насчёт дела Слэйда?»[30] — но не забудьте, что он брал деньги за то, что делал, зарабатывая этим на жизнь. Совершенно иным было бы положение человека, который вызвался бы бесплатно, явно жертвуя своим временем, удобствами и комфортом, учить тому, что он считает нужным человечеству. Сначала, несомненно, все скажут, что этот человек сумасшедший или обманщик, но затем, когда феномены за феноменами будут всё повторяться и повторяться, им придётся признать, что в этом что-то есть, и в течение трех лет все передовые умы в любой цивилизованной стране обратят внимание на этот вопрос, и появятся десятки тысяч устремлённых исследователей, десять процентов из которых могут оказаться полезными работниками, а один из тысячи, возможно, разовьёт в себе необходимые способности, чтобы стать в конце концов адептом. Если вы пожелаете воздействовать на умы индийцев через европейский ум, то следует поступить именно таким образом. Разумеется, я говорю, заранее прося исправить возможные неточности, вызванные незнанием условий, возможностей и т. д. Но во всяком случае, за это незнание меня нельзя порицать (3)...

Теперь перейдём к высказыванию: «Не приходило ли вам в голову, что на обе бомбейские публикации могли если не повлиять, то, по крайней мере, не помешать им те, кто мог бы и сделать это, ибо они видели необходимость в подобном возбуждении, преследуя две цели: отвлечь внимание от взрывного случая с брошкой и, возможно, испытать силу вашей личной заинтересованности в оккультизме и теософии? Я не говорю, что это так и было; я только справляюсь, приходила ли вам в голову такая мысль?» Разумеется, это было адресовано Синнетту, но я всё же хочу ответить по-своему. Первым делом хочу спросить: cui bono [кому выгодно] бросание такого намека? Вы должны знать, было это так или нет. Если этого не было, то зачем заставлять нас гадать, когда вы знаете, что этого не было. Но если это было так, то я осмеливаюсь утверждать, что, во-первых, такой идиотский приём, как этот, не может служить испытанием личной заинтересо­ванности кого-либо в чём-либо (существует множество человеческих существ, которые представляют собою только что-то вроде образованных обезьян)… Во-вторых, если Братья умышленно позволили опубликовать те письма, то я могу только сказать, что, с моей точки зрения мирского непосвящённого человека, они совершили досадную ошибку... Так как целью Братьев, несомненно, было заставить уважать Теософическое Общество, то едва ли они могли избрать худший способ, чем опубликование этих глупых писем… Если спросить откровенно: что я думаю относительно разрешения Братьев на эту публикацию, я не могу не ответить: если они его не давали, то думать об этом — напрасная трата времени, если же давали, то, как мне кажется, они поступили немудро. (4).

Затем идут ваши замечания о полковнике Олкотте. Славный старый Олкотт, которого все, кто его знает, должны любить. Я вполне присоединяюсь ко всему, что вы говорите в его пользу, но не могу не обратить внимания на те слова, в которых вы восхваляете его и главный смысл которых заключается в том, что он никогда не сомневается, а всегда выполняет. Это опять всё та же иезуитская организация, и этот отказ от личного мнения, это самоустранение от своей личной ответственности, это принятие внешних голосов как замены собственной совести на мой взгляд есть грех, причём не средней величины... Более того, чувствую себя обязанным сказать, что... если эта доктрина слепого повиновения является существенной частью вашей системы, то я весьма сомневаюсь, сможет ли духовный свет, который она может принести, компенсировать человечеству потерю личной свободы действия и чувства личной, индивидуальной ответственности, которых она его лишает (5)...

Но если бы имелось в виду, что я когда-нибудь буду получать инструкции делать то или другое, не понимая, почему и для чего, не разбираясь в последствиях, слепо и не задумываясь, то на этом всё для меня и закончилось бы: я не военная машина, а заклятый враг военной организации, друг и сторонник производственно-кооперативной системы, и не присоединюсь ни к какому обществу или организации, которые хотели бы ограничить или контролировать моё право на собственное мнение. При этом я не доктринёр и не собираюсь скакать на принципах как на игрушечной лошадке...

Возвращаясь к Олкотту, я не думаю, что его связь с предлагаемым обществом принесет какое-либо зло...

Во-первых, я ни в коем случае не возразил бы против надзора со стороны старого славного Олкотта, потому что знаю: этот надзор будет только номинальным, так как, если бы он даже пытался устроить иначе, Синнетт и я вполне в состоянии заставить его замолчать, как только он начнёт без надобности вмешиваться. Но ни тот, ни другой из нас не примет его как своего настоящего руководителя (6), поскольку оба знаем, что превосходим его в интеллектуальном отношении. Это грубо, как сказал бы француз, но que voulez-vous [чего вы хотели]? Без полной откровенности не будет и взаимопонимания...

Искренне ваш,

А. O. Хьюм

Письмо № 9                 (ML-98) 1 декабря 1880 г. или позднее

Я отлично это понял. Но как бы искренни ни были эти чувства, они слишком глубоко покрыты толстой коркй самодовольства и эгоистического упрямства, чтобы вызвать во мне что-либо, похожее на сочувствие.[31]

1. Столетиями в Тибете у нас был высоконравственный чистосердечный простодушный народ, лишённый благословения цивилизации и поэтому незапятнанный её пороками. Веками Тибет был последним уголком на планете, не столь испорченным, чтобы препятствовать смешиванию двух атмосфер: физической и духовной. И он хочет, чтобы мы обменяли это на его идеал цивилизации и управления! Это пустое разглагольствование, сильное желание услышать себя дискутирующим и навязать всем свои идеи.

2. Да, мистера Xьюма следовало бы послать от какого-нибудь международного филантропического комитета, как друга гибнущего человечества, учить наших далай-лам мудрости. Почему он сразу не сядет и не составит план для чего-нибудь похожего на идеальное «Государство» Платона, включая новую схему для всего под Солнцем и Луною, — ума не приложу!

3. Действительно, с его стороны очень великодушно — зайти так далеко, чтобы нас поучать. Конечно, это чистая любезность, а не желание возвыситься над всем остальным человечеством. Это его последнее достижение в умственном развитии, которое, будем надеяться, не будет развеяно в прах.

4. АМИНЬ! Мой дорогой друг, вас надо было бы привлечь к ответственности за то, что вы не подали ему блестящей идеи предложить свои услуги в качестве Генерального заведующего школами Тибета, реформатора древних суеверий и спасителя грядущих поколений. Конечно, если бы он это прочёл, он стал бы немедленно доказывать, что я спорю, как «образованная обезьяна».

5. Вы только послушайте, как этот человек болтает о том, о чём ничего не знает. Нет живого человека, который был бы более свободен, чем мы, после того как вышли из стадии ученичества. Понятливыми и послушными, но отнюдь не рабами должны мы быть в то время; иначе, если мы будем проводить время в спорах, мы никогда ничему не научимся.

6. Да кому вообще пришло в голову предложить его в этом качестве? Мой дорогой собрат, неужели вы действительно можете порицать меня за то, что я уклоняюсь от более близких отношений с человеком, вся жизнь которого кажется состоящей из непрестанных споров и обличительной аргументации? Он говорит, что никакой он не доктринёр, между тем как в сущности им и является! Он достоин всякого уважения и даже любви тех, кто хорошо его знает. Но, светила мои, своим нудным дудением о собственных воззрениях он менее чем в 24 часа парализовал бы любого из нас, кому не посчастливилось приблизиться к нему на расстояние мили! Нет, тысячу раз нет! Из таких людей, как он, получаются способные государственные деятели, ораторы и всё, что угодно, — только не адепты. Среди нас нет ни одного такого. Возможно, именно поэтому у нас не ощущалось надобности в доме для сумасшедших. Менее чем в три месяца он довел бы половину нашего тибетского населения до безумия!

На днях в Амбалле я отправил вам письмо по почте. Вижу, вы его ещё не получили.

Всегда ваш с любовью,

Кут Хуми

Письмо № 10                    (ML-5) После 1 декабря 1880 г.

Это первое письмо, адресованное Синнетту, где и само письмо, и подпись выполнены одинаково. Представляется сомнительным, что оно было передано через Блаватскую. Вероятно, у К.Х. в Амбалле был чела, который и оказал ему эту услугу.

Мой дорогой друг!

У меня есть ваше письмо от 19 ноября, извлечённое нашим специальным осмосом из конверта в Мируте, и ваше письмо нашей «старушки» в наполовину пустом заказном конверте, надёжно пересланное в Каунпур, чтобы заставить её выругаться по моему адресу... Но она сейчас слишком слаба, чтобы быть астральным почтальоном. С грустью вижу, что она опять была неточна и ввела вас в заблуждение; но это главным образом моя вина, так как я по нерадивости лишний раз не помассмровал её бедную больную голову теперь, когда она забывает и путает более обычного. Я просил её сказать вам не «отказаться от идеи об Англо-Индийском Отделении, так как из этого ничего не выйдет», а «отказаться от идеи об Англо-Индийском Отделении при сотрудничестве с м-ром Хьюмом, так как из этого ничего не выйдет». Я пришлю вам его ответ на моё письмо и моё последнее послание, и тогда судите сами. После прочтения последнего запечатайте его, пожалуйста, и пошлите ему, просто заявив, что делаете это от моего имени. Пока он сам не спросит, лучше не ставьте его в известность, что вы его письмо читали. Он может им гордиться, но не должен бы.

Мой дорогой, добрый друг, вы не должны держать на меня зла за то, что я ему сказал об англичанах вообще. Они высокомерны. Особенно по отношению к нам, так что мы рассматриваем это как их национальную черту. И вы не должны смешивать ваши личные взгляды, в особенности нынешние, с взглядами ваших соотечественников вообще. Если и найдутся, то мало будет тех (разумеется, с такими исключениями, как вы сами, когда сила устремления заставляет пренебрегать всеми другими соображениями), кто когда-либо согласится иметь «негра» в качестве руководителя или лидера; их окажется не больше, чем современных Дездемон, которые избрали бы современных индийских Отелло. Расовые предрассудки сильны, и даже в свободной Англии нас рассматривают как «низшую расу». И этот самый тон сквозит в вашем замечании о «человеке из народа, непривычного к изысканным манерам» и «иностранце, но джентльмене», причем последнему отдается предпочтение. Так же невероятно, чтобы индус был не способен иметь «изысканные манеры», которых в нём не замечают, будь он хоть двадцать раз «адептом»; и эта самая черта бросается в глаза в критике виконта Эмберли по поводу «нечистокровности Иисуса». Если бы вы перефразировали вашу фразу и сказали «иностранец, но не джентльмен» (по английским понятиям), вы бы не добавляли, как вы сделали, что он считался бы самым подходящим. Исходя из этого, я опять говорю, что большинство наших индийских англичан, среди которых термины «индус» или «азиат» обычно ассоциируются со смутным, но все же актуальным представлением о человеке, употребляющем свои пальцы вместо носового платка и обходящемся без мыла, точно предпочли бы американца «засаленному тибетцу». Но вам не следует трепетать из-за меня. Каждый раз, когда я появляюсь — астрально или физически — перед моим другом А. П. Синнеттом, я не забуду истратить некоторую сумму на квадрат тончайшего китайского шелка, чтобы носить его с собой в кармане моей чога, если не создавать атмосферу сандалового дерева и кашмирских роз. Это самое меньшее, что я мог бы сделать в искупление грехов моих соотечественников. Но затем, вы видите, я только раб своих господ; и если мне позволили удовлетворять мои дружеские чувства к вам и уделять вам внимание индивидуально, мне могут не позволить делать это в той же мере в отношении других. Более того, по правде, я знаю, что мне не разрешено этого делать, и несчастное письмо мистера Хьюма немало этому поспособствовало. В нашем братстве имеется отдельная группа, или секция, которая занимается весьма редкими — время от времени — допущениями в Братство лиц других рас и кровей; это они в течение этого столетия провели через наш порог капитана Ремингтона и двух других англичан. И эти Братья не имеют привычки употреблять цветочные эссенции.

Так что, проба 27-го числа не была проверочным феноменом[32]? Конечно, конечно. Но пытались ли вы достать, как, по вашим словам, вы хотели, рукопный оригинал джейлэмской депеши? Даже если было бы доказано, что наша опустошённая, но переполенная подруга, г-жа Блаватская, является моим multum in parvo [многим в малом], писательницей моих писем и изготовительницей моих посланий, всё же, не будь она вездесущей или не обладая способностью перелетать из Амритсара в Джейлэм, на расстояние более чем в 200 миль, за две минуты, — как могла она написать депешу моим почерком в Джейлэме через неполных два часа после того, как ваше письмо было получено ею в Амритсаре? Вот почему я не пожалел о вашем желании послать за этой депешей, так как, если вы будете её обладателем, никакие «очернители» не будут иметь силы, даже скептическая логика м-ра Хьюма не возьмёт верха.

Конечно, вам кажется, что «безымянное откровение», отзвуки которого теперь раздаются в Англии, гораздо легче подверглось бы нападкам, чем это происходило со стороны «Таймс оф Индия», если были бы раскрыты имена. Но здесь я опять докажу вам вашу неправоту. Если бы вы первым напечатали этот отчёт, «Таймс оф Индия» никогда бы не опубликовала «Один день с мадам Б.»[33], так как этого славного образчика американского «сенсациона­лизма» Олкотт совсем бы не написал. У него бы не было raison d’être [смысла, разумного основания]. Озабоченный тем, чтобы собрать для своего Общества всевозможные доказательства, подкрепляющие фактами наличие оккультных сил в том, что он называет первой секцией, и видя, что вы храните молчание, наш любезный полковник ощущал зуд в руке, пока не вывел всё на свет божий и — погрузил всё во мрак и оцепенение… «Et voici pourquoi nous n’irons plus au bois»[34], как поётся во французской песне.

Вы написали «в тон»[35]? Ну, ну. Я должен просить вас купить мне пару очков в Лондоне. А всё же «несвоевременно» и «не в тон» — одно и то же, по-видимому. Но вам следовало бы воспринять мою старомодную привычку ставить чёрточки над m. Эти палочки полезны, хотя и «не в ногу со временем и не в тон» с современной каллиграфией. Кроме того, учтите, что эти мои письма были не написаны, а отпечатаны, или осаждены, а затем в них были исправлены все ошибки.

Мы не будем сейчас обсуждать, так уж ли ваши цели и намерения отличаются от целей и намерений м-ра Хьюма; но если он быть может и движим «более чистой и широкой филантропией», то манера, с какой он приступает к работе, чтобы достигнуть этой цели, никогда не поведёт его дальше чисто теоретических изысканий в этой теме. Бесполезно теперь пытаться представить его в другом свете. Его письмо, которое вы вскоре будете читать, как я сказал ему самому, — «монумент гордости и неосознанного эгоизма». Он слишком справедлив и высок, чтобы быть виновным в мелком тщеславии, но его гордость восстает, как гордость мифического Люцифера, и вы мне можете поверить, если у меня есть хоть какой-то опыт познания человеческой натуры, говоря, что это и есть натуральный Хьюм. Это не моё поспешное заключение, основанное на каких-то личных чувствах, а решение величайшего из наших ныне живущих адептов — шаберона из Тхан-Ла[36]. Каких бы вопросов он ни касался, его трактовка та же самая — упрямая решительность подогнать всё к заранее составленным заключениям или же смести всё напором ироничной и враждебной критики. Мистер Хьюм очень способный человек и — Хьюм до мозга костей. Вы поймёте, такое состояние ума малопривлекательно для любого из нас, кто хотел бы прийти ему на помощь.

Нет, я никогда не «презираю» и не буду презирать какие-либо «чувства», как бы они ни были противоположны моим собственным принципам, если они выражены так прямо и откровенно, как ваши. Вы можете быть (и оно, несомненно, так и есть) более движимы самомнением, чем широким доброжелательством к человечеству. Все жё, так как вы признаетёсь в этом, не забираясь на ходули филантропии, могу сказать вам откровенно, что у вас гораздо больше шансов узнать довольно много из оккультизма, чем у мистера Хьюма. К тому же я сделаю для вас всё, что могу при данных обстоятельствах, как бы я ни был ограничен в этом новыми указаниями. Я не буду вам указывать отказаться от того или другого, ибо, если бы вы не проявили несомненного присутствия в вас необходимых задатков, это было бы столь же бесполезно, как и жестоко. Но я говорю — ПЫТАЙТЕСЬ. Не отчаивайтесь. Объедините вокруг себя нескольких решительных мужчин и женщин и производите опыты по месмеризму и обычным, так называемым «духовным» явлениям. Если вы будете действовать согласно предписанным методам, вы в конце концов наверняка добьётесь результатов. Кроме этого, я сделаю всё, что могу и... кто знает! Сильная воля творит, а симпатия привлекает даже адептов, чьи законы против тесных контактов с непосвящёнными. Если хотите, я пришлю вам очерк, объясняющий, почему для успешных достижений в оккультных науках в Европе более чем где-либо необходимо Всеобщее Братство, т. е. связь «сродных» сильных магнетических, но все жё различных энергий и полярностей, сконцентрированных вокруг одной доминирующей идеи. То, чего не может достичь один, достигнут объединённые. Конечно, если вы организуете такое объединение, вам придётся примириться с Олкоттом, как главою Основного Общества, следовательно Президентом всех существующих отделений. Но он так же не будет вашим «лидером», как теперь не является лидером Британского Теософического Общества, у которого есть свой президент, свой устав и свои правила. Он вас утвердит, и это всё. В некоторых случаях ему придётся подписать один-два документа и четыре раза в год — отчёты, присылаемые вашим секретарём; однако он не имеет права вмешиваться в ваши административные дела или образ действия до тех пор, пока они не идут против общего устава, и он сам, несомненно, не имеет ни способности, ни желания быть вашим лидером. И конечно, у вас (включая всё общество) помимо президента, избранного вами самими, будет и «квалифицированый профессор оккультизма», чтобы вас наставлять. Но, мой добрый друг, оставьте всякую мысль, что этот «профессор» может в течение ближайших лет явиться в физическом теле учить вас. Я могу прийти к вам лично, если вы меня не оттолкнёте, как это сделал м-ер Хьюм, — но я не могу прийти ко ВСЕМ. Вы можете получить феномены и доказательства, но даже если бы вы впали в прежнюю ошибку и приписали их «духам», мы могли бы только раскрывать вам ваши ошибки путем философских и логических объяснений; ни одному адепту не было бы позволено посещать ваши собрания.

Разумеется, вам следует писать свою книгу. Я не вижу, почему в каком-то случае это было бы неосуществимо. Так или иначе пишите, и я вам окажу помощь, какую только могу. Вам следует сейчас же вступить в переписку с лордом Линдси, и возьмите в качестве темы феномены в Симле и вашу переписку со мной по этому предмету. Он весьма заинтересован во всех таких опытах и, будучи теософом, состоящим в Генеральном Совете, наверняка будет приветствовать ваши инициативы. Основывайтесь на том, что вы принадлежите к Теософическому Обществу, что пользуетесь широкой известностью как редактор «Пайонира» и что, зная, как глубоко он интересуется «духовными» явлениями, вы даёте ему на рассмотрение описание весьма необычных происшествий, имевших место в Симле, с дополнительными подробностями, которые не были опубликованы. Лучших из британских спиритов можно было бы обратить в теософов при должном с ними обращении. Но, кажется, ни доктор Уайлд, ни м-р Мэсси не обладают требуемой силой. Советую вам лично посоветоваться с лордом Линдси о положении теософов в Индии и на родине. Может быть, вы оба могли бы работать вместе: переписка, которую я теперь советую, откроет к этому путь.

Даже если бы мадам Б. можно было «побудить» давать Англо-Индийскому Обществу какие-либо «практические инструкци», боюсь, она слишком долго оставалась вне сокровенного святилища, чтобы смогла принести значительную пользу в практических объяснениях. Однако, хотя это от меня и не зависит, я посмотрю, что могу сделать в этом направлении. Но боюсь, она очень нуждается в нескольких месяцах восстановительного отдыха на ледниках вместе со своим старым Учителем, прежде чем можно будет поручить ей такую трудную задачу. Будьте очень осторожны с нею, если она по дороге домой остановится у вас. Её нервная система ужасно расшатана, и она нуждается во всевозможной заботе.

Может быть, вы будете так любезны, что избавите меня от ненужных хлопот тем, что сообщите мне год, число и час рождения миссис Синнетт?

Всегда искренне ваш, К. Х.

Письмо № 11                 (ML-28) Получено в декабре 1880 г.

Сообщить точную дату написания этого письма невозможно, да и не вполне ясна дата его получения — оно было вложено в письмо №10 (ML-5), полученное Синнеттом где-то после 1 декабря 1880 г. Синнетт указывает под знаком вопроса 1881 г. и замечает: "написано, когда дело уже шло к окончательному разрыву". Это неверно: окончательный разрыв с Хьюмом произошёл заметно позже. Однако легко видеть, как Синнетт сделал это предположение, поскольку в письме №10 К.Х. указывает, что отправляет "последнее послание". Ранее мы предположили, что Синнетт часто не датировал письма, пока не проходило некоторого времени после их получения, и похоже, так было и в этом случае. Ниже на этой странице К.Х. пишет о намерении «уклониться в настоящее время (отметьте это) от всякой дальнейшей переписки». То есть дверь для него не окончательно закрыта.

Как следует из самого письма, это ответ на ответ Хьюма на первое письмо махатмы к нему. Следует помнить, что первое письмо К.Х. к Хьюму не попало в сборник «Письма махатм», но было большой частью опубликовано в «Оккультном мире»[37].

К. Х. – А. О. Хьюму, написано перед окончательным разрывом (1881?)

Мой дорогой сэр!

Если даже из нашей переписки никогда не выйдет никакой иной пользы, кроме как той, что она ещё раз покажет, насколько существенно противоположны два антагонистических элемента — англичане и индусы, — мы обменялись несколькими письмами не зря. Скорее смешаются масло и вода, чем англичанин, каким бы умным, благородным и искренним он ни был, усвоит даже экзотерическую индийскую мысль, не говоря уже о её эзотерическом духе. Это, конечно, вызовет у вас улыбку. Вы скажете: «Я этого и ожидал». Пусть будет так. Но в таком случае это покажет не более, чем проницательность мыслящего человека и наблюдательность того, кто интуитивно предчувствует событие, которое его собственное отношение и должно было вызвать...

Простите, что приходится откровенно и искренне говорить о вашем длинном письме. Хотя его логика убедительна, благородны некоторые идеи, пылки устремления, всё же оно лежит здесь передо мною как само зеркало того духа этого века, против которого мы боролись всю жизнь! В лучшем случае это безуспешная попытка острого ума, натренированного в приёмах экзотерического мира, осветить и дать суждение об образе жизни и мышления тех, кто для него неизвестен, ибо они принадлежат совсем другому миру, чем тот, с которым он имеет дело. Мелкое тщеславие вам несвойственно. Вам смело можно сказать: «Мой дорогой друг, не говоря обо всём этом, бесстрастно исследуйте своё письмо, взвесьте некоторые свои фразы, и вы ими гордиться не будете».

Оцените ли вы когда-нибудь полностью мои мотивы или превратно поймёте истинные причины, заставляющие меня пока уклониться от всякой дальнейшей переписки, я всё же уверен, что когда-нибудь вы признаете, что это ваше последнее письмо, облачённое в наряд благородного смирения и признаний «в слабостях и неспособностях, недостатках и безрассудствах», является, несомненно, совершенно бессознательным для вас самого монументом гордости, громким эхом того высокомерного и властного духа, который скрывается в глубине сердца каждого англичанина. При вашем нынешнем умонастроении весьма возможно, что даже после прочтения этого ответа вы вряд ли усвоите, что не только не поняли, в каком духе моё письмо было написано, но в некоторых моментах даже не ухватили его истинного смысла. Вы были заняты одной-единственной всепоглощающей идеей, и не обнаружив в моём ответном письме прямого ответа на неё, прежде чем подумать и увидеть его общую, а не личную применимость, вы сразу же принялись меня обвинять, что я вам дал камень вместо хлеба, которого вы просили! Не нужно быть «юристом» в этой жизни или в прежних, чтобы констатировать простые факты. Нет надобности «из чёрного делать белое», когда истина так проста и так легко высказана. Моё замечание: «Вы занимаете ту позицию, что пока сведующий в тайных знаниях не станет тратить энергию на ваше зарождающееся общество…» и т. д. — вы отнесли к себе, тогда как это никак не имелось в виду. Это относилось к ожиданиям всех тех, кто мог захотеть присоединиться к Обществу на определённых условиях, оговоренных заранее, на чём упорно настаивали вы сами и мистер Синнетт. Письмо в целом предназначалось для вас двоих, а конкретно это выражение относилось вообще ко всем.

Вы говорите, что я «до некоторой степени неправильно понял вашу позицию» и что я «совершенно неверно истолковал» вас. Это настолько очевидно неверно, что мне будет достаточно процитировать один абзац из вашего письма, чтобы доказать, что это вы совсем «неправильно поняли мою позицию» и «очевидно неверно меня истолковали». Что же другое вы делаете, как не находитесь под ложным впечатлением, когда в стремлении отречься от ваших прежних мечтаний о создании «школы» вы теперь говорите о предполагаемом Англо-Индийском Отделении: «Оно не является моим Обществом... Я понимаю, что вы сами и ваши руководители желают, чтобы Общество было образовано и чтобы я занял в нем один из ведущих постов». На это я ответил, что если и было нашим постоянным желанием основать на Западном континенте среди передовых образованных классов Теософическое Общество в качестве предвестника Всеобщего Братства, то в вашем случае это не так. Мы (Руководители и я) совершенно отвергаем, что таковы были наши надежды (хотя мы могли желать этого) в отношении проектируемого Англо-Индийского Общества. Устремление к братству между нашими расами не встретило ответа, нет! Оно сначала было высмеяно, и, таким образом, мы отказались от него даже до получения первого письма от Синнетта. С его стороны сначала единственно выдвигалась мысль образовать что-то вроде клуба или «школы магии». Это тогда не было нашим «предложением», равно как мы не были «составителями этого проекта». Почему же тогда такие усилия, чтобы показать, что мы неправы? Именно мадам Блаватская, а не мы, выдвинула эту идею, и именно м-р Синнетт её подхватил. Несмотря на её откровенное и честное признание в том, что, не будучи в состоянии ухватить основную идею Теософического Общества о Всемирном Братстве, Синнетт задался целью лишь культивировать изучение оккультных наук, — признание, которое должно было сразу прекратить всякие дальнейшие инициативы с её стороны, она сначала сумела получить согласие, весьма неохотное, я должен сказать, от своего непосредственного Руководителя, а затем моё обещание сотрудничать по мере возможностей. Наконец, через моё посред­ничество она получила согласие нашего высшего Главы, кому я передал первое письмо, которым вы меня удостоили. Но это согласие, прошу запомнить, было получено под одним ясно выраженным и неизменным условием, что это новое Общество должно быть основано как Отделение Всеобщего Братства и что некоторым избранным среди его членов, если они согласны подчиниться нашим условиям вместо того, чтобы диктовать свои, будет тогда разрешено НАЧАТЬ изучение оккультных наук под письменным руководством одного из «Братьев». Но нам никогда и не снилось создание «рассадника магии». Такая организация, как намеченная м-ром Синнеттом и вами, немыслима среди европейцев, и стала почти невозможна даже в Индии, если вы не готовы забраться на высоту 18000-20000 футов, к ледникам Гималаев. Величайшая, а также самая многообещающая из таких школ в Европе весьма знаменательно провалилась около 20 лет назад в Лондоне. Это была тайная школа магии, основанная под названием клуба дюжиной энтузиастов, руководимых отцом лорда Литтона. Он собрал для этой цели наиболее рьяных и предприимчивых, а также наиболее выдающихся учёных по месмеризму и «церемониальной магии», таких как Элифас Леви, Регаццони и копт Зергван-Бей. И все же в пагубной атмосфере Лондона этот «клуб» пришел к преждевременному концу. Я посетил его с полдюжины раз и почувствовал с самого начала, что в нём ничего нет и не могло быть. И в этом тоже причина того, почему Британское Т.О. на деле не прогрессирует ни на шаг. Его члены являются Всемирным Братством только по названию и в лучшем случае тяготеют к квиетизму — полному параличу Души. Они чрезвычайно эгоистичны в своих устремлениях и лишь пожнут плоды собственного эгоизма.

Не мы начали переписку по этому вопросу. Это был мистер Синнетт. Он по собственному побуждению адресовал одному из «Братьев» два длинных письма, даже до того, как мадам Блаватская получила разрешение или обещание от кого-либо из нас отвечать ему. Она даже не знала, кому из нас надо доставить его письмо. Так как её руководитель категорически отказался переписываться, она обратилась ко мне. Движимый уважением к ней, я согласился на то, чтобы она сообщила вам всем мое мистическое тибетское имя, и ответил на письмо вашего друга. Затем пришло ваше письмо, так же неожиданно. Вы даже не знали моего имени! Но ваше первое письмо было таким искренним, дух его так обещающ, возможности, открываемые этим письмом для служения общему благу, казались такими великими, что если я после его прочтения и не воскликнул «эврика!» и не забросил сразу свой диогенов фонарь в кусты, то только потому, что слишком хорошо знал человеческую и, простите меня, западную натуру. Тем не менее, будучи не в силах недооценивать важность этого письма, я отнёс его нашему почтенному Главе. Однако всё, что я мог от него получить, было разрешение на временную переписку с тем, чтобы дать вам полностью высказаться, выяснив ваши намерения прежде, чем давать определённые обещания. Мы не боги, и даже они, наши главы, — они надеются. Бездонна, неизмерима человеческая натура, и ваша, пожалуй, более такова, чем у других известных мне людей. Ваше последнее письмо явилось, несомненно, если и не целым откровением, то по меньшей мере очень ценным добавлением к моему запасу наблюдений над западными характерами, особенно характерами современных высокоинтектуальных англосаксов. Но оно действительно явилось бы откровением для мадам Блаватской, которая не видела его (и по различным причинам лучше бы и не видела), ибо это могло бы в значительной степени сбить её самонадеянность и веру в собственную наблюдательность.

Я бы мог, между прочим, доказать ей, что она настолько же ошибалась в том, как относится к этому м-р Синнетт, насколько ошиблась в вас. И притом я, в отличие от неё никогда не имевший чести быть лично знакомым с вами, понимал вас гораздо лучше, чем она. Я заранее предсказал ей ваше письмо. Вместо того, чтобы обойтись совсем без Общества, она предпочла сначала создать Общество на любых условиях с тем, чтобы потом попытать в нём удачу. Я предупредил её, что вы не такой человек, чтобы подчиниться каким-либо условиям, кроме своих собственных, и что вы не сделаете ни шага к тому, чтобы основать организацию, как бы велика и благородна она ни была, если вначале не получите доказательства, которые даются нами только тем, кто в течение многолетних испытаний оказался вполне заслуживающим доверия. Она восставала против моей точки зрения и уверяла, что, если я дам вам одно безупречное доказательство оккультных сил, вы будете удовлетворены, тогда как Синнетт не будет. И теперь, когда вы оба получили такие доказательства, каковы же результаты? В то время как м-р Синнетт верит в реальность оккультных сил и никогда в этом не раскается, вы позволили своему уму постепенно наполниться отвратительными сомнениями и наиболее оскорбительными подозрениями. Если вы будете так любезны, что припомните мою первую краткую записку из Джейлэма, вы поймете, что я тогда подразумевал, говоря, что вы найдёте свой ум отравленным. Вы меня тогда неправильно поняли, как и всегда впоследствии, ибо в этой записке я имел в виду не письмо п-ка Олкотта в бомбейской газете, а ваше собственное состояние ума. Был ли я неправ? Вы не просто сомневаетесь в отношении «феномена с брошкой», а определённо в него не верите. Вы сказали мадам Блаватской, что она, возможно, из тех, кто считает, что хорошая цель оправдывает плохие средства, но вместо того, чтобы обрушить на нее всё презрение, которое подобное действие должно вызвать в человеке со столь высокими принципами, как ваши, вы уверяете её в вашей неизменной дружбе. Даже ваше письмо ко мне полно тем же духом подозрения, и вы стараетесь уверить себя, что то, чего вы не простили бы самому себе — преступление обмана, — вы простили бы другому человеку. Мой дорогой сэр, это странные противоречия! После того, как вы оказали мне свою благосклонность серией бесценных нравоучительных рассуждений, советов и проявлений истинно благородных чувств, вы, может быть, разрешите и мне в свою очередь преподнести вам на эту тему идеи смиренного апостола Истины, безвестного индуса. Человек, будучи созданием, родившимся со свободной волей и наделённым разумом, благодаря которому у него возникают понятия о добре и зле, сам по себе не представляет собой нравственного совершенства. Понятие о нравственности вообще прежде всего связано с целью и мотивами и лишь потом — со средствами и образом действия. Отсюда вытекает, что, если мы не называем и никогда не назовём нравственным человека, который, следуя правилу одного знаменитого религиозного деятеля, пускает в ход нехорошие средства ради благих целей, то насколько менее будет иметь право называться нравственным такой человек, который применяет благовидные средства для достижения злой, презренной цели? И в соответствии с вашей логикой, раз вы признаетёсь в таких подозрениях, мадам Блаватская должна быть помещена в первую категорию, а я — во вторую, ибо если вы до некоторой степени оправдываете её из-за отсутствия улик, то в отношении меня у вас нет подобных оправданий, и вы недвусмысленно обвиняете меня в создании системы обмана. Аргумент, употребляемый в моём письме в отношении «одобрения самоуправления», вы оцениваете как «очень низменные мотивы», и к этому добавляете следующее решительное и прямое обвинение: «Вам это Отделение (Англо-Индийское) не нужно для работы... Вам оно нужно только как приманка для вашей туземной братии. Вы знаете, что оно будет поддельным, но будет выглядеть достаточно похоже на настоящее», и т. д. Это прямое открытое обвинение. На меня указано как на виновного в преследовании злой и подлой цели посредством низких, заслуживающих порицания средств, т. е. ложных посулах…

Составляя эти обвинения, не пробовали ли вы остановиться и подумать, что проектируемая организация имела в виду нечто более величественное, благородное и важное, чем только удовлетворение желаний одного-единственного лица, хотя и достойного, а именно в случае успеха способствовать безопасности и благосостоянию целой завоёванной нации, — и возможно, то, что вашей личной гордости кажется «низменными мотивами», в конце концов быть ничем иным, как тщательными поисками средств, которые могли бы стать спасением для целой страны, лишённой доверия и всегда подозреваемой, средств, которые превратили бы завоевателя в защитника! Вы гордитесь тем, что вы не «патриот», а я не горжусь этим, ибо, учась любить свою страну, человек лишь учится больше любить всё человечество. Недостаток того, что вы называете «низкими побуждениями», в 1857 году послужил причиной того, что ваши соотечественники стали расстреливать моих из пушек. Так почему же мне не представить себе, что настоящий филантроп считал бы устремление к лучшему взаимопониманию между правительством и народом Индии очень похвальным, а не низким? Вы говорите: «Всё, что я совершил бы ради знания и философии, на которой оно основано, не сделало бы меня более полезным своему поколению, если это знание не полезно всему человечеству» и т. д. Но когда вам предлагают средства, чтобы делать такое добро, вы отворачиваетесь с пренебрежением и упрекаете нас в «приманках» и «подделках»! Противоречия, содержащиеся в вашем письме, поистине удивительны... А затем вы от всего сердца смеётесь по поводу мысли о «награде» и «одобрении» со стороны своих товарищей. «Награда, которой я ожидаю, — говорите вы, — это заслужить своё собственное одобрение». Одобрение, которое так мало заботится об утвердительном приговоре лучшей части общества, которому высокими идеалами и наиболее сильными побудителями к соревнованию в добре служат свои благородные дела, — такое одобрение мало чем отличается от гордого и высокомерного эгоизма. Это противопоставление СЕБЯ любой критике. «Аprés moi — le déluge!» [«После нас хоть потоп!»], — восклицают французы со своим обычным легкомыслием. «Прежде, чем был Иегова, Я ЕСМЬ!» — говорит Человек, идеал каждого современного интелллектуала-англичанина. Чувствуя удовлетворение при мысли, что я послужил средством к доставлению вам такого веселья, а именно тем, что попросил вас набросать общий план учреждения Англо-Индийского Отделения, я всё же должен опять сказать, что ваш смех был преждевременным, поскольку опять неправильно меня поняли. Если бы я вас просил помочь выработать систему преподавания оккультных наук или план «школы магии», тогда приведённый вами пример о невежественном мальчике, которого попросили составить «сложную задачу о движении одной жидкости внутри другой», мог бы пригодиться. Но в данном случае ваше сравнение не годится, а его ирония никого не задевает, так как моё упоминание этого предмета относилось только к общему плану и внешней администрации проектируемого Общества, но не имело ни малейшего отношения к изучению эзотеризма; оно относилось к Отделению Всеобщего Братства, а не к «школе магии», причём первое является необходимым условием для второго. Вне всякого сомнения, в таких делах, как это, т. е. в организации Англо-Индийского Отделения, которое должно формироваться из англичан и предназначено служить связующим звеном между британцами и туземцами (при условии, что те, кто хочет получить долю тайного знания, являющегося наследием этой страны, должны быть готовы жаловать этих туземцев, по крайней мере, некоторыми привилегиями, в которых им отказано), вы, англичане, гораздо более компетентны в составлении общих планов, чем мы. Вы знаете, какие условия вам приемлемы и какие неприемлемы, чего мы можем не знать. Я у вас просил набросок плана, а вы вообразили, что я добиваюсь вашего содействия в наставлениях по духовным наукам! Весьма несчастливое недоразумение. И всё-таки м-р Синнетт, кажется, понял моё пожелание с первого взгляда.

Похоже, вы демонстрируете плохое знакомство с индийским умом, когда пишете: «Из десяти тысяч туземных умов ни один не готов в такой степени к пониманию и усвоению трансцендентальной истины, как мой». Как бы вы ни могли быть правы, думая, что «среди английских учёных не наберётся и полудюжины таких, чей ум более способен к восприятию этих зачатков (оккультного знания), чем мой (ваш)»; вы всё же ошибаетесь в отношении туземцев. Индийский ум особенно отличается способностью к быстрому и ясному восприятию самых трансцендентальных, самых глубоких метафизических истин. Некоторые из самых необразованных индийцев с первого взгляда ухватят то, что часто ускользает от лучшего западного метафизика. Вы можете превосходить и, несомненно, превосходите нас в любой отрасли физического знания; в духовных же науках мы были, есть и всегда будем вашими УЧИТЕЛЯМИ.

Но разрешите мне вас спросить, что могу я, полуцивилизованный туземец, думать о милосердии, скромности и любезности человека, принадлежащего к вышестоящей расе, —человека, которого я знаю как великодушного, справедливого и в большинстве случаев добросердечного, когда он с плохо скрываемым презрением восклицает: «Если вам нужны слепо бросающиеся вперёд люди, не задумывающиеся о конечных результатах — (а я никогда этого не говорил!), — держитесь за своих Олкоттов, но если вам нужны люди ВЫСШЕГО КЛАССА, чьи мозги будут эффективно работать для вашего дела, помните...», и т. д. Мой дорогой сэр, нам не нужны слепо бросающиеся вперед люди; но не готовы мы и бросать испытанных друзей, которые, скорее, готовы прослыть дураками, чем открыть то, что они узнали, дав торжественной обет никогда этого не раскрывать, если на то не будет разрешения, даже для привлечения людей самого высшего класса. Также мы не особенно озабочены привлечением кого-либо к нашей работе, кроме как по их собственной инициативе. Мы нуждаемся в верных, бескорыстных и бесстрашных душах, которым можно доверять и охотно предоставляем самим себе людей «высшего класса» и даже более высокие интеллекты — пусть сами нащупывают путь к Свету. Такие лишь будут смотреть на нас как на подчинённых.

Думаю, что нескольких этих цитат из вашего письма и моих вызванных ими откровенных ответов достаточно, чтобы показать, как далеки мы от сердечного согласия. Вы проявляете свирепый воинственный дух и желание (простите меня) сражаться с тенями, вызванными вашим собственным воображением. Я имел честь получить от вас три длинных письма, прежде чем еле успел в общих выражениях ответить на первое. Я никогда не отказывался наотрез исполнять ваши пожелания; и до сих пор я не отказывался отечать ни на один из ваших вопросов. Как вы могли знать, что будущее вам готовило, если бы вы подождали хотя бы неделю? Вы приглашаете меня на совещание, казалось бы, только чтобы указать мне недостатки и слабые места нашего образа действий и причины нашего предполагаемого провала в отвращении человечества от путей зла. В своём письме вы без обиняков демонстрируете, что вы начало, середина и конец закона самому себе. Тогда зачем вам вообще беспокоить себя перепиской со мной? Даже то, что вы называете «парфянской стрелой», никогда не предназначалось в качестве таковой. Отнюдь не я, кто не в состоянии достичь абсолютного, стану умалять и недооценивать относительное добро. Ваши «птички», без сомнения, раз вы в этом уверены, совершили много добра на своём пути, и мне, конечно, не снилось кого-либо оскорблять замечанием, что челвечество и его благосостояние является не менее благородным и желательным предметом изучения, чем орнитология. Но я не совсем уверен, что ваше прощальное замечание о том, что мы, в общем, не являемся неуязвимыми, было совершенно свободно от того духа, который воодушевлял отступающих парфян. Как бы то ни было, мы довольны той жизнью, которую ведём, неизвестные и не тревожимые цивилизацией, основывающейся исключительно на интеллекте. Также мы ничуть не тревожимся о возрождении наших древних искусств и высокой цивилизации, ибо они так же, несомненно, в своё время вернутся, и в более высоком состоянии, как вернулись в более высоких формах плезиозавры и мегатерии. Мы имеем слабость верить в постоянно повторяющиеся циклы и надеемся ускорить воскресение того, что минуло. Этому мы не смогли бы помешать, даже если бы хотели. «Новая цивилизация» будет лишь детёнышем старой, и нам остается лишь предоставить вечному закону действовать, чтобы наши мёртвые восстали из могил; всё же мы, несомненно, озабочены, чтобы ускорить наступление этого желательного события. Не бойтесь — хотя, по вашему мнению, мы «суеверно цепляемся за реликты прошлого», — наше знание не исчезнет из поля зрения человека. Оно — «дар богов» и притом самый драгоценный реликт из всех. Держатели священного Света не для того смогли пройти через века, только чтобы оказаться разбившимися на скалах современного скептицизма. Наши рулевые слишком опытные моряки, чтобы давать нам повод опасаться такого бедствия. Мы всегда найдём добровольцев для замены усталых вахтенных, и, как бы ни был плох мир в его нынешнем состоянии переходного периода, всё же он может время от времени снабжать нас несколькими сотрудниками. Вы «не предлагаете дальнейшего движения в этом деле», если мы «не подадим сигналов к дальнейшему»? Мой дорогой сэр, мы исполнили наш долг: мы ответили на ваш призыв и теперь предлагаем не делать дальнейших шагов. Мы, немного изучившие этику Канта, анализировали её довольно тщательно и пришли к заключению, что взгляды даже такого великого мыслителя на эту форму долга (das Sollen) — несмотря на его односторонее утверждение противоложного —ещё не соответствуют полному определению необусловленного абсолютного принципа нравственности, как мы его понимаем. И эта кантовская нота звучит по всему вашему письму. Вы так любите человечество, говорите вы, что откажетесь от самого «Знания», если ваше поколение не сможет им пользоваться. И все жё это филантропическое чувство, кажется, даже не внушает вам милосердия к тем, кого вы рассматриваете как нижестоящих по умственным способностям. Почему? Просто потому, что филантропия, которой вы, западные мыслители, хвалитесь, лишена характера универсальности, то есть никогда не имела надёжного основания в виде универсального нравственного принципа, никогда не поднималась выше теоретических разговоров; и в основном среди вездесущих протестантских проповедников она является только случайным проявлением, но не признанным ЗАКОНОМ. Даже самый поверхностный анализ покажет, что, как и любой другой эмпирический феномен в человеческой натуре, она не может быть принята за абсолютный стандарт нравственной деятельности. По своей эмпирической натуре такого рода филантропия подобна любви, но если она носит характер случайности, исключительности и, как таковая, имеет эгоистичные предпосылки и сродства, то она, несомненно, не способна обогреть своими благодатными лучами всё человечество. Я считаю, что здесь кроется секрет духовного банкротства и бессознательного эгоизма нашего века. И вы, в других отношениях хороший и мудрый человек, бессознательно для самого себя олицетворяете этот дух и неспособны понять наши идеи об Обществе как Всеобщем Братстве, п потому вы и отворачиваетесь от него.

Ваша совесть, говорите вы, восстаёт против того, чтобы быть «подставным лицом, марионеткой для двух или более десятков кукловодов». Что вы о нас знаете, если не можете нас видеть, что вы знаете о наших целях, о нас, о которых не можете судить? — спрашиваете вы. Странные аргументы. И вы действительно полагаете, что «узнали» бы нас или сколько-нибудь проникли в наши «намерения и цели», если бы увидели меня лично? Боюсь, без подобного опыта в прошлом даже ваши природные наблюдательные способности, как бы они ни были остры, оказались более чем бесполезными. Да, мой дорогой сэр, даже наши Бахурупии[38] могут оказаться не под силу самому проницательному политическому резиденту; и ни один из них ещё не был выслежен или опознан, — а их месмерические силы не самого высокого порядка. Какие бы подозрения вы ни питали по поводу подробностей «брошки», в этом деле имеется одна важная черта, которую ваша проницательность уже вам подсказала, — что это можно объяснить только предположением, что некая более сильная воля заставила миссис Хьюм думать именно об этом предмете, а не о другом. И если уж мадам Блаватской, болезненной женщине, приписываются такие силы, то как вы можете вполне быть уверены, что сами не поддадитесь тренированной воле, в десятки раз превышающей её способности? Я мог бы прийти к вам завтра, водвориться в вашем доме, как приглашённый, и целиком владеть вашим умом и телом в течение 24 часов, а вы ни на миг этого не осознали бы. Я могу быть хорошим человеком, но я мог бы быть — почем знать? — и злым, организующим заговоры и глубоко ненавидящим вашу белую расу, ежедневно унижающую мой народ, и отомстить вам, одному из лучших её представителей. Если даже применить силы одного лишь экзотерического месмеризма, то есть той силы, которой могут с одинаковым успехом овладеть как хорошие, так и плохие люди, — и тогда вряд ли бы вы избегли ловушек, расставленных для вас, если человек, которого вы пригласили, оказался бы хорошим месмеризатором, ибо вы являетесь чрезвычайно податливым в этом отношении субъектом с физической точки зрения. «Но моя совесть, но моя интуиция!» — вы можете возражать. В описываемым мной случае помощи от них мало. В подобной ситуации ваша интуиция дала бы вам чувствовать всё, за исключением того, что в действительности происходило бы — на время; что же касается вашей совести — тогда вы, значит, принимаете её определение Кантом? Вы, вероятно, вместе с ним верите, что при любых обстоятельствах и даже при полном отсутствии определённых религиозных вглядов и иногда даже вообще без твёрдых понятий о том, что хорошо и что плохо, ЧЕЛОВЕК всегда имеет верное руководство в своём собственном внутреннем нравственном восприятии в виде совести? Величайшая из ошибок! При всём огромном значении этого морального фактора он имеет один радикальный недостаток. Совесть, как уже было сказано, можно приравнять к тому демону, к чьим велениям так внимательно прислушивался Сократ и которым он так быстро подчинялся. Подобно этому демону, совесть может случайно сказать нам, чего мы делать не должны, однако она никогда не направляет нас к тому, что нам следовало бы делать, а также не задаст опредёленной цели нашей деятельности. И ничто нельзя легче усыпить и даже парализовать, чем эту самую совесть, если за это возьмется тренированная, более сильная воля, чем у обладателя совести. Ваша совесть НИКОГДА не скажет вам, является ли месмеризатор истинным адептом или очень ловким фокусником, раз он переступил ваш порог и приобрёл контроль над аурой, окружающей вашу личность. Вы говорите о воздержании от всего, за исключением невинного занятия вроде коллекционирования птиц, лишь бы не было опасности создать ещё одного чудовища Франкенштейна... Как воля, так и воображение создаёт. Подозрение является наиболее мощным вызывающим агентом воображения... Берегитесь! Вы уже зачали в себе зародыш будущего уродливого чудовища. Вместо осуществления ваших чистейших и высочайших идеалов вы можете однажды вызвать призрак, который, загородив все пути к свету, оставит вас в ещё большем мраке, чем вы были прежде. И он не даст вам покоя до конца ваших дней.

Опять выражаю надежду, что моя прямота не будет для вас оскорбительна, и остаюсь, дорогой сэр, как всегда,

ваш покорный слуга Кут Хуми Лал Сингх.

Письмо № 12                 (ML-6) получено 10 декабря 1880 г.

Получено в Аллахабаде около 10 декабря 1880 г.

Нет, вы не «пишете слишком много». Мне лишь жаль, что в моём распоряжении так мало времени, а потому я оказываюсь не в состоянии ответить вам так быстро, как мог иначе. Конечно, мне приходится прочитывать каждое слово, которое вы пишете, иначе я бы всё спутал. И читаю ли я своими физическими или духовными глазами — времени на это требуется практически столько же. То же самое можно сказать и о моих ответах, ибо «осаждаю» ли я, диктую или сам пишу — экономия времени очень незначительна. Сначала мне нужно это обдумать, тщательно сфотографировать каждое слово и предложение в своём уме, прежде чем оно может быть повторено «осаждением». Как фиксирование на химически подготовленной поверхности изображений, созданных фотокамерой, требует предва­рительного размещения снимаемого объекта в фокусе (ибо иначе, как это бывает у плохих фотографов, ноги сидящего получаются непропорциональными голове и так далее), так же и нам приходится сначала составить наши фразы и запечатлеть в уме каждую букву, прежде чем она становится читаемой. Пока это всё, что я могу сказать. Когда наука узнает больше о тайне литофила (или литобиблиона) и о том, каким образом отпечатки листьев появляются на камнях, — тогда я смогу более понятно объяснить вам этот процесс. Но вы должны знать и помнить одно: мы только следуем природе, раболепно копируем природу в её работе.

Нет, нам больше не нужно выяснять несчастный вопрос об «Одном дне с мадам Блаватской». Тем более это бесполезно, раз вы сами говорите, что не имеете права сокрушить невежественных и часто мошеннических оппонентов в «Пайонире», даже в целях вашей собственной защиты, так как владельцы вашей газеты возражают вообще против упоминания оккультизма. Поскольку они христиане, то в этом нет ничего удивительного. Будем милосердны и понадеемся, что они получат свою награду, умрут и станут ангелами света и Истины — крылатыми бедняками христианских небес.

Если вы не объедините нескольких единомышленников и так или иначе не организуете их, боюсь, я мало чем смогу вам помочь практически. Мой дорогой друг, у меня тоже есть свои «владельцы». По причинам, лучше всех известным им самим, они отрицательно относятся к идее обучения отдельных лиц. Я буду переписываться с вами и время от времени давать доказательства моего существования и присутствия. Учить или наставлять вас — это совсем другой вопрос. Следовательно, заседать вам с вашей дамой более чем бесполезно! Ваши магнетизмы слишком сходны, и вы ничего не получите.

Я переведу свой очерк и пришлю вам, как только смогу. Ваша идея переписываться с друзьями и членами Общества — самое лучшее, что вы можете сделать в ближайшем будущем. Но непременно напишите лорду Линдси.

Вы говорите, что я «слишком жёсток» к Хьюму. Разве? Он по своей природе высокоинтеллектуален и, признаюсь, духовен тоже. Все жё весь он — «сэр Оракул». Может быть, именно избыток этого великого интеллекта ищет выхода в каждой щели и никогда не пропускает возможности облегчить полноту мозга, переполненного мыслями, находя в своей повседневной жизни лишь очень скудное поле деятельности с «Могги»[39] и Дэвисоном, на которых можно излиться. Его интеллект прорывает дамбу и обрушивается на каждое воображаемое событие, на любой возможный, хотя и маловероятный факт, подсказываемый его воображением, чтобы истолковать его в своей предполагающей манере. Также для меня не удивительно, что такой искусный работник интеллектуальной мозаики, как он, неожиданно нашедший в идее нашего Братства и Теософического Общества весьма обильные залежи красок, стал выбирать оттуда ингредиенты, чтобы раскрасить ими наши лица. Поместив нас перед зеркалом, отражающим нас так, как рисует его богатое воображение, он говорит: «Ну, теперь вы, остатки заплесневелого прошлого, посмотрите на самих себя, каковы вы на самом деле!» Весьма и весьма превосходный человек наш друг мистер Хьюм, но крайне непригод­ный для того, чтобы сделать из него адепта.

Так же мало и гораздо меньше, чем вы, он, кажется, осознаёт действительную нашу цель образования Англо-Индийского Отделения. Истины и тайны оккультизма составляют собой свод высочайшего духовного значения, глубокого и в то же время практического для всего мира. Однако они даются вам не только как простое добавление к запутанной массе теорий или умозрений в мире науки, а ради их практического значения в интересах человечества. Термины «ненаучно», «невозможно», «галлюцинация», «обманщик» до сих пор употреб­лялись очень вольно и небрежно, как предполагающие в оккультных явлениях что-то либо нечто таинственное и ненормальное, либо предумышленный обман. И вот почему наши руководители решили пролить побольше света на этот предмет в немногие восприимчивые умы и доказать им, что подобные проявления так же могут быть сведены к законам, как и простейшие явления физического мира. Грамотеи говорят: «Век чудес миновал», а мы отвечаем: «Он никогда и не существовал!» Хотя им нет ничего подобного и какого-либо соответствия в мировой истории мира, эти явления должны и будут с непреодолимой силой воздействовать на мир скептиков и ханжей. Они должны оказаться как разрушительными, так и созидательными — разрушительными для губительных заблуждений прошлого, старых верований и суеверий, которые подобно мексиканскому наркотику удушают своим ядовитым смрадом почти всё человечество, и созидательными в новых учреждениях подлинного, практического Братства Человечества, где все сделаются сотрудниками природы и будут работать на благо человечества с высшими планетными Духами и через них — единственными «духами», в которых мы верим. Феноменальные элементы, о которых прежде не помышляли и не мечтали, скоро начнут проявляться день за днем с возрастающей силой и раскроют, наконец, тайны своих таинственных действий. Платон был прав:[40] идеи правят миром, и когда умы людей примут новые идеи, отбросив старые и упадочные, мир станет подвигаться вперёд; произойдут мощные революции, верования и даже государства будут крошиться перед их движением вмерёд, раздавленные этой непреодолимой силой. Когда время наступит, будет так же невозможно сопротивляться их наплыву, как и остановить движение этой волны. Но всё это придёт постепенно, и прежде, чем это наступит, мы должны исполнить свой долг — смести как можно больше сора, оставленного нам нашими благочестивыми праотцами. Новые идеи должны насаждаться на чистых местах, ибо эти идеи касаются самых важнейших предметов. Не физические явления, а эти универсальные идеи мы изучаем, ведь чтобы понять первые, нам надо сначала постичь последние. Они касаются истинного положения человека во вселенной в соотношении с прежними и будущими рождениями; его происхождение и конечную судьбу; отношение смертного к бессмертному; временного к вечному; конечного к бесконечному; идеи более широкие, более высокие, величественные, всеохватывающие, признающие царствование во вселеннной Неизменного Закона, не меняющегося и неизменимого, для которого есть лишь Вечное Сейчас, тогда как для непосвящённых смертных время бывает либо прошлым, либо будущим, что касается их существования на этом материальном комке грязи. Вот что мы изучаем и что многие уже разгадали.

Теперь вам решать, что вы желаете иметь: высочайшую философию или же простую демонстрацию оккультных сил. Конечно, это далеко не последнее слово между нами, и у вас будет время подумать над этим. Руководители желают, чтобы было положено начало «Братству Человечества», реальному Всеобщему Братству, учреждению, которое станет известно всему миру и должно привлечь внимание высочайших умов. Я пошлю вам свой очерк. Станете ли вы моим сотрудником и согласны ли терпеливо ждать меньших феноменов? Полагаю, я предвижу ответ. Во всяком случае, священный светильник духовного света в вас горит (хотя и тускло), потому для вас есть надежда, — и для меня тоже. Да, займитесь поисками индийцев, если не удаётся найти англичан. Но вы думаете, что дух преследований и их сила в этом просвещённом веке исчезли? Время покажет. Пока что, будучи человеком, я должен отдохнуть. Я не спал более 60 часов.

Всегда искренне ваш, Кут Хуми

Письмо № 13                                     (ML-7) 30 января 1881 г.

Вложено в письмо Е. П. Блаватской из Бомбея. Получено 30 января 1881 г.

С вашей стороны во всем этом деле никакой вины нет. Мне очень жаль, если вы думали, что я возлагаю на вас какую-либо вину. Если бы что-нибудь и было, вы могли бы поругать меня за то, что я дал вам надежды, не имея и тени права их давать. Мне надо было быть не столь оптимистичным, и тогда вы были бы не столь обнадёжены в своих ожиданиях. Я действительно чувствую себя так, будто вас обидел! Счастливы, трижды счастливы и благословенны те, кто никогда не соглашался посещать мир, лежащий по ту сторону увенчанных снегом гор; чьи физические глаза ни на один день не теряли из виду бесконечные горные цепи и длинную, непрерывную линию вечных снегов! Поистине, они действительно обрели свою Ultima Thule и живут там…

Зачем говорить, что вы жертва обстоятельств, раз ничего серьёзно не изменилось, а то, что может измениться, если не всё, зависит от будущего развития событий? От вас не просили и не ожидали революции в житейских привычах, но в то же время вас предупреждали не ожидать слишком многого, пока вы такой, какой есть. Если вы читаете между строк, то должны были заметить, что я сказал об очень узких пределах, в которых мне оставалось действовать по своему усмотрению. Но не унывайте, потому что всё это лишь вопрос времени. Мир ещё не развился, он пока находится в промежутке между двумя сезонами муссонов, мой добрый друг. Если бы вы пришли ко мне юношей лет 17, пока мир не наложил на вас свою тяжелую руку, ваша задача была бы в двадцать раз легче. А теперь мы должны принимать вас, а вы должны видеть себя таким, какой вы есть, а не таким идеальным человеческим образом, какой ваша эмоциональнная фантазия вас нам рисует. Будьте терпеливы, друг и брат; и я снова должен повторить — будьте нашим помощником и сотрудником, но в вашей собственной сфере и в соответствии с самым зрелым вашим суждением. Посколько наш почитаемый Хубилган в своём мудром предвидении решил, что я не имею права поощрять вас к вступлению на путь, где вам пришлось бы катить сизифов камень, непременно будучи сдерживаемым своими прежними, наиболее священными обязанностями, то нам действительно остаётся только ждать. Я знаю, что ваши побуждения искренни и подлинны, что с вами действительно произошла перемена в правильном направлении, хотя для вас эта перемена и неощутима. И — руководители это тоже знают. Но они говорят: побуждения это как пары, такие же разреженные, как атмосферная влага; и так же, как последняя развивает свою динамическую энергию и может быть использована человеком только тогда, когда она сконцентрирована и приложена в виде пара или гидравлической энергии, так и практическая ценность хороших мотивов становится видима лучше всего, когда они принимают форму конкретных действий.... «Да, подождём и увидим», — говорят они. А теперь я вам уже сказал столько, сколько имел право сказать. Вы уже не раз помогали Обществу, даже когда к этому не стремились, и эти ваши деяния записаны. Нет, они даже более похвальны у вас, чем были бы у кого-нибудь другого, учитывая ваши укоренившиеся представления об этой бедной организации, какова она сейчас. И этим вы приобрели себе друга, который гораздо выше и лучше меня, и он в будущем поможет мне защищать ваше дело, поскольку он способен это делать более результативно, чем я, так как принадлежит к «иностранной Секции».

Я полагаю, что изложил перед вами генеральные линии, согласно которым мы хотели бы, чтобы осуществилась организация, если это возможно, Англо-Индийского Отделения; а подробности оставляются на ваше усмотрение, если вы еще не потеряли желание помогать мне.

Если вы хотите что-либо сообщить мне или задать какие-либо вопросы, лучше пишите мне, и я всегда отвечу на ваши письма. Но пока не просите никаких феноменов, поскольку именно такие ничтожные проявления сейчас стоят у вас на пути.

Всегда искренне ваш,

К. Х.

Письмо № 14А           (ML-142А) получено до 20 февраля 1881 г.

Это письмо написано Дамодаром К. Маваланкаром, который был важной фигурой в начальные дни Т.О. Он был челой махатмы К.Х. и, в конце концов, навсегда присоединился к Учителю.

Синнетт, который был искренне заинтересован в благе Т.О., попросил некоторых советов. В этом письме предложения Дамодара.

ТЕОСОФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО

Относительно Устава и Организации Общества позволю себе сделать следующие предложения. Моменты, которые я рекомендую, представляются мне весьма необхо­димыми, так как я беседовал со многими из местных и претендую на лучшее знание индийского характера, нежели его может знать иностранец.

Кажется, преобладает всеобщее впечатление, что Общество является религиозной сектой. Думаю, его источником служит общее убеждение, что всё Общество посвящено оккультизму. Насколько я могу судить, это не так. А если это так, то самая лучшая линия поведения, которую следовало бы принять, это сделать всё Общество тайным и закрыть двери для всех, за исключением немногих, которые показали бы свою решимость посвятить всю жизнь изучению оккультизма. Если же это не так, и Общество основано на широком гуманистическом принципе Всеобщего Братства, пусть изучение оккультизма, одно из его многих направлений, будет совершенно тайным. С незапамятных времён это священное знание с большой осторожностью охранялось от масс, и потому, что некоторые из нас имели огромное счастье соприкоснуться с некоторыми из хранителей этого неоценимого сокровища, разве правильно с нашей стороны воспользоваться их добротой и вульгаризовать тайны, которые они считают более неприкосновенными, чем даже свои жизни? Мир ещё не подготовлен, чтобы услышать правду об этом. Демонстрируя факты неподготовленной, обычной публике, мы только выставляем на посмешище тех, которые были добры к нам и приняли нас как своих сотрудников для несения добра человечеству. Надоедливо толкуя об этом предмете, мы, в известной мере, стали одиозными в глазах публики. Мы дошли даже до того, что бессознательно для нас самих заставили публику поверить, что наше Общество находится под исключительным руководством адептов, между тем как фактически вся исполнительная власть находится в руках Основателей, а наши Учителя лишь дают нам совет в исключительных случаях крайней необходимости. Публика видела, что они должно быть неверно понимают факты, оттого ошибки в управлении Обществом, которые время от времени становились очевидны, причём некоторых можно было вполне избежать, применив обыкновенный здравый смысл. Вследствие этого она пришла к заключению, что:

1) либо адептов не существует вообще; либо

2) если существуют, то они никак не связаны с нашим Обществом, и поэтому мы являемся бесчестными мошенниками; либо

3) если они и имеют какую-то связь с Обществом, то это должно быть те, которые самой низкой степени, раз под их руководством случались такие ошибки.

Кроме нескольких благородных исключений, когда нам полностью доверяли, наши туземные члены приходили к одному из этих трех заключений. Поэтому, по моему мнению, надо немедленно принять меры к устранению этих подозрений. Для этого я вижу лишь такой выход:

1) либо всё Общество посвятить оккультизму, в каковом случае оно должно быть таким же тайным, как масонская ложа или ложа розенкрейцеров, либо

2) никто не должен что-нибудь знать об оккультизме, за исключением тех очень немногих, кто своим поведением доказал свою решимость посвятить себя его изучению. Так как наши «Братья» нашли первую альтертативу нежелательной, и фактически это запретили, то остаётся лишь вторая.

Другой важный вопрос — это приём членов. До сих пор каждому, кто выражал желание присоединиться и мог найти двух поручителей, было разрешено вступить в Общество, и мы не расспрашивали, каковы его мотивы вступления. Это повело к двум плохим следствиям. Люди думают или делают вид, что думают, что мы принимаем членов просто из-за их вступительного взноса, на который существует Общество, а многие присоединялись просто из любопытства, думая, что, уплатив вступительный взнос в размере десяти рупий, они смогут увидеть феномены. И когда они в этом разочаровались, они обращались против нас и начинали поносить дело, ради которого мы работали и которому посвятили свою жизнь. Лучшим средством от этого зла было бы исключить этот класс людей. Естественно, возникает вопрос, как это сделать, ведь Устав так либерален, что допускает каждого? Но в то же время наш Устав предписывает вступительный взнос в размере 10 рупий. Это слишком низкая сумма, чтобы отсеять ищущих диковин, которые могут позволить себе потерять такую незначительную сумму, если их любопытство не будет удовлетворено. Поэтому взнос надо настолько повысить, чтобы присоединялись только те, кто действительно искренни. Нам нужны люди принципиальные, с серьёзными целями. Один такой человек может сделать для нас больше, чем сотни охотников до феноменов. По моему суждению, взнос надо повысить до 200 или 300 рупий. Можно возразить, что таким образом мы можем исключить действительно хороших людей, искренних и серьёзных, но не способных платить. Но я думаю, что лучше рискнуть возможной потерей одного хорошего человека, нежели допустить толпу бездельников, один из которых может уничтожить работу, сделанную всеми предыдущими. И всё же даже такого случая можно быть избежать. Ведь и сейчас мы принимаем в члены без уплаты взноса людей, которые представляются нам особенно достойными, и то же самое можно делать и при предложенном изменении.

Дамодар К. Маваланкар, член Т.О.

Почтительно представлено на рассмотрение м-ра Синнетта

Письмо № 14Б           (ML-142Б) получено до 20 февраля 1881 г.

Почтительно представлено на рассмотрение мистера Синнетта, по прямому указанию Брата Кут Хуми.

Дамодар К. Маваланкар

За исключением взноса — слишком завышенного — его точка зрения смовершенно правильна. Такое впечатление это произвело на местные умы. Я надеюсь, мой дорогой друг, что вы добавите абзац, показывающий Общество в его истинном свете. Прислушивайтесь к своему внутреннему голосу и ещё раз сделайте одолжение.

Искренне ваш, К. Х.

Письмо № 15              (ML-8) получено 20 февраля 1881 г.

Синнетт пытался что-то сделать с правилами ТО, вице-президентом которого он тогда был. Начальная страница данного письма касается этих его усилий.

Получено через мадам Блаватскую около 20 февраля 1881 г.

Мой дорогой друг, вы, несомненно, на правильном пути, пути действий, а не только слов; живите долго и продолжайте!.. Надеюсь, что вы не будете рассматривать эти слова как поощрение быть «хорошим-хорошим» — удачное выражение, заставившее меня смеяться, — но действительно вы вмешались вроде этакого Калки аватары[41], разгоняющего тени кали-юги, тёмной ночи гибнущего Теософического Общества, и гоните от себя фату моргану[42] его Правил. Я должен заставить слово fecit [сделал] появиться возле вашего имени незримыми, но неизгладимыми буквами в списке Генерального Совета, так как оно может когда-нибудь оказаться потайной дверью к сердцу самого сурового из хубилганов[43]...

Хотя я весьма занят — увы, как всегда! — я должен ухитриться послать вам довольно длинное прощальное послание, прежде чем вы отправитесь в путешествие, которое может принести весьма важные результаты — и не только для нашего дела... Вы понимаете, не правда ли, что это не моя вина, если я не могу встретиться с вами, как мне хотелось бы. Также это вина и не ваша, но, скорее, вашего длящегося всю жизнь окружения и особо щекотливого свойства задания, которое мне доверено с тех пор, как я вас знаю. Поэтому не обвиняйте меня в том, что я не показываюсь вам в более осязаемом виде, как хотелось бы вам, да мне самому тоже. Если мне не позволено сделать это для Олкотта, который все эти пять лет трудился для нас, как я могу сделать это для тех, кто ещё не прошёл такую подготовку? Это столь же относится и к лорду Кроуфордскому и Балкаресскому, прекрасному джентльмену, пленённому миром. У него искренняя и благородная натура, хотя, возможно, немного подавленная. Он спрашивает, какую надежду он может питать? Я говорю: любую, ибо в нём есть то, что есть у очень немногих, — неистощимый источник магнетического флюида, который, будь у него только время, он мог бы вызывать целыми потоками, и ему не нужен никакой другой учитель, кроме самого себя. Всю работу совершали бы его собственные силы, а его огромный опыт был бы ему верным руководителем. Но он должен быть настороже и избегать любых чуждых влияний, особенно тех, которые антагонистичны благородному изучению ЧЕЛОВЕКА как неделимого Брахмы, микрокосма, свободного и совершенно независимого как от помощи, так и от контроля незримых агентов, которые в «новом домостроительстве» (напыщенное слово!) называют «Духами». Его светлость поймёт и без дальнейших объяснений, что я имею в виду; он может прочесть эти строки, если захочет и если заинтересуется мнением о нём неизвестного индуса. Будь он человком небогатым, он мог бы стать английским Дюпоте[44] с прибавлением великих научных достижений в точных науках. Но, увы! Что пэрство приобрело, то психология потеряла... Однако и теперь ещё не слишком поздно. Но видите ли, даже овладев магнетической наукой и посвятив свой мощный ум изучению благороднейших отраслей точных наук, он не смог приподнять более, чем маленький уголок завесы над тайною. Ах, этот вертящйся водоворотом, нарядный, блестящий мир, полный ненасытного честолюбия, где семья и государство делят между собой благороднейшую натуру человека, как два тигра свою добычу, оставляя его без надежды и света! Сколько новобранцев мы могли бы получить оттуда, если бы не требовалось никаких жертв! Письмо его светлости к вам дышит искренностью, окрашенной сожалением. Это хороший человек в сердце своём со спящей способностью быть значительно лучше и счастливее. Если бы ему выпала не такая доля и все его интеллектуальные способности были бы обращены на культуру души, он достиг бы гораздо большего, чем ему когда-либо снилось. Из такого материала делались адепты в дни арийской славы. Но я не должен дальше задерживаться на этом случае и прошу у его светлости прощения, если из-за горечи своего сожаления каким-либо образом перешёл границы приличия в этом слишком вольном «психометрическом описании характера», как выразились бы американские медиумы, ... «полная мера лишь служит границей избытка», и не смею заходить дальше. Ах, мой слишком уверенный и всё же нетерпеливый друг, если бы у вас были такие спящие способности!

«Непосредственное сообщение» со мной, о котором вы пишете в вашей дополнительной записке и которое могло бы принести «огромную пользу самой книге, если бы на это было дано соизволение», конечно, было бы допущено тотчас же, если бы это зависело только от меня. Хотя не так уж благоразумно часто повторять самого себя, всё же я хочу, чтобы вы осознали практическую невыполнимость этого, если бы даже на то было дано соизволение наших Старших, и поэтому позволю себе вернуться к краткому просмотру уже изложенных принципов.

Мы могли бы не затрагивать наиболее жизненно важный момент, — которому вы, возможно, заколебались бы поверить, — что отказ касается настолько же вашего собственного спасения (с точки зрения ваших мирских материальных соображений), насколько и моего вынужденного подчинения освящённым временем Правилам. Опять-таки, я мог бы привести случай Олкотта, который, если бы ему не было разрешено общаться с нами лицом к лицу и без всякого посредника, мог бы впоследствии проявлять меньше рвения и преданности, но больше осмотрительности. Но это сравнение, несомненно, показалось бы вам натянутым. Олкотт, сказали бы вы, — энтузиаст, упрямый, нерассуждающий мистик, который сломя голову пойдёт даже не видя дороги и не позволит себе смотреть вперед своими собственными глазами. Тогда как вы — трезво мыслящий мирской человек, сын своего поколения холодных мыслителей, всегда держащих фантазию взнузданной и говорящих энтузиазму: «До сего места и не далее»... Возможно, вы правы, возможно — нет. «Никакой лама не знает, где берчхен жмёт, пока его не наденет», — гласит тибетская пословица. Однако оставим это, ибо я должен сказать вам, что установка «непосредственного сообщения» была бы возможна лишь при следующих условиях:

1. Встретиться в наших физических телах: если я нахожусь там, где сейчас, а вы в вашем доме, то это будет материальное препятствие для меня.

2. Для нашей встречи в астральных формах потребуется ваш и мой выходы из физического тела. Духовное препятствие для этого существует с вашей стороны.

3. Чтобы вы могли услышать мой голос внутри или вблизи вас, как делает «старушка». Это было бы возможным одним из двух способов: а) если бы наши старшие дали мне разрешение установить нужные для этого условия, а в этом они сейчас отказывают, или б) вам слышать мой голос, естественный голос, без всяких психофизиологических тамаша[45], употреблённых с моей стороны (как мы часто делаем между собою). Но для того, чтобы сделать это, не только нужно, чтобы духовные чувства были сверхнормально раскрыты, но и сам человек должен овладеть великой тайной, еще не открытой наукой, упразднения, так сказать, всех препятствий пространства; нейтрализовать на это время естественное препятствие посредствующих частиц воздуха и заставить волны ударять в ваше ухо отраженными звуками или эхом. Об этом вы знаете сейчас лишь в той мере, чтобы отнестись к этому как к ненаучной нелепости. Ваши физики, до недавнего времени усвоив акустику в этом направлении не далее совершенного (?) знания вибраций звучащих предметов и их отзвуков в трубах, могут насмешливо спросить: «Где же ваши бесконечно удлинённые звучащие предметы, чтобы проводить через пространство вибрации голоса?» Мы отвечаем: «Наши трубки, хотя и невидимы, но неразрушимы и гораздо более совершенны, чем имеющиеся у современных физиков, у которых скорость передачи механических колебаний через воздух представлена скоростью в 1100 футов в секунду и не более, если я не ошибаюсь. Но разве не могут быть люди, которые нашли более совершенные и быстрые способы передачи, будучи несколько лучше знакомы с оккультными силами атмосферы (акаши) и, да к тому же имеющие более развитые суждения о звуках?» Но об этом мы поговорим позже.

Есть ещё более значительное неудобство и почти непреодолимое препятствие, с которым я должен пока что считаться, хотя работаю над этим, остаётся даже когда я не более, чем просто переписываюсь с вами, что мог бы любой другой смертный. Это моя неспособность сделать так, чтобы вы поняли смысл моих объяснений хотя бы физических феноменов, не говоря уж о духовных явлениях. Это я упоминаю не в первый раз. Это всё равно как если бы ребёнок попросил меня научить его высшим задачам Эвклида прежде, чем он начал учить элементарные правила арифметики. И только продвижение в изучении тайных знаний, начиная с самых элементарных, постепенно приводит к пониманию того, что мы имеем в виду. Лишь так, а не иначе, укрепляя и утончая, совершенствуя таинственные связи симпатии между разумными людьми — временно обособленными фрагментами мировой Души и самóй космической Души — приводят их в полный раппорт. Лишь тогда эти раз пробуждённые симпатии действительно послужат соединению ЧЕЛОВЕКА с тем, что — за неимением европейского научного слова, которое могло бы передать эту идею, — я опять вынужден описать как ту энергетическую цепь, что связывает материальный и Нематериальный Космос, — Прошлое, Настоящее и Будущее, — и настолько усиливает его восприятие, что он ясно улавливает не только всё материальное, но и то, что от Духа. Я даже чувствую раздражение, употребляя эти три неуклюжих слова: прошлое, настоящее и будущее! Жалкие представления предметных фаз Субъектного Целого, они так же мало подходят, как топор для тонкой резьбы. О, мой бедный разочарованный друг, причиной тому, что вы не настолько продвинулсь по ПУТИ, чтобы такой простой передаче идей не препятствовали условия материи, и полному соединению вашего ума с нашими, служит наведённая неспособность его к этому! Таково, по несчастью, наследственное и самоприобретённое загрубление западного ума. Да и сами фразы, выражающие современное мышление, в такой мере были развиты по линии практического материализма, что ни западным умам почти невозможно нас понять, ни нам выразить на их языках что-либо из этого тончайшего, и по-видимому, идеального механизма Оккультного Космоса. Европейцами такая способность может быть в некторой мере приобретена путем изучения и медитации, но — это всё. И в этом препятствие, которое до сих пор не позволило теософическим истинам приобрести среди западных наций более широкое распространение и стало причиной тому, что западные философы отбросили изучение теософии как бесполезной и фантастической. Как я научить вас читать или писать, или хотя бы понимать язык, алфавит, подходящий для которого или слова, доступные вашему уху, не были ещё изобретены! Как можно объяснить явления нашей современной электрической науки, скажем, греческому философу времен Птолемея, будь он внезапно возвращён к жизни — с тем же незаполненным разрывом в научных открытях между его и нашим веком? Не были бы для него сами технические термины непонятным жаргоном, абракадаброй ничего не значащих звуков, а сами инструменты и используемые аппараты лишь «чудесными» чудовищами? Представьте на миг, что я стал бы вам описывать оттенки тех цветных лучей, которые находятся за так называемым видимым спектром, — лучей, невидимых для всех, за исключением очень немногих, даже среди нас. Если бы я вздумал объяснять, как мы можем установить в пространстве присутствие любого так называемых субъектных или инородных цветов, дополнительных (говоря математически) любому цвету двухцветного предмета (одно это уже звучит, как нелепость), — думаете ли вы, что смогли бы понять их оптическое воздействие или хотя бы чтó я имею в виду? А поскольку вы не можете ни видеть таких лучей, ни знать их, ни иметь пока для них научного названия, то если бы я вам сказал: «Мой добрый друг Синнетт, пожалуйста, сделайте милость, не отходя от своего письменного стола, отыщите и воспроизведите перед своими глазами весь солнечный спектр, разложенный на четырнадцать призматических цветов (семь из которых дополнительные), ибо лишь с помощью этого оккультного света вы можете видеть меня на расстоянии, как я вижу вас», — как вы думаете, что бы вы ответили? Разве вы не возразили бы мне в вашей спокойной и вежливой манере, что, так как никогда не было более семи (теперь три) основных цветов, которых, более того, никогда пока никаким физическим процессом не разлагали более чем на семь призматических оттенков, то моё предложение так же «ненаучно», как и «нелепо». Прибавив, что моё предложение искать воображаемое солнечное «дополнение» не делает комплимента[46] вашему знанию физической науки, мне, возможно, было бы лучше отправиться искать свои мифические «двухцветные» и солнечные «пары» в Тибете, ибо современная наука до сих пор была бессильна подвести под какую-либо теорию даже такое простое явление, как цвета всех таких двухцветных предметов. И всё же, поистине, эти цвета достаточно предметны!

Так что, как видите, на пути оказавшегося в вашей ситуации стоят непреодолимые трудности в приобретении только абсолютного, но даже первоначального знания в оккультной науке. Как вы смогли бы понять те полуразумные Силы, которые сообщаются с нами не словами, а звуками и цветами в определённых соотношениях между ними, а тем более, ими управлять? Ведь звук, свет и цвета — главные факторы при формировании многих степеней Разумов, тех существ, ни о существовании которых у вас нет понятия и даже верить в которых вам не позволяется. Атеисты и христиане, материалисты и спиритуалисты, все выставляют свои аргументы против подобной веры, а наука возражает против такого «унизительного суеверия» сильнее, чем и те, и другие!

Итак, поскольку они не могут одним прыжком через пограничные стены достичь вершин Вечности, и поскольку мы тоже не можем взять дикаря из джунглей Африки и заставить его сразу понять «Начала» Ньютона или «Социологию» Герберта Спенсера, или же неграмотного ребенка заставить написать новую Илиаду на архаическом древнегреческом; или же обычного художника изобразить сцены из жизни на Сатурне или набросать обитателей Арктура, — по причине всего этого само наше существование отрицается! Да, по этой причине верящие в нас объявлены обманщиками и дураками, а сама та наука, которая ведёт к цели высшего Знания, к истинному вкушению Древа Жизни и Мудрости, осмеяна как дикий полет фантазии!

Искренне  прошу вас не усматривать в вышесказанном лишь выход моих личных чувств. Моё время драгоценно, и я не могу позволить себе его терять. Ещё менее вы должны усматривать в этом попытку разуверить вас или отговорить от того благородного труда, который вы только что начали. Ничего подобного: то, что я сейчас говорю, может быть понято лишь в той мере, в какой может, и не более, но vera pro gratiis [как добрый совет] — я ПРЕДОСТЕРЕГАЮ вас и ничего больше не скажу, кроме общего напоминания, что задача, за которую вы так храбро бёретесь, та Missio in partibus infidelium[47] является, возможно, самой неблагодарной изо всех задач! Но если вы верите в мою дружбу и цените слово чести того, кто ни разу в жизни не осквернил своих уст неправдой, тогда не забудьте то, что я однажды вам написал (смотрите мое последнее письмо) о тех, кто берётся за занятия оккультными науками: они «должны либо достичь цели, либо пропасть. Раз пустившись в путь к великому Знанию, усомниться — значит рисковать сумасшествием; совсем остановиться — значит упасть; отступить назад — значит споткнуться и полететь вниз головой в пропасть». Не бойтесь, если вы искренни, как сейчас. Но уверены ли вы в так же себе касательно будущего?

Но я думаю, сейчас самое время обратиться к менее трансцендентальным и, как вы сказали бы, менее мрачным и более мирским делам. Здесь вы, несомненно, гораздо больше «дома». Ваши опыт, образование, интеллект, ваше знание внешнего мира, короче, всё это вместе поможет вам выполнить задачу, за которую вы взялись. Ведь они ставят вас бесконечно выше меня в плане написания книги, отражающей само сердце вашего Общества. Хотя моя заинтересованность в ней, могла бы удивить некоторых, способных возразить мне и моим коллегам и заметить, что наше «хвалёное возвышение над общим стадом» (слова нашего друга м-ра Хьюма) — над интересами и страстями обычного человечества — должно бы восставать против того, чтобы у нас было какое-то представление об обычных житейских делах, я всё же признаюсь, что определённо заинтересован в этой книге и её успехе, равно как и в жизненном успехе её будущего автора.

Надеюсь, что хотя бы вы поймёте, что мы (или большинство из нас) далеко не бессердечные, нравственно высохшие мумии, какими нас могут представлять. Меджнур[48] очень хорош на своем месте, как идеальный герой увлекательного и во многих отношениях правдивого сюжета. Всё же, поверьте мне, немногие из нас захотели бы играть в жизни роль засушенной фиалки, заложенной между листами тома эпической поэзии. Мы можем быть не совсем такими «мальчишками» (если цитировать непочтительное выражение Олкотта при упоминании о нас), однако ни один принадлежащих к нашей степени не похож на сурового героя романа Бульвера. В то время как средства наблюдения, которые обеспечивают некоторым из нас наши условия, определённо дают нам бóльшую широту видения, выраженную и беспристрастную, как и более широко распространяемую человечность, ибо, отвечая Аддисону, мы можем справедливо утверждать, что «дело магии — очеловечить наши природы состраданием» ко всему человеческому роду, как и ко всем живым существам, вместо того, чтобы ограничивать наше расположение одной избранной расой, всё же немногие из нас (кроме достигших конечного отречения, мокши) в состоянии настолько освободиться от влияния своих земных связей, чтобы быть в той или мной степени нечувствительными к высшим радостям, эмоциям и интересам обычного человечества. До тех пор, пока конечное освобождение не поглотит Я, оно должно сознавать чистейшие симпатии, вызванные эстетическими воздействиями высокого искусства; его самые нежные струны должны отвечать на призыв наиболее святых и благородных человеческих привязанностей. Конечно, чем ближе к освобождению, тем менее это так; в конце концов все человеческие и личные чувства — кровные узы, дружба, патриотизм и расовое предпочтения, — всё это уйдёт, чтобы слиться в одно всеобщее чувство, единственно истинное и святое, единственно безличное и Вечное — Любовь, Безмерную Любовь к человечеству — как к Целому. Ибо человечество есть великий Сирота, единственный, лишённый наследства на этой Земле, мой друг! И долг каждого человека, способного на лишённое эгоизма побуждение, сделать для его блага хоть что-то, пусть даже самое малое. Бедное, бедное человечество! Оно мне напоминает старую притчу о войне между Телом и его членами: здесь тоже каждый член этого огромного Сироты — без отца и матери — эгоистически заботится только о себе. Оставленное без заботы, это тело вечно страдает, независимо от того, воюют его члены или нет. Его страдания и муки никогда не прекращаются... И кто может упрекать человечество — как делают ваши материали­стические философы — за то, что в этой вечной изоляции и небрежнении оно выдумало богов, к которым «всегда взывает о помощи, но остается неуслышанным!». Таким образом:

«Раз у человека есть надежда только на человека,

Я бы не дал плакать тому, кого мог бы спасти!»...[49]

Однако сознаюсь, что индивидуально я ещё не освободился от некоторых земных привязанностей. Одни люди всё ещё больше притягивают меня, чем другие, и филантропия в таком виде, как она проповедовалась нашим великим Покровителем, «Спасителем Мира — Учителем нирваны и Закона», не убила во мне ни индивидуальных предпочтений в дружбе, ни любви к ближайшим родственникам, ни горячего чувства патриотизма к той стране, в которой я последний раз материально индивидуализировался. И в связи с этим я когда-нибудь могу дать непрошенный совет своему другу мистеру Синнетту, шепнуть на ухо издателю «Пайонира», пребывающему в ожидании: «Могу ли я попросить его сообщить доктору Уайлду, президенту Британского Т.О., о некоторых истинах о нас, изложенных выше? Не возьёте ли вы та себя труд убедить этого достойного джентльмена, что ни одна из смиренных “капель росы”, которые под различными предлогами приняли форму испарений и исчезли в пространстве, чтобы образовать белые гималайские облака, никогда не пыталась ускользнуть обратно в сияющее Море Нирваны путём нездорового процесса повешения за ноги или облачения себя в другую “одежду из кожи”, сфабрикованную из священного навоза “трижды священной коровы!”» Британский президент действует под влиянием весьма оригинальных идей о нас, упорно называя нас «йогами», не допуская ни малейшего отличия хатха- от раджа-йогов, между которыми существует огромная разница. Эта ошибка должна быть отнесена на счёт г-жи Блаватской, умелого редактора «Теософиста», заполняющей свои тома описаниями деяний различных саньяси и других «благословенных» из долин, даже не заботясь о том, чтобы добавить несколько строк пояснений.

А теперь перейдём к ещё более важным делам. Время драгоценно, а материалы (я подразумеваю письменные принадлежности) — тем более. «Осаждение» в переписке с вами становится незаконным; отсутствие чернил и бумаги не оставляет для «тамаши» лучшего шанса, а я нахожусь далеко от дома и в таком месте, где в магазинах письменных принадлежностей потребность меньше, чем в воздухе для дыхания, и наша переписка угрожает внезапно прерваться, если я более рассудительно не распоряжусь имеющимся под рукой запасом. Один друг обещает снабдить меня в случае крайней необходимости несколькими случайно уцелевшими у него листами, памятными остатками завещания его дедушки, на которых тот лишил его наследства, так вот устроив его «судьбу»[50]. Но так как мой друг, по его словам, в течение последних одиннадцати лет не писал ни строчки (кроме одного раза, на такой бумаге, как эта «double superfin glacé»[51], изготовленная в Тибете так примитивно, что вы бы непочтительно приняли её за промокательную бумагу самых первых дней её существования, а завещание написано на подобной же), мы могли сразу же перейти к вашей книге. Так как вы оказываете мне честь, спрашивая моё мнение, могу сказать вам, что это отличная идея. Теософия нуждается в такой помощи, а результаты будут такие, каких вы ожидаете и в Англии. Эта книга может помочь и нашим друзьям, главным образом в Европе.

Я не накладываю никаких ограничений на использование вами того, что я писал вам или м-ру Хьюму, полностью полагаясь на ваш такт и здравое суждение в отношении того, что и как нужно будет представить. Я лишь должен просить вас по причинам, о которых должен умолчать (уверен, вы будете уважать мое молчание), не использовать ни одного слова или высказывания из моего последнего письма вам — того письма без даты, которое было написано после моего долгого молчания, и из первого письма, пересланнного вам нашей «старушкой» (я только что цитировал из него на четвёртой странице). Сделайте мне одолжение, если мои скромные письма вообще стоит сохранять, отложите его в отдельный, запечатаный конверт. Вам можно будет его его распечатать лишь по истечении некоторого времени. Что касается остальных, то оставляю их кромсающим зубам критики. Также не хочу вмешиваться в ваш план, который вы мысленно уже набросали. Но я усиленно рекомендовал бы вам при его выполнении обращать величайшее внимание на малые обстоятельства (не могли бы вы снабдить меня каким-нибудь рецептом синих чернил?), которые способны служить доказательством невозможности обмана или тайного сговора. Поразмыслите хорошенько, как это смело — приписывать адептам феномены, которые спириты уже заклеймили как доказательства медиумизма, а скептики — как надувательство. Вы не должны пропускать ни йоты, ни крошечки косвенных свидетельств, поддерживающих вашу позицию — того, чем вы пренебрегли в вашем письме «А» в «Пайонире». Например, мой друг рассказывает мне, что это была тринадцатая чашка[52] и притом с таким орнаментом, какой не совпадает ни с каким, по крайней мере в Симле.[53] Подушка была выбрана вами самими, и всё же слово «подушка» встречается в моей записке к вам; как точно так же это могло быть заменено словом «дерево» или любым другим, если бы вы выбрали вместо подушки другое вместилище. Вы найдёте, что все подобные мелочи послужат вам крепким щитом от недоверия и насмешек. Затем вы, конечно, будете стремиться показать, что теософия — не новый кандидат на привлечение мирового внимания, а только новое изложение принципов, которые признавались уже с самого детства человечества. Историческую последовательность нужно будет сжато, но всё же наглядно проследить через этапы развития философских школ и проиллюстрировать описаниями экспериментальных демонстраций оккультных сил, приписываемых различным тавматургам. Перемежающиеся вспышки и затихания мистических феноменов, так же как и их перемещения из одного населенного центра в другой, показывают игру противостоящих сил духовности и животности. И наконец станет ясно, что нынешняя нарастающая волна феноменов с её разнообразными воздействиями на человеческое мышление сделала оживление интереса к теософии насущной необходимостью. Единственная задача, которую нужно решить, практическая — как лучше способствовать необходимому изучению, а спиритическому движению придать нужный ему импульс к движению вверх. Хорошим началом будет сделать присущие человеку способности предметом изучения, чтобы они понимались лучше. Изложить научное положение о том, что если акарша (притяжение) и пришу (отталкивание) — законы природы, то не может быть общения или отношений между чистыми и нечистыми душами, воплощёнными или развоплощёнными; а потому девяносто девять из ста предполагаемых спиритических контактов очевидно ложны. Это такой великий  факт, с которым вам придётся работать, как вы только можете, и его нельзя подать чересчур ясно. Таким образом, хотя для «Теософиста» и можно было сделать лучший отбор иллюстрирующих эпизодов в виде хорошо удостоверенных исторических фактов, все жё идея направить умы любителей феноменов в полезное и наводящее на мысли русло, отводя их от простого медиумического догматизма, была верной.

Что я имел в виду под «безнадёжным предприятием», так это масштабы задачи, за которую взялись наши теософские добровольцы, а в особенности множество задейство­ванных сил, уже выстроенных или собирающихся выстроиться, чтобы выступить против них, то мы вполне можем сравнить это с отчаянными усилиями, которые предпринимают героические солдаты против подавляющего превосходства противника. Вы хорошо сделали, что усмотрели в маленьком начинании Теософического Общества «большую цель». Конечно, если бы мы самолично взяли на себя его основание и управление им, весьма возможно, что оно бы достигло большего и сделало бы меньше ошибок, но мы не могли этого сделать, да и не таким был план: два наших сотрудника получили задачу и на их усмотрение было оставлено, так же как теперь и вам, делать всё, что они могут при данных обстоятельствах. И многое было сделано. Под поверхностью спиритизма прокладывает себе путь расширяющееся течение. Когда оно появится на поверхности, его эффект будет очевиден. Многие умы, подобно вам, уже размышляют над вопросами оккультных законов, представленных этим движением думающей публике. Как и вас, их не удовлетворяло доступное им до сих пор, и они восстают против этого, требуя чего-то лучшего. Пусть это вас ободрит.

Не совсем верно, что в Обществе такие люди «находились бы в более благоприятных обстоятельствах для наблюдения» с нашей стороны. Лучше сказать, что присоединением других сочувствующих к этой организации они стимулируются к усилиям и воодушевляют друг друга к исследованиям. В единстве всегда сила. А так как оккультизм в наши дни напоминает «безнадёжное предприятие», то единение и сотрудничество необходимы. Единение действильно подразумевает сосредоточение жизненных и магнетических энергий против враждебных токов предрассудков и фанатизма.

Я написал несколько слов в письме маратхского парня[54] только чтобы показать, что представив вам свои взгляды, он следовал нашим указаниям. Оставляя в стороне его преувеличенное представление об огромных взносах, его письмо в некоторой степени заслуживает внимания, ибо Дамодар — индус и знает настроения своего народа в Бомбее, хотя бомбейские индусы представляют самую антидуховную публику, какую только можно найти во всей Индии. Но, будучи преданным энтузиастом, этот парень устремился за туманным образом своих собственных идей даже раньше, чем я успел им задать правильное направление. На всех быстродумающих трудно повлиять — в мгновение ока они уже устремились в погоню, прежде чем успели даже наполовину понять, что от них требуется. Вот в этом наша беда с и г-жой Блаватской, и с Олкоттом. Его частые неудачи при выполнении указаний, которые он иногда получает даже письменно, почти все происходят от его активного склада ума, не дающего ему отличить полученные от нас впечатления от своих собственных концепций. А беда г-жи Блаватской (помимо её физических недомо­ганий) в том, что она иногда прислушивается к двум или более нашим голосам сразу: например, сегодня утром, в то время как «Лишённый наследства», которому я предоставил место в этом письме для сноски, разговаривал с нею по важному делу, она предоставила другое ухо одному из нас, проезжающему через Бомбей из Кипра в Тибет, и таким образом восприняла обоих в невероятной путанице. Женщинам недостаёт способности сосредо­точения.

А теперь, мой дорогой друг и сотрудник, условия невосполнимого недостатка бумаги заставляют меня заканчивать. Счастливого пути! До вашего возвращения, если вы будете довольствоваться, как до сих пор, пересылкой нашей корреспонденции по привычному каналу. Никто из нас обоих не предпочел бы этого, но до тех пор, пока не будет дано разрешение на использование другого способа, все должно остаться по-прежнему. Если бы она умерла сегодня — а она действительно очень больна, — вы бы не получили от меня более двух-трёх писем (через Дамодара, Олкотта или уже установленных для исключительных случаев посредников), и затем, ввиду того, что резервуар сил был бы исчерпан, наше расставание стало бы окончательным. Однако я не хочу забегать вперёд; события могли бы свести нас где-нибудь в Европе. Но встретимся мы или нет в течение вашей поездки, будьте уверены, что мои личные добрые пожелания пребудут с вами. Если вам действительно понадобится время от времени помощь удачной мыслью по мере того, как будет продвигаться ваша работа, — эта мысль может быть осмосом послана вам в голову, если конечно у неё на пути не встанет херес, как уже было в Аллахабаде.

Пусть «глубокое море» нежно обходится с вами и с вашим домом.

Всегда ваш, К. Х.

Р. S. «Друг», о котором лорд Линдси говорит вам в своём письме — мне это очень неприятно сказать, — дурно пахнущий подлец, который во время золотых дней их дружбы ухитрился в его присутствии хорошо надушиться и таким образом избег распознавания своей природной вони. Этот Хоум[55] — медиум, обращённый в римское католичество, затем в протестантизм и, наконец, в православие. Он самый жестокий и злейший враг Олкотта и г-жи Блаватской, какой у них только есть, хотя ни с кем из них не встречался. Некоторое время ему удавалось отравлять ум лорда и предубеждать его против них. Я не люблю что-либо говорить о человеке за его спиной, ибо это выглядит как злословие. Всё же, в виду некоторых будущих событий, я считаю своим долгом предостеречь вас, потому что он исключительно плохой человек, ненавидимый спиритами и медиумами настолько же, насколько он презираем теми, кто понял его сущность из личного знакомства с ним. Ваша работа непосредственно сталкивается с его деятельностью. Хотя он болезненный калека, несчастный паралитик, однако его мыслительные способности в порядке и он как всегда готов сделать какую-нибудь гадость. Он не такой человек, чтобы остановиться перед клеветническими обвинениями, какими бы подлыми и лживыми они ни были, так что берегитесь.

К. Х.

Письмо № 16                 (ML-107) получено 1 марта 1881 г.

Мой дорогой Посол,

чтобы устранить тревогу, затаившуюся в вашем уме, разрешите мне сказать, что я приложу наибольшие старания, чтобы успокоить нашего крайне чувствительного и не всегда благоразумного старого друга[56], чтобы она осталась на своём посту. Плохое здоровье, вызванное естественными причинами, и душевные переживания сделали её до крайности нервной и, к сожалению, уменьшили её полезность для нас. Две недели она была совершенно непригодна, и эмоции летали по её нервам, как электричество по проводу. Всё было хаотично. Эти строчки я посылаю Оькотту с одним другом, чтобы они были отправлены без её ведома.

Советуйтесь свободно с нашими друзьями в Европе и вернитесь с хорошей книгой[57] в руках и с хорошим планом в голове. Ободрите искренних братьев в Галле в их образовательной работе. Несколько поощряющих слов с вашей стороны придадут им мужество. Телеграфируйте инспектору полиции в Галле Николя Диасу, что вы — член Совета Теософического Общества. Приедете, и я сделаю так, чтобы Е.П.Б. телеграфировала то же самое и ещё одному лицу. По дороге подумайте о вашем настоящем друге.

К. Х. и ———

Письмо № 17                 (ML-31) получено 26 марта 1881 г.

Похоже, это единственное письмо, которое Синнетт получил от махатмы, будучи в Англии. Конверт и оригинал письма хранятся в Британском музее. Джеффри Барборка предполагает, что махатма написал это письмо возле Тиричмира, где тогда был, и передал одному адепту и члену Братства, находившемуся где-то во Франции. Этот адепт, считает г-н Барборка, положил его в конверт, наклеил французскую почтовую марку и отправил его обычной почтой. Была и другая возможность — оно могло быть телепатически передано челе, жившему во Франции, который его записал и отправил по почте Синнетту. Тиричмир — это гора в Пакистане высотой 4245 м, и находится там, где кончаются горы Гиндукуша.

Получено в Лондоне 26 марта 1881 г.

Из глубины неизвестной долины среди крутых утёсов и ледников Тиричмира, из долины, по которой никогда не ступала нога европейца с того дня, когда породившая её гора поднялась из недр нашей матери Земли, ваш друг посылает вам эти строки. Ибо здесь К. Х. получил ваши «сердечные приветы» и здесь намеревается провести свои «летние каникулы». Письмо из обители «вечных снегов и чистоты», посланное в «обиталище порока» и там полученное... Странно, не так ли? Хотел бы я или, вернее, мог бы я быть с вами в этих «обиталищах»? Нет. Но я был несколько раз в различное время в другом месте, хотя не в астрале, не в другой осязаемой форме, а просто в мыслях. Вас это не удовлетворяет? Но вы же знаете ограничения, каковым я подвергаюсь в общении с вами, и должны иметь терпение.

Ваша будущая книга[58] — маленькая драгоценность; и хотя она и небольшая, может настать день, когда она поднимется над вашими холмами Симлы, как гора Эверест. Между всеми прочими сочинениями такого рода в диких джунглях спиритической литературы она, несомненно, окажется искупителем, приносимым в жертву за грехи мира спиритов. Они начнут с отрицания — нет, поношения её; но она найдёт своих верных двенадцать, и семя, брошенное вашей рукою на умозрительную почву, не будет расти сорняком. Это пока можно обещать. Нередко вы слишком осторожны. Вы слишком часто напоминаете читателю о своём незнании, и, преподнося как скромную теорию то, в чём вы в душе уверены как в аксиоме, в изначальной истине, вы этим вместо помощи смущаете читателя и зароняете сомнение. Но это живые, проницательные мемуары, и, как критическая оценка феноменов, которым вы лично являетесь свидетелем, они гораздо более полезны, чем труд м-ра Уоллеса. Это родник того рода, у которого спиритам надо бы утолять свою жажду феноменов и мистических познаний вместо того, чтобы проглатывать идиотские излияния, которые они находят в «Баннер оф Лайт» и в других подобных изданиях.

Мир — под коим я имею в виду мир отдельных существ — полон тех скрытых смыслов и глубоких целей, лежащих в основе всех явлений Вселенной и оккультных наук, то есть лишь разум, поднявшийся до сверхчувственной мудрости, может достать ключ, которым можно открыть их для интеллекта. Поверьте мне, в жизни адепта настает момент, когда лишения, через которые он прошёл, вознаграждаются тысячекратно. Чтобы приобрести дальнейшие познания, ему более не нужно продвигаться медленным и кропотливым процессом исследования и сравнения различных объектов — их получают моментальным проник­новением в суть любой изначальной истины. Пройдя ту стадию философии, которая утверждает, что все фунаментальные истины возникли из слепых импульсов (философия ваших сенситивистов или позитивистов), и оставив далеко позади себя другой класс мыслителей — рационалистов, или скептиков, считающих, что эти истины происходят лишь из интеллекта и что мы сами являемся единственными причинами их возникновения, — адепт видит, чувствует и живёт в самóм источнике всех фунаментальных истин — в мировой Духовной Сущности Природы, ШИВЕ — Создателе, Разрушителе и Возродителе. Подобно тому, как сегодняшние спириты принизили «Дух», так и индусы принизили Природу своими антропоморфическими представлениями о ней. Лишь одна Природа может воплощать дух беспредельного созерцания. «Полностью бессознательный в плане своего физического “Я” и погружённый в глубины истинного Бытия, которое — не существо, а вечная вселенская Жизнь, вся его форма столь недвижима и бела, как вершины вечных снегов Кайласа[59], где он сидит превыше печалей и забот, выше греха и всего мирского, нищий мудрец, целитель, Царь Царей, йог йогов» — вот таков идеал Шивы в Йога-шастрах, кульминации духовной мудрости... Ох вы, Максы Мюллеры[60] и Монье Уильямсы[61], что вы сделали с нашей философией!

Но едва ли можно ожидать, что вам понравится или даже что вы поймёте вышепри­ведённое проявление наших учений. Простите меня. Я редко пишу письма, и каждый раз, когда я вынужден это делать, я больше следую своим собственным мыслям, нежели строго придерживаюсь намеченного предмета. Я трудился более четверти века днём и ночью, чтобы держать свое место в рядах той невидимой, но всегда занятой армии, которая трудится над выполнением задания, не могущего принести какой-либо иной награды, кроме сознания, что мы исполняем свой долг перед человечеством. И, встретив вас на своем пути, я пытался — не бойтесь — не завербовать вас, ибо это было бы невозможно, но просто обратить ваше внимание, возбудить ваше любопытство, если не более высокие чувства, к одной единствен­ной истине. Вы оказались верным и искренним и делали всё, что в ваших силах. Если ваши усилия научат мир только одной-единственной букве алфавита Истины, — той Истины, которая некогда наполняла собой весь мир, ваша награда вас не минует. А теперь после того, как вы встретились с «мистиками» Парижа и Лондона, что вы думаете о них?...

Ваш К. Х.

Р. S. Наша несчастная «Старушка» больна. Печень, почки, голова, мозг, ноги, все её органы и конечности бунтуют, несмотря на её попытки не замечать их. Одному из нас придется укрепить, восстановить её силы, «подправить её», как говорит наш уважаемый м-р Олкотт, или с нею будет плохо.

Письмо № 18                 (ML-9) получено 5 июля 1881 г.

С этого письма начинаются собственно учения махатм, хотя большая его часть и посвящена одному видному английскому члену Т.О. Синнетт в качестве даты получения этого письма указал 8 июля. Однако в приложении к "Теософисту" за август 1881 года Тукарам Татья, секретарь бомбейского Т.О., в отчёте, датированном 7 июля 1881 года, упоминает, что Синнетт прибыл в Бомбей 4 июля, а следующим вечером, 5 июля, выступил с речью, в которой ясно сказал, что тем самым утром, после завтрака, когда он при полном свете дня сидел за столом, он получил письмо от своего "блистательного друга Кут Хуми". Описание Синнеттом того, как было получено письмо, черзвычайно интересно. Оно приводится в «Оккультном мире». Поскольку первое издание книги уже вышло, оно было включено во второе издание под заголовком «Последующие оккультные феномены». В 9-м издании эта глава называется «Заключение».

Описание получения письма Синнеттом крайне интересно. Его можно найти в "Оккультном мире", но не в первом издании, поскольку оно на тот момент уже вышло; оно было включено во второе издание под заголовком "Последующие оккультные феномены". В 9 издании эта глава была под заголовком "Заключение".

Синнетт написал махатме перед отъездом из Лондона и был несколько разочарован тем, что в Бомбее его не ожидал ответ. Однако на следующее утро после его прибытия, когда они с Блаватской закончили завтракать и сидели и разговаривали, пришло письмо. Вот как он это описывает:

 «Мы сидели по разным сторонам большого квадратного стола посереди комнаты при полном свете дня. Больше в комнате никого не было. Вдруг на стол прямо передо мной, ближе к моей правой руке (Блаватская была слева от меня) упало толстое письмо. Оно упало прямо из ничего, материализовавшись, или реинтегрировавшись, в воздухе у меня перед глазами. Это был ожидавшийся мною ответ Кут Хуми — интереснейшее письмо, отчасти касавшееся личных дел и ответов на мои вопросы, а отчасти некоторых обширных, хотя всё же и туманных, откровений из оккультной философии, первый набросок которой я получил».

На следующей странице он комментирует, что в течение какого-то времени это был единственный, предоставленный ему феномен, ибо «Высшим властям оккультного мира к тому времени фактически пришлось наложить строжайший запрет на подобные проявления…». Эффект, произведённый прошлогодними событиями в Симле, упоминает он, «были сочтены в целом неудовлетворительным. Возникла масса желчных обсуждений и недобрых чувств, наносящих вред теософическому движению и перевешивающих, как я себе представляю, полезный эффект, произведённый феноменами на немногих людей, оценивших их». Другой момент — отдача, которую это вызвало из-за неосмотрительности или неблагоразумиея Синнетта, тщательно сделавшего из их описания выдержки для Стэйнтона Мозеса, которого махатма доверительно и подробно обсуждает в этом письме.

Стэйнтон Мозес (1839–1892) был видным членом спиритической группы в Англии. У него был дух-руководитель под именем «Император (в «Письмах Махатм» он обычно обозначается знаком +). Было много догадок о том, кто это такой; намекали, что одно время это был один из Братьев, в другое — иная сущность, а возможно, и Высшее Я Мозеса. Стэйнтон Мозес часто использовал псевдоним М.А. Оксон.

Первое письмо от К.Х., полученное после возвращения в Индию, от 8 июля 1881 г., во время пребывания вместе с Е. П. Блаватской в течение нескольких дней в Бомбее.

Добро пожаловать, дорогой друг и блестящий автор, добро пожаловать обратно! Ваше письмо под рукой, и я рад видеть, что ваш личный опыт с «избранными» Лондона оказался таким успешным. Но я предвижу, что теперь более чем когда-либо вы превратитесь в воплощённый вопросительный знак. Берегитесь! Если ваши вопросы определёнными силами будут признаны преждевременными, то вместо получения моих ответов в их первоначальной чистоте вы можете найти их превращёнными в целые метры чепухи. Я зашёл слишком далеко и чувствую руку на моем горле каждый раз, как только начинаю переходить пределы запретных тем, но ещё недостаточно, чтобы избежать ощущения неловкости, как вчерашнему червю, перед нашей Вековой Скалой — моим Чоханом[62]. Нам всем приходится идти вслепую, прежде чем продвинуться вперед, иначе нам придётся оставаться снаружи.

А теперь, как насчет книги?[63] Пробило «четверть часа Рабле», и это застаёт меня если и не совсем неплатёжеспособным, то всё же почти трепещущим при мысли, что первый мой «очередной платёж» может оказаться недостаточным, заявленная ценность — несоразмерной моим скудным ресурсам; а я «ради общего блага» нарушил границу, очерченную страшными словами: «досюда, но не дальше», и яростная волна гнева Чохана топит меня в синих чернилах, и всё! Я искренне надеюсь, что из-за вас я не потеряю «моё положение».

Действительно так. Ведь смутно догадываюсь, что вы будете со мной очень нетерпеливым. И очень ясно понимаю, что вы не должны таким быть. Одной из прискорбных необходимостей жизни является то, что настоятельная потребность иногда вынуждает как бы игнорировать то, чего требует дружба — не нарушая слова, а откладывая на время слишком нетерпеливые ожидания неофитов как имеющие второстепенную важность. Одна из таких потребностей, которую я называю настоятельной, есть потребность вашего будущего блага, осуществление мечты, которую вы лелеяли вместе с С. М. Эта мечта (может, нам называть ее видением?) была таковой, что вы и миссис К.[64] (почему забыли Теософическое Общество?) «являетесь участниками большего плана — явить оккультную философию миру». Да, это время должно прийти, и оно недалеко — когда все вы правильно поймёте кажущиеся противоречивыми фазы таких явлений и очевидное вынудит вас примирить их. Но пока что дело обстоит не так — помните, что мы ведём рискованную игру, и ставками в ней являются человеческие души, потому прошу вас запастись терпением. Помня, что я должен присматривать за вашей «Душой», да и за своей тоже, я намереваюсь это осуществить любой ценой, даже рискуя быть неправильно понятым вами, как я был не понят м-ром Хьюмом. Работа становится ещё труднее, поскольку я являюсь в этом одиноким работником, и так будет, пока мне не удастся доказать своим старшим, что вы по крайней мере всерьёз взялись за дело и что вы искренни. Как мне отказано в высшей помощи, так и вам окажется нелегко найти помощь в том Обществе, в котором вы вращаетесь и которое пытаетесь сдвинуть. Не порадуют вас в течение некоторого времени и те, кто прямо с этим связан. Наша «старушка» слаба, а её нервы изношены до состояния скрипичных струн, таков же и её измученный мозг. Будучи скомпрометирован своими неосмотрительными поступками в Симле более, чем вы можете себе представить, Олкотт далеко — в изгнании —отстаивает свой путь назад к спасению, основывая теософские школы. М-р Хьюм, который некогда обещал стать первоклассным борцом в Битве Света против Тьмы, теперь сохраняет своего рода вооружённый нейтралитет, который удивительно наблюдать. Сделав «чудесное» открытие, что мы являемся сообществом допотопных иезуитов или своего рода окаменелостями, которые увенчали себя цветистыми ораторскими выражениями, он остался только для того, чтобы обвинять нас в перехватывании его писем к Е.П.Б.! Тем не менее, он находит некоторое утешение в мысли о том, «какие прелестные аргументы он выставит где-нибудь в другом месте (возможно, в Линнеевском Орнитологическом Обществе) против существа, которое представлено именем Кутхуми». Истинно, наш весьма интеллектуальный и когда-то общий друг имеет в своем распоряжении поток слов, достаточный, чтобы нести целый корабль ораторских измышлений. Несмотря на это, я уважаю его... Но кто следующий? Ч. К. Мэсси? Но тогда он несчастный родитель около полдюжины незаконно­рожденных отпрысков. Он весьма очаровательный, преданный друг, глубокий мистик, великодушный, благородный человек, как говорят, джентльмен с головы до ног; он испытан на стойкость, у него есть то, что нужно, чтобы изучать оккультизм, но при этом нет ничего, что требуется для адепта. Будь что будет, но его секрет принадлежит ему, и у меня нет никакого права его разглашать. Доктор Уайлд? Он христианин до мозга костей. Худ? Как вы говорите, приятная натура; мечтатель и идеалист в мистицизме, но всё же не сотрудник. С. Мозес? А! Вот оно. С. М. почти опрокинул корабль теософии, спущенный на воду три года назад, и будет делать всё, что в его силах, чтобы повторить это опять, несмотря на нашего Императора. Вы сомневаетесь? Слушайте.

Это странная натура, каких встретишь редко. Его оккультные психические энергии громадны, но они были в спящем состоянии, совершенно не известные ему самому, пока каких-нибудь восемь лет тому назад или около того на него не взглянул Император, заставив его дух воспарить. С тех пор в нём появилась новая жизнь — двойное существование, но его натуру было не изменить. Будучи воспитан как студент богословия, он обладал умом, пожираемым сомнениями. Ранее он отправился на гору Афон и затворился в монастыре, где изучал восточно-греческую религию, и там он впервые был замечен своим «духом-руководителем» (!!). Конечно, греческая софистика не смогла рассеять его сомнений, и он поспешил в Рим, но католицизм его тоже не удовлетворил. Далее он скитался по Германии с такими же отрицательными результатами. Отказавшись от сухого христианского богословия, он не отказался от предполагаемого основателя всего этого. Ему нужен был идеал, и в нём он его он нашёл. Для него Иисус — реальность; когда-то воплощённый, а теперь развопло­щённый дух, «давший ему свидетельство, удостоверившее его личность»,  — как он думает, — в не меньшей степени, чем другие «духи», в том числе и Император. Однако ни религия Иисуса, ни его слова, как они записаны в Библии (принимаемые С. М. за подлинные), не вполне принимаются этим неугомонным духом. Императору, которого впоследствии постигла та же участь, повезло ничуть не больше. Его ум слишком положителен. Легче выскрести начертания, выгравированные на титане, чем удалить то, что однажды запечатлелось в его мозгу.

Всякий раз после воздействия Императора он открывается к реальности оккультизма и осознаёт превосходство нашей науки над спиритизмом. Как только он остаётся один, он оказывается под пагубным водительством тех, в кого твердо верит, отождествив их с развоплощёнными духами, — и всё опять становится запутанным! Его ум не поддаётся никаким советам, не прислушивается ни к каким доводам, кроме своих собственных, а последние — все в пользу спиритуалистических теорий. Когда с него упали старые богословские вериги, он вообразил себя свободным человеком. А уже через несколько месяцев он стал смиренным рабом и орудием «духов»! Лишь когда он стоит лицом к лицу со своим внутренним Я, только тогда он осознаёт, что существует нечто более высокое и благородное, чем болтовня ложных духов. Так было, когда он впервые услышал голос Императора, и это был, как он сам говорит, «голос Бога, говорящего его внутреннему Я». Этот голос с годами стал ему знакомым, и всё же очень часто он не слушает его. Простой вопрос: если бы Император был тем, кем С.М. его считает, — нет, даже знает, кто он — не подчинил бы он к этому времени его волю своей? Только адептам, т. е. воплощённым духам, нашими мудрыми и непреступаемыми законами запрещено полностью подчинять себе другую, более слабую волю, волю человека, рождённого свободным. Последний образ действий есть наилюбимейший метод, к которому прибегают «Братья Тени», колдуны, элементальные призраки и который, как редчайшее исключение, употребляется высшими Планетными Духами, теми, которые уже не могут более заблуждаться. Но они являются на Землю лишь при основании каждого нового человеческого рода, при начале и завершении большого цикла, в узловой точке циклов. И они остаются с человеком не дольше, чем требуется, чтобы вечные Истины, которым они учат, так запечатлись на пластичном уме новых рас, чтобы уберечь их от возможности быть утраченными или преданными окончательному забвению в последующие века отдалённым потомством. Миссия планетного Духа — лишь задать ОСНОВНОЙ ТОН ИСТИНЫ. Раз задав эту вибрацию, чтобы вся раса непрерывно следовала ей до конца цикла, этот обитатель высшей из населённых сфер исчезает с поверхности нашей планеты — до следующего «воскрешения во плоти». Вибрации Изначальной Истины — это то, что ваши философы называют «врождёнными идеями».

Император затем повторно сказал ему, что «только в оккультизме он должен искать, и найдёт грань истины, дотоле ему неизвестную». Но это совсем не мешает С. М. отворачиваться от оккультизма каждый раз, как только какая-нибудь теория последнего сталкивается с его собственными предвзятыми спиритуалистическими взглядами. Медиумизм казался ему Уставом свободы его души, воскресением от духовной смерти. Ему было позволено пользоваться им до тех пор, пока была необходимость утвердить его веру; было обещано, что неестественное уступит естественному; ему было указано готовиться к тому времени, когда Я в нём станет сознавать своё духовное, независимое существование, будет действовать и говорить лицом к лицу со своим Наставником и поведёт жизнь в духовных сферах нормально и совсем без внешнего или внутреннего медиумизма. И всё же, даже осознав то, что он называет «внешним действием Духа», он всё равно не отличает галлюцинаций от истины, ложного от реального, смешивая иногда элементалов с элементариями, воплощённых духов с развоплощёнными, хотя «Голос Бога» достаточно часто говорил об этом и предостерегал его против «тех духов, которых носит в земной сфере». При всём этом он крепко верит, что неизменно действует под руководством Императора и что духи приходят к нему с разрешения его «руководителя». В таком случае, Е.П.Б. была там с согласия Императора? И как же вы примирите следующие противоречия? Всё время с 1876 г., действуя по непосредственным указаниям, она старалась пробудить его к реальности того, что происходило вокруг него и в нем. Действовала ли она с согласия Императора или против его воли, это он должен знать, так как в последнем случае она могла бы похвастаться, что она сильнее его «руководителя», который пока что никогда не протестовал против этого вторжения. Что происходит теперь? Описывая ей с острова Уайта в 1876 г. одно видение, длившееся у него 48 часов подряд, в течение которого он разгуливал и разговаривал как обычно, но не сохранил ни малейшего воспоминания о чём-либо внешнем, он просит её сказать ему, было ли это видение или галлюцинация. Почему он не спросил об этом +Императора? «Вы мне можете сказать, ведь вы там были», говорит он... «Вы изменились, всё же это были вы сами, если у вас есть “Я”... Полагаю, что оно у вас есть, но я об этом не любопытствую...». В другой раз он видел её в своей собственной библиотеке — она смотрела на него, постепенно приближаясь, и подав знаки известной ему масонской ложи. Он признаёт, что «видел её так же ясно, как видел Мэсси, который там был». Он видел её ещё несколько раз, но иногда, даже зная, что это Е.П.Б., не мог её узнать. «Вы мне кажетесь и по внешности, и по письмам такой разной временами, ваши ментальные подходы иногда так различаются, что я вполне прадставляю, что как мне утвердительно говорили, являетесь совокупностью существ... Моя вера в вас абсолютна». В каждом своем письме он требовал «одного из живущих Братьев»; но на её недвусмысленное заявление, что один уже взял его на своё попечение, он сильно возражал. Когда его научили на время освобождаться от его слишком материального тела, он отсутствовал в нём иногда часами и днями; в это время его пустая машина управлялась издали внешним, живым воздействием, а как только он возвращался, у него начинало создаваться неизгладимое впечатление, что он всё это время служил носителем другого разума — развоплощённого, а не воплощённого духа; а истина никогда не приходила к нему в голову. «Император, — писал он ей, — возражает против вашего представления о медиумизме. Он говорит, что между медиумом и адептом не должно быть реального антагонизма». Если бы он употребил слово «видящий» вместо «медиум», смысл был бы передан более правильно, ибо человек редко становится адептом, если не родился видящим. В сентябре 1875 г. он ничего не знал о Братьях Тени, наших величайших, наиболее жестоких и (почему бы не признать) самых могущественных врагах. В этом году он действительно спросил Старушку, уж не наелся ли Бульвер недожаренных свиных котлет и видел сон, когда описывал «отвратительного Обитателя Порога». «Приготовьтесь, — ответила она, — приблизительно через двенадцать месяцев вы встретитесь с такими лицом к лицу и будете с ними сражаться». В октябре 1876 г. они начали свою работу над ним. «Я сражаюсь, — писал он, — врукопашную с легионами бесов уже три недели; мои ночи стали ужасными от мучений, их соблазнов и грязных намёков. Я вижу их повсюду вокруг, уставившимися на меня, они бормочут, завывают и скалятся. На меня обрушиваются все виды грязных предложений, смущающих сомнений и бешеного страха, вызывающего содроганик и теперь мне понятен “Обитатель” из “Занони”[65]… Я пока непоколебим, а их искушения ослабевают, присутствие не так близко, ужаса меньше...».

Как-то ночью она простёрлась перед своим Старшим, одним из тех немногих, кого боятся, умоляя его помахать рукой через океан, чтобы С. М. не умер и Теософическое Общество не лишилось своего лучшего сотрудника. «Он должен быть испытан», — был ответ. С.М. вообразил, что + Император послал ему искусителей, потому что он (т. е. С. М.) был одним из тех Фом неверующих, которые должны увидеть; он не поверил бы, что + не мог предотвратить их появление. + наблюдал за ним, но не мог их прогнать, если жертва — неофит — сама не окажется сильнее. Но готовили ли его к новой жизни эти человеческие бесы в союзе с элементариями, как он думал? Будучи воплощениями тех враждебных влияний, которые осаждают внутреннее Я, борющееся за свою свободу и продвижение, они бы никогда не вернулись, если бы он успешно победил их утверждением своей собственной независимой ВОЛИ, отказом от своего медиумизма, своей пассивной воли. Всё же они вернулись.

Вы говорите о +: «Император, несомненно, не его (С. М.) астральная душа и, наверняка, не из более низкого мира, чем наш собственный — не дух, привязанный к земле». Никто никогда и не говорил, что он такого рода. Е.П.Б. никогда вам не говорила, что он астральная душа С. М., — а то, что он часто по ошибке принимал за +, было его собственным высшим Я, его божественным атманом, а не линга-шарирой — астральной душой, или кама-рупой — независимым двойником. + не может противоречить самому себе, и не может быть в неведении об истине, так часто неправильно истолковываемой С.М. + не может проповедовать оккультные науки, а затем защищать медиумизм, даже не в той высшей форме, как описывает его ученик. Медиумизм ненормален. Когда при дальнейшем развитии неестественное заменяется естественным, тогда все духи-руководители отбрасываются, пассивное подчинение больше не требуется, медиум научается применять собственную волю, употреблять собственные силы и становится адептом. Это процесс развития, и неофиту надо идти до конца. Пока он ещё подвержен случайным трансам, он не может быть адептом. Но С. М. проводит в трансе две трети своей жизни.

На ваш вопрос, не является ли Император Планетным Духом и может ли Планетный Дух иметь человеческое воплощение, я прежде всего скажу, что не может быть такого Планетного Духа, который не был бы когда-либо материальным, то есть тем, что вы называете человеком. Когда наш великий Будда, покровитель всех адептов, преобразователь и учредитель законов оккультной системы, достиг сначала нирваны на Земле, он стал Планетным Духом. Его Дух в одно и то же время мог носиться в полном сознании в межзвёздном пространстве и находиться по своей воле в его собственном физическом теле. Ибо божественное Я получило совершенное освобождение от материи настолько, что могло по своей воле создавать себе внутреннего заместителя и оставлять его в человеческой оболочке днями, неделями, иногда годами, ни в каком смысле не повреждая этой заменой ни жизненного принципа, ни физического ума своего тела. Кстати, это есть высочайшая степень достижения адепта, на которую человек может надеяться на нашей планете. Но это бывает так же редко, как редки и сами Будды. Последним хубилганом, достигшим этого, был Цонкапа из Кукунора (XIV век), обновитель как эзотерического, так и и народного ламаизма. Многие «пробиваются через скорлупу яйца», но малочисленны те, кто, выйдя наружу, способен полностью употреблять свою нирира-намастака, будучи совсем вне тела. Сознательная жизнь в Духе так же трудна для некоторых натур, как и плавание для некоторых тел. Хотя по удельному весу человеческое тело легче воды, и каждый человек рождается со способностью плавать, немногие развивают способность держаться на плаву, и смерть от утопления один из самых частых несчастных случаев. Планетный Дух (подобный Будде) может по своей воле переходить в другие тела более или менее эфирной материи, населяющие другие области Вселенной. Существует много других степеней и классов, но нет отдельного и навечно установленного класса планетных духов. Является ли Император «планетным» духом, будь то воплощённым или развоплощённым, адепт ли он во плоти или вне её, я не вправе сказать  — не более, чем сказать С. М., кто я или даже кто такая Е.П.Б. Если С. М. сам предпочитает молчание по этому поводу, то он не имеет права и спрашивать меня. Но наш друг С. М. должен бы знать, кто такой +. Нет — он твёрдо верит, что знает. Ведь при его общении с этим персонажем было время, когда его не удовлетворяли заверения +, и он не соглашался уважать его желание, что ему, Императору и Кº, следует остаться безличным и неизвестным. С. М. боролся с ним, подобно Якову, месяцами, чтобы установить его личность. С. М. всё повторял библейское: «Умоляю тебя, назови свое имя», и хотя получал в ответ: «Где это сказано, что ты должен спрашивать мое имя? Что в имени тебе моём?», и ему было разрешено приклеить этому духу ярлык, как к чемодану. И таким образом он успокоился, ибо «видел бога лицом к лицу», который, поборовшись и видя, что не одолел, сказал: «Пусти меня» — и был вынужден согласиться на условия, предложенные Яковом С. Мозесом. Я вам очень советую для вашего собственного осведомления задать этот вопрос вашему другу. Почему он должен «с нетерпением ожидать» моего ответа, раз он всё о + и так знает ? Разве этот «дух» не рассказал ему однажды странную историю, что-то такое, что он не может о себе раскрывать, запретил ему даже упоминать об этом? Чего же ещё он хочет? Тот факт, что он стремится узнать через меня истинную природу +, является довольно хорошим доказательством, что он совсем не так удостоверился в его сути, как ему думается, или, вернее, как он заставляет себя верить. Или этот вопрос является отговоркой?

Я могу ответить вам так, как сказал однажды Г. Т. Фехнеру, когда тот захотел узнать мнение индусов по поводу написанного им — «Вы правы, что “у каждого алмаза, каждого кристалла, каждого растения и звезды есть свои индивидуальные души, не говоря уже о человеке и животном”, и что “существует иерархия душ от самых низших форм материи вверх до Мировой Души”. Но вы ошибаетесь, добавляя при этом, что “души умерших поддерживают прямое психическое сообщение с душами, ещё пребывающими в телах”, — ибо они этого не делают». Взаимное положение обитаемых миров в нашей Солнечной системе уже само по себе исключало бы эту возможность. Ибо я надеюсь, что вы отказались от забавной идеи, являющейся результатом раннего христианского воспитания, что могут быть человеческие разумы, населяющие чисто духовные сферы. Вы тогда так же легко поймёте заблуждение христиан, у которых нематериальные души горят в материальном физическом аду, как и ошибку более просвещённых спиритов, которые убаюкивают себя мыслью, что никто, кроме жителей двух миров, непосредственно соединённых с нашим, не может с ними сообщаться. Какими бы бесплотными и очищенными от грубой материи чистые духи, всё же они подвержены физическим и мировым законам материи. Они не могут, даже если бы даже могли, перекрыть пропасть, отделяющую их миры от нашего. Вот их можно посетить в духе, а их дух не может спуститься и достичь нас. Они притягивают, но их нельзя притянуть — непреодолимым препятствием этому будет их духовная полярность. (Кстати, вы не должны доверять «Изиде» буквально. Эта книга — только пробная попытка отвлечь внимание спиритов от их предрассудков и направить его на истинное понимание вещей. Автор должна была намекать и указывать в правильном направлении; сказать, чем вещи не являются, а не чем они являются. По вине корректора вкралось несколько серьезных ошибок (как на с. 1, глава 1, т. I, где божественную Сущность заставляют эманировать от Адама, вместо обратного).

Раз уж мы начали говорить об этом предмете, то постараюсь объяснить вам ещё яснее, в чём заключается эта невозможность. И, таким образом, вы получите ответ относительно планетных духов и «духов» спиритических сеансов.

Цикл разумных существований начинается с высших миров или планет, термин «высший» означает здесь самый совершенный духовно. Эволюционируя из космической материи, которая есть акаша, первичный, а не вторичный пластичный посредник, или же эфир науки, инстинктивно подозреваемый, но не доказанный, как и многое остальное, человек сначала эволюционирует из этой материи в её наиболее возвышенном состоянии, появляясь на пороге Вечности как совершенно бесплотное, но не духовное существо — скажем, планетный дух. Он лишь на ступень отстоит от всеобщей духовной мировой сущности — Anima Mundi греков — или от того, что человечество в своем духовном вырождении принизило до мифического личного Бога. Так что на этом этапе дух-человек в лучшем случае есть действующая сила, неизменный, а потому не мыслящий принцип (термин «неизменный» опять применён здесь, чтобы временно обозначить это состояние; неизменность приложима здесь только к внутреннему принципу и исчезнет, как только крупица материального в нём начнёт свою циклическую работу эволюции и превращений). В своих последующих нисхождениях, по мере того, как материального в нём всё больше, он будет больше и больше утверждать свою деятельность. А скопление звёзд-миров (включая нашу планету), населённых разумными существами, можно уподобить сфере или, скорее, эпициклоиду, образуемому кольцами, связанными вместе подобно цепи, в совокупности представляя воображаемое бесконечное кольцо, или круг. Прохождение человека через это целое — от начальной до конечной точки, встречающихся в высшей точке окружности, — есть то, что мы называем маха-югой, или Великим Циклом, Kuklos, вершина которого теряется в венце абсолютного Духа, нижняя же точка окружности находится в абсолютной материи — точке прекращения деятельности активного принципа. Если, употребляя более знакомое определение, мы назовём Великий Цикл Макрокосмом, а его составные части, или связанные между собою звёздные миры, микрокосмами, то станет очевидна идея отткультистов, представляющих каждый из последующих совершенными копиями первого. Великий цикл является прототипом меньших, и как таковой, каждый звёздный мир будет иметь в свою очередь свой цикл эволюции, начинающийся с более духовной и кончается более плотной или материальной природой. По мере нисхождения каждый мир оказывается всё более мрачным, становясь в противоположной точке абсолютной материей. Движимый непреодолимым циклическим импульсом, планетный дух должен спуститься, прежде чем он сможет снова вознестись. В своём пути он должен пройти всю лестницу эволюции, не пропуская ни одной ступени, останавливаясь на каждом звездном мире, как на станции, и помимо неизбежного цикла каждого каждого звёздного мира соответственно, он должен совершить на них и свой собственный жизненный цикл, т.е. возвращаясь и воплощаясь столько раз, сколько раз ему не удавалось завершить в нём свой жизненный круг, ибо он в нём умирал, ещё не достигнув сознательного возраста, как верно заявляется в «Изиде». До этого места мысль миссис Кингсфорд о том, что человеческое “Я” перевоплощается в нескольких человеческих телах посдедовательно, верна. Что же касается его рождения в животных формах после человеческого воплощения, то это результат её неточности в выражении идей и мыслей. Ещё одна женщина — опять всё сначала! Она смешивает душу и дух; отказывается отличать животное от духовного “Я”, дживатму (или линга-шариру) и кама-рупу от атма-рупы, а это две такие же различные вещи, как тело и ум, и ум и мысль. Вот что происходит. После круговращения, так сказать, по дуге цикла, вращаясь с ним и внутри него (ежедневное и годовое вращение Земли есть недурная иллюстрация), когда Дух-человек достигает нашей планеты, которая является одной из низших, теряя на каждой станции часть своей бесплотной и приобретая прибавление  материальной природы, дух и материя в нём становятся примерно уравновешенными. Но теперь ему нужно пройти земной цикл; и подобно тому, как в нисходящем процессе инволюции и эволюции материя всегда стремится заглушить дух, когда достигается низшая точка его странствований, некогда чистый планетный дух оказывается низведён до того, что наука соглашается называть первобытным человеком посреди такой же первобытной природы, говоря геологически, ибо в своём циклическом беге физическая природа идёт вровень с физиологическим человеком так же, как и с духовным. В этой точке великий Закон начинает свою работу отбора. Материя, оказавшись полностью разобщена с духом, отбрасывается в ещё более низкие миры — в шестые «гати», или на «путь перерождения» растительного и минерального миров, а также примитивных животных форм. Отсюда материя, переработанная в лаборатории природы и лишённая души, поступает обратно к своему Первоисточнику, тогда как “Я”, очищенные от отбросов, могут опять продолжить своё продвижение, а отсталые “Я” погибают миллионами. Это торжественный момент «выживания наиболее приспособленного» и уничтожения непригодного. Только материя (или материальный человек) вынуждается под своей тяжестью опускаться до самого дна «цикла необходимости», чтобы принять там животную форму, тогда как победитель этой гонки через миры, духовное “Я”, будет подниматься от звезды к звезде, от одного мира к другому, продвигаясь как бы по спирали вверх, чтобы вновь стать тем же чистым планетным духом, а затем ещё выше, чтобы наконец достичь той, с уоторой он начал, а оттуда — погрузиться в ТАЙНУ. Ни один адепт ещё не проникал за завесу изначальной Космической материи. Высочайшее, наиболее совершенное вѝдение ограничено миром форм и материи.

Но моё объяснение этим не заканчивается. Вы желали знать, почему считется чрезвычайно трудным, если не совсем невозможным для чистых развоплощённых духов сообщаться с людьми через медиумов, или «фантомософию». Отвечаю, вот почему —

а) по причине антагонистичных атмосфер, соответственно окружающих эти миры;

б) по причине  вследствие полного различия физиологических и духовных условий; и

в) потому, что цепь миров, о которой я вам только что говорил, есть не только эпициклоид, но и эллиптическая орбита существований, имеющая, как каждый эллипс, не один, а два фокуса, которые никогда не могут приблизиться друг к другу; при этом человек в одном его фокусе, а чистый Дух — в другом.

На это вы могли бы возражать, но тут я не могу ничего поделать, равно как и изменить факты. Однако есть и ещё одно, куда более мощное препятствие. Подобно чёткам, составленным из чередующихся белых и черных бусин, эта цепь миров составлена из миров ПРИЧИН и миров СЛЕДСТВИЙ, причём последние — непосредственный результат, произвёденный первыми. Таким образом, каждая сфера Причин (а наша Земля есть одна из них) не только взаимосвязана с ближайшей соседней — более высокой сферой Причинности, её окружающей, но в действительности и отделена от неё непроницаемой атмосферой (в духовном смысле) следствий, скопившихся на ней и даже взаимодействующих, но никогда не смешивающихся со следующей сферой, ибо одна активна, другая — пассивна, мир причин позитивен, мир следствий негативен. Это пассивное сопротивление может быть преодолено лишь при условиях, о которых не имеют ни малейшего представления ваши даже самые учёные спириты. Всякое движение, так сказать, полярно. Очень трудно передать вам смысл того, что я сейчас имею в виду, но доведу свою мысль до конца. Я сознаю, что мне не удаётся представить вам эти аксиоматические для нас истины в какой-либо иной форме, чем просто логично их постулируя, ведь они абсолютно и однозначно могут быть видны лишь высочайшим Видящим. Но я дам вам пищу для размышлений, если и не более.

Промежуточные сферы, будучи лишь спроецированными тенями Миров Причин, становятся негативными их отображениями. Они являются большими остановками, станциями, на которых вызревают новые Самосознательные Я — саморождённое потомство прежних развоплощённых “Я” нашей планеты. Прежде, чем новый феникс, возрождённый из пепла своих родителей, сможет воспарить выше, к лучшему, более духовному и совершен­ному, миру (всё же материальному), он должен пройти через процесс как бы нового рождения. И как бывает на земле, где две трети детей мертво­рожденные или умирают в младенчестве, так же обстоит дело и в нашем мире следствий. На земле это физические и умственные недостатки, грехи прародителей, с которыми встречаешься, когда доходит до этого дело; в стране теней новый, ещё бессознательный зародыш “Я” становится справедливой жертвой прегрешений своего прежнего “Я”, лишь прошлая карма которого –– заслуги и проступки –– будет ткать его будущую судьбу. В том мире, друг мой, мы встречаем лишь бессознательные, самодействующие машины, бывшие когда-то людьми, души в состоянии перехода, спящие способности и индивидуальность которых лежат, как бабочка в своём коконе, а спириты ещё хотят, чтобы они говорили разумно! Иногда, захваченные в водоворот нееестественных медиумических токов, они становятся бессознательными эхо мыслей и идей, кристаллизованных вокруг присутствующих. Каждый позитивный, хорошо направленный ум в состоянии нейтрализовать подобные побочные эффекты сеансов. Мир ниже нашего ещё хуже. Наш, по крайней мере, безвреден, против него больше грешишь своим беспокойством, чем грехами. Другой же мир, позволяющий сохранять полное сознание, будучи во сто раз более материальным, положительно опасен. Представления об аде, чистилище, рае и воскресении есть карикатурное, искажённое эхо одной изначальной Истины, преподанной человечеству, его младенческим расам, каждым Первым Вестником — планетным духом, упомянутым ранее и воспоминание о котором осталось в памяти человека как Элу халдеев, Осирис египтян, Вишну, первые будды и так далее.

Низший мир следствий есть сфера подобных искажённых мыслей — наиболее чувственных представлений и картин, антропоморфических божеств, порождений их творцов, чувственных человеческих умов людей, которые так и не переросли своей животности на Земле. Если помнить, что мысли вещественны и имеют стойкость, связанность и жизнь, что они настоящие существа, то остальное станет понятным. Лишенный тела создатель, естественно, притягивается к своему творению и порождениям, засасываемый ими как Мальстрёмом, вырытым его собственными руками… Но я должен остановиться, ибо едва ли хватит тома, чтобы объяснить всё сказанное в этом письме.

Что касается вашего удивления, что взгляды трёх мистиков «далеко не тождественны» — что же доказывает этот факт? Если бы их наставляли развоплощённые, чистые и мудрые духи — даже те, которые находятся на плане, на одну только ступень выше нашей Земли, разве не были бы учения тождественны? Возникнет вопрос: «Разве не могут духи так же, как и люди, расходиться в идеях?» — Ну, тогда их учения — учения самых высоких из них, поскольку они «духи-руководители» трёх великих лондонских видяших — будут не более авторитетны, нежели учения смертных людей. — «Но они могут принадлежать к разным сферам?» — Но если в различных сферах выдвигаются противорчащие доктрины, то в этих доктринах не может быть Истины, ибо Истина Одна и не может допустить диаметрально противо­положные взгляды. И чистые духи, которые видят её такой, как она есть, совершенно лишённой покрова материи, не могут заблуждаться. Теперь же, если мы допустим, что различные аспекты, или части, всей Истины видимы различным посредникам или разумам, каждая при различных условиях, так же, как, например, разные части одного ландшафта раскрываются перед разными людьми на разных расстояниях и с разных точек зрения; если мы допустим факт разных посредников (индивидуальные Братья, например), стремящихся развить разные индивидуальные “Я”, не подчиняя совершенно их волю своей (так как это запрещено), но пользующихся для этого их физическими, нравственными и интеллектуаль­ными особенностями; если мы добавим к этому бесчисленные космические влияния, которые искажают и отклоняют все усилия, направленные на достижение определённых целей; если мы вспомним, кроме того, явную враждебность Братьев Тени, стоящих всегда на страже, чтобы смутить и затуманить ум неофита, — я думаю, будет нетрудно понять, как даже определённое духовное продвижение может до некоторой степени направить различных индивидуумов к по-видимому различным заключениям и теориям.

Признаваясь вам, что не имею права вмешиваться в секреты и планы Императора, я должен сказать, что пока он, однако, оказался самым мудрым из нас. Будь наша политика такой же, и если бы я, например, позволил вам прийти к выводу и затем поверить (положительно ничего не сообщая о себе), что я «развоплощённый ангел» — Дух, имеющий чистую электроидальную сущность, из надзвёздного призрачного мира, мы оба были бы счастливее. Вы больше не ломали бы головы о том, «будут ли такого рода агенты всегда необходимы», а я бы не очутился в неприятной необходимости отказывать другу в «личной беседе и непосредственном общении». Вы могли бы безусловно верить всему, что исходит от меня, а я бы чувствовал себя менее ответственным за вас перед моими «Руководителями». Однако время покажет, что может или не может быть сделано в этом направлении. Книга издана[66], и мы должны терпеливо ждать результатов этого первого серьёзного выстрела по врагу. Поскольку «Art Magic» и «Изида» написаны женщинами и, как считали, спиритками, нельзя было надеяться, что к ним станут серьёзно прислушиваться. Результаты поначалу будут катастрофическими, ибо пушка откатится и выстрел рикошетом ударит автора и его смиренного героя, который скорей всего не уклонится. Но он также заденет и «старушку», воскресив в англо-индийской прессе прошлогодние выкрики. «Терситы» и литературные филистимляне усердно возьмутся за дело: нападки, едкие эпиграммы и coups de bec[67] густо посыплюся на неё, хотя и нацеленные только на вас, так как редактор «Пайонира» далеко не пользуется любовью со стороны своих коллег в Индии. Спиритические газеты в Лондоне уже развернули свою кампанию, а редакторы-янки из «ангельских» органов последуют за ними вплотную, причём небесные «духи-рукводители» будут выкрикивать свои отборней­шие scandalum magnatum. Некоторые люди науки — не говоря уж об их поклонниках — паразиты, греющиеся на солнышке и воображающие, что они сами солнце, вероятно, вряд ли простят вам фразу, действительну слишком лестную, о постижении бедного неизвестного индуса, которое «настолько выше европейской науки и философии, что только самые широкомыслящие представители той и другой в состоянии понять, что в человеке существуют такие силы» и т. д. Но что с того! Этого следовало ожидать, и всё это предвидели. Когда первый шум и звон враждебной критики замолкнет, вдумчивые люди будут читать и задумываться над этой книгой, как они никогда не задумывались над научными усилиями Уоллеса и Крукса[68] примирить современную науку с духами, и малое семя будет расти и процветать.

Между тем, я не забываю своих обещаний вам. Как только попаду в вашу спальню, я попытюсь и …[69]

Надеюсь, мне будет разрешено сделать столько для вас. Если целыми поколениями мы «закрывали мир от знания нашего Знания», то лишь из-за его полной неготовности, и если, несмотря на данные ему доказательства, он всё же откажется принять свидетельства, то в конце этого цикла мы ещё раз удалимся в уединение и в наше царство молчания… Мы предложили раскопать изначальные слои человеческого существа, его природу, лежащую в его основе и обнажить чудесные сложности его внутреннего “Я” — нечто доселе недоступное физиологии или даже психологии в её предельном выражении — и продемонстрировать это научно. Ваших учёных не касается, что эти раскопки так глубоки, скалы так круты и остры, что, ныряя в этот бездонный океан, бóльшая часть из нас погибает в этих опасных исследованиях, ибо это мы были ныряльщиками и пионерами, а люди вашей науки лишь жнут там, где мы сеяли. Наша миссия — нырять и выносить жемчужины Истины на поверхность, их же — очищать и оправлять их в научные драгоценности. А если они откажутся дотронуться до неказистой ракушки, настаивая, что в ней нет и не может быть драгоценной жемчужины, тогда мы ещё раз умоем руки и сложим с себя ответственность перед человечеством. Ибо бесчисленные поколения строили адепты храм из незыблемых скал, гигантскую Башню БЕСПРЕДЕЛЬНОЙ МЫСЛИ, где обитал Титан и будет, если это нужно, обитать один, появляясь из неё лишь в конце каждого цикла, чтобы пригласить избранных из человечества сотрудничать с ним и помочь ему просветить суеверное человечество. И мы будем продолжать эту периодическую работу; мы не позволим смутить нас в наших филантропических попытках до того дня, когда основание нового мира мысли не будет построено так прочно, что никакое противодействие и невежественное лукавство, направляемое Братьями Тени, не сможет его превозмочь.

Но до этого дня окончательного торжества кто-то должен быть принесён в жертву, хотя мы принимаем лишь добровольные. Неблагодарная задача унизила её[70], привела её к разрушению, страданию и изоляции. Но она получит свою награду в будущей жизни, ибо мы никогда не бываем неблагодарными. Что же касается адепта — не такого, как я, дорогой друг, но гораздо более высокого, — вы могли бы закончить свою книгу следующими строками из «Бодрствующего Сновидца» Теннисона (вы его не знали):

«Как мог ты знать его? Ты всё ещё находился

В более узком круге; он же почти достиг

последнего, в которого область белого пламени,

Чистое, без жара, в обширном пространстве

ввысь оно разгорается, и эфир чёрно-синий

облекает все прочие жизни...»

Заканчиваю. Затем помните семнадцатое июля и[71]... для вас станет самой возвышенной из реальностей. Прощайте.

К. Х.

Письмо № 19                            (ML-121) пол. 11 июля 1881 г.

Это письмо касается основания в Симле отделения Теософического Общества. Блаватская была приглашена туда Хьюмами, и махатма, похоже, хотел, чтобы Синнетт там тоже присутствовал. В книге «Оккультный мир» Синнетт упоминает, что в связи с этим предприятием в августе 1881 г он ездил в Симлу.

Получено в Бомбее, по возвращении в Индию в июле 1881 г.

Спасибо. Мелочи оказываются очень полезными, и их я с благодарностью о них уведомляю. Вам следовало бы поехать в Симлу. ПЫТАЙТЕСЬ. Я признаюсь в своей слабости: мне хотелось бы, чтобы вы это сделали. Как я уже вам сказал, мы должны терпеливо ждать результатов книги. Пробелы[72] провоцируют и  «соблазняют», но мы не можем идти против неизбежного. И так как всегда хорошо исправить ошибку, то я это уже сделал и преподнёс «Оккультный мир» вниманию Ч.[73] Терпение, терпение.

Всегда ваш К. Х.

Письмо № 20                            (ML-49) пол. 5 августа 1881 г.

Первое письмо, полученное Синнеттом по прибытии в Симлу, вошло не в «Письма махатм», а в Письма Е.П.Блаватской А.П.Синнетту (см. Приложение)[74].

Ссылка на Хьюма и «его место» может относиться к основанию нового отделения ТО в Симле, ибо это и была тема собрания в его доме. Сначала это отделение должны были назвать Англо-Индийским Теософическим Обществом, но в конце концов, оно получило  название «Эклектическое Теософическое Общество Симлы». Когда оно было наконец организовано, его целями были:

1. Поддерживать теософическое движение, демонстрируя местным жителям, что многие европейцы уважают его, симпатизируют ему и хотят его продвигать.

2. Благодаря помощи Братьев-адептов Первой секции основого общества приобретать знание психологических истин, в которых те убедились на опыте, и тем самым получить средство, чтобы успешно бороться с материализм этого века. В члены этого общества будут приниматься лишь те, кто уже состоит в ТО.

Были избраны следующие должностные лица: Хюьм — Президент, Синнетт — вице-президент и Росс Скотт[75] — секретарь.

От К.Х. Получено в Амбалле по пути в Симлу 5 августа 1881 г.

Только что вернулся домой. Писем получил больше, чем имею желание отвечать, за исключением вашего. Мне особенно нечего сказать, просто отвечу на ваши вопросы: задача, которая может показаться лёгкой, но на самом деле это не так, если мы только вспомним, что ваши вопросы подобны божеству, описанному в Упанишадах, — «сокāмайата бахух сьям праджāе ети» — им «нравится быть во множестве и размножаться»). Так или иначе, жажда знаний никогда не рассматривалась как грех, и вы всегда найдете меня готовым отвечать на такие вопросы, на которые можно ответить.

Несомненно, я придерживаюсь мнения, что раз наша переписка установлена ради всеобщего блага, то миру в целом будет мало пользы, если вы не переработаете учения и идеи, содержащиеся в ней, «в форму очерка», не только по взглядам оккультной философии на творение, но и по всем другим вопросам. Чем скорее вы начнёте будущую книгу, тем лучше, ибо кто может отвечать за неожиданные инциденты? Наша переписка может внезапно оборваться, препятствие может явиться от тех, кто знает лучше. ИХ ум, как вы знаете, для многих из нас запечатанная книга, и никаким количеством «магического искусства» её не распечатать. Дальнейшие «пособия в размышлении» будут, однако, приходить вовремя, и то немногое, что мне разрешено объяснить, надеюсь, будет более доступно пониманию, чем «Высшая магия» Элифаса Леви. Неудивительно, что вы находите эту книгу туманной, ибо она никогда не предназначалась для непосвящённого читателя. Элифас учился по рукописям розенкрейцеров (а их в Европе осталось всего три экземпляра). В них излагаются наши восточные доктрины из учений Розенкрейца, который после своего возвращения из Азии одел их в полухристианское одеяние, задуманное как защита его учеников от преследований со стороны духовенства. К этому учению нужно иметь ключ, и этот ключ является сам по себе наукой. Розенкрейц учил устно.

Сен-Жермен записал благое учение в числах, и эта зашифрованная рукопись осталась у его верного друга и покровителя, доброжелательного германского принца, из дома которого и в присутствии которого Сен-Жермен и совершил свой последний исход — ДОМОЙ. Провал, полный провал! Говоря о цифрах и числах, Элифас обращается к тем, кто знает кое-что из пифагейских учений. Да, некоторые из них, действительно, суммируют всю философию и включают все доктрины. Исаак Ньютон понял их хорошо, но осмотрительно удержал это знание при себе ради сохранения собственной репутации, к большому несчастью для авторов «Сэтердэй Ревью» и их современников. Вам как будто эта газета нравится, а мне нет. Как бы талантливо она ни была составлена с литературной точки зрения, газета, предоставляющая свои столбцы столь непрогрессивным и догматическим идеям, как те, которые я там недавно встретил, должна была бы потерять авторитет у более либеральных собратьев! Её издатели думают, что люди науки «вовсе не являются хорошими наблюдателями» при проявлениях современной магии, спиритизма и прочих «чудес на девять дней». Но дело следовало бы обставить иначе, добавляют издатели, ибо, «столь хорошо зная границы естественного (?!!), учёные должны бы начать с предположения, что то, что они видят или думают что видят, сделать невозможно, и вслед за тем искать заблуждение» и т. д. Кровообращение, электрический телеграф, железные дороги и пароходы — всё старые споры опять. Они знают «границы естественного»!! О, век высокомерия и умственного помрачения! И нас приглашают в Лондон в среду того академического тряпья, чьи предшественники преследовали Месмера и заклеймили Сен-Жермена мошенником! В природе пока что для них секрет всё. В человеке они знают только скелет и форму; они едва в состоянии обрисовать тропки, по которым невидимые посланцы, называемые ими «чувствами», проходят на своём пути к восприятию человека; их школьная наука является рассадником сомнений и предположений; она учит лишь собственной софистике, заражает своим бессилием, своим пренебрежением к истине, своей ложной моралью и догматизмом, и её представители ещё будут хвастаться, что знают «пределы естественного». Но мой добрый друг, я забываю, что вы принадлежите к этому поколению и являетесь поклонником вашей «современной науки». Ее приказы и догматические суждения стоят на одном уровне с папскими «не можем». «Сэтрдей ревью» однако, отпустила нас довольно легко. Не так, как «Спиритуалист». Бедная, запутанная газетка! Вы нанесли ей достойный удар. Теряя медиумическую почву под ногами, она сражается насмерть за верховенство английского адептства над восточным знанием. Я почти слышу, как она кричит по секрету: «Если будет показано, что мы, спириты, неправы, то то же самое будет и с вами, теософами». Великий «адепт», грозный Дж. К., несомненно, опасный враг, и боюсь, что нашим бодхисаттвам когда-нибудь придётся признать своё глубокое невежество перед его могучей учёностью. «Настоящие адепты, такие, как Гаутама Будда или Иисус Христос, не окутывали себя тайной, а приходили и говорили открыто», — изрекает наш оракул. Если они действительно так поступали, то это новость для нас, смиренных последователей первого. Гаутаму они характеризуют как «Божественного Учителя» и в то же самое как «посланца Бога» (см. «Спиритуалист» за 8 июля). Будда, оказывается, стал теперь посланцем того, кого он, Шакья К’хучу, драгоценная мудрость, низложил с трона 2500 лет тому назад, подняв завесу над святилищем и показав, что оно пусто. Интересно, где этот адепт лондонских окраин изучал свой буддизм? Вам, действительно, следовало бы посодействовать вашему другу мистеру Ч.К. Мэсси проштудировать вместе с этим «лондонским бриллиантом», который так презирает индийское оккультное знание, «Лотос Благого Закона» и «Атма-бодха» — в свете еврейского каббализма.

Я «раздосадован непристойными заметками газет?» Несомненно, нет. Но я чувствую, что «немножко разгневался по поводу кощунственных выражений Дж. К.», в этом я сознаюсь. Я было собрался ответить этому высокомерному дураку, но опять получилось «до сего места и не дальше». Хубилган, которому я показал это его высказывание, смеялся до тех пор, пока по его старым щекам не заструились слёзы. Когда «Старушка» это прочтёт, один или два кедра в Симле окажутся сломаны. Спасибо вам за ваше любезное предложение оставить газетные вырезки в моем распоряжении; но я лучше бы их сохранили вы, так как через несколько лет они могут они могут оказаться для вас неожиданно ценными.

На ваше предложение дать торжественный обет никогда ничего не разглашать без разрешения я сейчас не могу дать никакого ответа. По правде говоря, ни его принятие, ни отказ от меня не зависят, так как это был бы беспрецедентный случай — приводить человека из внешнего мира к даче особой формы нашего обета или обещания, а ничто другое не заслужило бы одобрения моего Руководителя. К несчастью для нас обоих, однажды или, вернее, дважды когда-то вы употребили выражение, которое было занесено в запись; и всего три дня тому назад, когда я хлопотал о некоторых привилегиях для вас, эта запись была предъявлена мне — весьма неожиданно, я должен сказать. После того, как она была вслух повторена и я увидел эту запись, мне оставалось только подставить так кротко, как только я мог, другую щёку для ещё более неожиданных ударов, наносимых судьбою посредством почтенной руки того, которого я так почитаю. Хотя это напоминание казалось мне жестоким, оно было справедливо, ибо вы в Симле произнесли следующие слова: «Я член Теософического Общества, но никоим образом не теософ». Я не нарушаю доверия к вам, раскрывая результат моей защитительной речи, так как мне даже советовали так поступить. Тогда нам придётся путешествовать тем же медленным шагом, каким мы двигались до сих пор, или же сразу остановиться и написать в конце наших писем «Конец». Надеюсь, вы предпочтёте первое.

Раз уж мы об этом заговорили, хочу, чтобы вы внушили вашим лондонским друзьям несколько здравых истин, которые они слишком склонны забывать, даже когда им их снова и снова говорят. Оккультная наука не такова, что тайны в ней могут передаваться поспешно, внезапно, будь то письменно или устно. Будь это так, то все, то «Братьям» было достаточно выпустить по данному искусству руководство, которое можно было преподавать в школах, как грамматику. Обычная ошибка людей — думать, что мы специально окружаем себя и наши силы тайной, хотим удержать знание только для себя и по своей же собственной воле «без причин и намеренно» отказываемся его передавать. Истина в том, что до тех пор, пока неофит не достигнет состояния, необходимого для той степени озарения, на которую он имеет право и для которой он годен, большинство тайн непередаваемы, если не все. Восприимчивость должна быть равной желанию обучать. Озарение должно прийти изнутри. До того никакие фокусы-покусы заклинаний или ритуальные представления со всякими приспособлениями, никакие метафизические лекции и беседы, никакие возложенные на себя покаяния не могут дать этого. Всё это лишь средства, и всё, что мы можем делать, это направлять применение таких средств, найденных экспериментальным путём и способ­ствующих достижению нужной цели. И тысячи лет в этом не было секрета. Пост, медитация, чистота мыслей, слов, поступков, молчание в течение некоторых периодов времени, чтобы дать самой природе возможность самой говорить тому, кто приходит к ней за наставлением; овладение животными страстями и импульсами; полное бескорыстие намерений; употребление некоторых благовоний окуриваний для физиологических целей — все это было известно со времен Платона и Ямвлиха на Западе и в гораздо более ранние времена наших индийских риши. Как всё это должно применяться, чтобы соответствовать индивидуальному темпераменту, — это, разумеется, дело собственного опыта каждого и бдительной заботы его наставника, или гуру. Фактически, такова часть прохождения им курса дисциплины, и его гуру, или посвятитель, может только помогать с его опытом и силой воли, но не может сделать большего до последнего и высшего посвящения. Я также придерживаюсь мнения, что мало кандидатов представляют себе, каким неудобствам, страданиям и тяготам подвергает себя упомянутый посвятитель ради своего ученика. Особые физические, моральные и интеллектуальные условия неофитов и адептов очень разнятся, как всякий легко поймёт; таким образом, в каждом случае наставнику приходится приспосабли­вать свои условия к условиям ученика; напряжение здесь ужасное, ибо для достижения успеха нам приходится приводить себя в полный раппорт обучаемым. И так как чем выше силы адепта, тем меньше у него соответствия с природами неофита, часто приходящего к нему насыщенным эманациями внешнего мира, эманациями эгоистической грубой толпы, которых мы так опасаемся. А чем дольше он был отделён от этого мира и чем чище стал он сам, тем труднее возложенная им на себя задача. Затем, знание может передаваться только постепенно, а некоторые из высших тайн, если их сформулировать даже для вашего, хорошо подготовленного восприятия, прозвучали бы для вас как безумная тарабарщина, несмотря на всю искренность вашего нынешнего уверения, что «абсолютное доверие исключает недоразумения — что что-то может быть превратно понято». Вот настоящая причина нашей сдержанности и молчаливости. Вот почему люди так часто жалуются, выставляя правдо­подобные основания, что никакого нового знания им не сообщалось, хотя они трудились ради этого два, три и более лет. Пусть те, кто действительно хотят знать, оставят всё и приходят к нам, вместо того чтобы требовать и ожидать, что мы придем к ним. Но как это сделать в вашем мире и его атмосфере? «Проснулся грустным утром 18-го числа». Действительно? Ну, ну, терпение, мой дорогой брат, терпение. Нечто произошло, хотя вы и не сохранили сознания об этом событии, но оставим это в покое. Только что ещё я могу сделать? Как могу я выразить идеи, для которых у вас ещё нет языка? Более утончённые и высприимчивые головы, подобно вам, получают больше, чем другие, и даже когда они получают что-то дополнительно, это всё же теряется из-за недостатка слов и образов, чтобы запечатлевать наплывающие идеи. Возможно (да и несомненно) вы не знаете, к чему относятся мои слова. Когда-нибудь вы это узнаете — Терпение.[76] Давать человеку больше знаний, чем он пока готов получить, — это опасный эксперимент; и кроме того, меня удерживают и другие соображения. Внезапное сообщение фактов, так превосходящих обычные, во многих случаях оказывается роковым не только для самого неофита, но и для тех, кто непосредственно его окружает. Это подобно передаче адской машины или заряженного револьвера с взвёденным курком в руки того, кто никогда не видел подобной вещи. Наш случай в точности аналогичен. Мы чувствуем, что время приближается и что нам придётся выбирать между торжеством Истины и царством Заблуждения — Ужасом. Мы должны допустить к великой тайне немногих избранных или позволить печально известным шаммарам[77] увлечь лучшие европейские умы в самые безумные и роковые суеверия, одним из которых является спиритизм; а мы чувствуем, как будто передаем целый груз динамита в руки тех, кого стремимся видеть защищающимися от красношапочных Братьев Тени. Вы любопытствуете, по каким местам я путешествую. Вам хочется узнать больше о моей великой работе и миссии? Скажи я вам, вы вряд бы что-нибудь из этого извлекли. Однако, чтобы испытать ваше знание и терпение, могу ответить на этот раз. Я сейчас прибыл из Сакья-дзонга. Для вас это название не будет ничего значить. Но повторите его «Старушке» и понаблюдайте за результатом. Но вернётся к теме. Одной рукой передавая миру столь нужное, но всё же опасное оружие, а другой не подпуская шаммаров (а разрушения, уже учинённые ими, огромны), — разве не имеем мы права задуматься, подождать и почувствовать необходимость осмотрительности, как никогда раньше, как вы думаете? Если подытожить, то злоупотребление знанием со стороны ученика всегда отдаётся на посвятителе; также, думаю, вы ещё не знаете, что делясь тайнами с другим, адепт по неизменному Законому задерживает своё продвижение к Вечному Покою. Может быть, то, что я сказал вам сейчас, поможет вам обрести истинное понимание вещей и лучше оценить наше взаимное положение. А если на пути отвлекаться в стороны, то это не ведёт к быстрому достижению цели путешествия. Вас должно поразить как трюизм, что за всё надо платить, и каждая истина кем-то оплачивается; в данном случае эту цену платим мы. Не бойтесь — я готов заплатить мою долю, и так я сказал тем, кто задал мне этот вопрос. Я вас не покину, да и сам не окажусь менее самоотверженным, чем бедная вымотанная смертная, которую мы называем «Старушкой». Вышесказанное должно остаться между нами. Надеюсь, вы будете рассматривать это письмо как строго конфиденциальное, так как оно не для опубликования и не для ваших друзей. Я хочу, чтобы о нём знали только вы. Только если бы всё это стало более общеизвестным для кандидатов на посвящение, я уверен, они были бы более благородны, более терпеливы, а также менее склонны к раздражению по поводу того, что они считают нашей воздержанностью и нерешительностью. Немногие обладают вашим благоразумием. Ещё меньше тех, кто в состоянии правильно оценить достигнутые результаты… Ваши письма к С. М. не приведут ни к какому результату. Он останется таким же неподвижным, и ваши труды пропадут даром. Вы получите от него письмо, полное подозрительности и недобрых замечаний.[78] Вы не можете убедить его, что + — живой Брат, так как это пробовали и не получилось, если только вы в самом деле не обратите его в популярный экзотерический ламаизм, который рассматривает наших чжан-чуб и чанг-чуб[79] — Братьев, которые переходят из тела одного великого ламы в тело другого — как Лха, или развоплощённых Духов. Помните, что я вам сказал в своём последнем письме о планетных духах. Чанг-чуб (адепт, который в силу своего знания и просветления души освобождён от проклятия бессознательного перевоплощения) может по своей воле и желанию вместо перевоплощения только после телесной смерти делать это, причем неоднократно, при жизни, если решит. Он обладает властью выбирать для себя новые тела — будь то на этой или на другой планете, обладая своей старой формой, которую обычно сохраняет для своих собственных целей. Читайте книгу Гью-дэ[80], и вы найдёте в ней эти законы. Она [Е.П.Б.] могла бы перевести вам несколько строф, так как знает их наизусть. Ей можете прочесть это письмо.

Часто ли я смеюсь «над беспомощностью, с которой вы пробираетесь в темноте»? Решительно нет. Это было бы также нелюбезно и почти так же глупо с моей стороны, как с вашей стороны смеяться над индусом за его ломаный английский язык в óкруге, в котором ваше правительство не стало учить народ английскому. Откуда у вас такая мысль? И откуда другая мысль — получить мой портрет? У меня их никогда не было, кроме одного за целую жизнь: это была плохая ферротипия, сделанная в дни “Gaudeamus”[81] путешествующей художницей — (полагаю, какой-то родственницей красоток мюнхенской пивной, с которыми вы недавно разговаривали), — из чьих рук мне пришлось его спасти. Ферротипия имеется, но изображение исчезло: нос отлупился, и нет одного глаза. Другого предложать не могу. Не осмеливаюсь обещать, так как никогда не нарушаю данного слова. Все же я попытаюсь когда-нибудь достать вам один.

Цитаты из Теннисона? В самом деле, не могу сказать. Какие-нибудь случайные строки, подобранные в астральном свете или в чьём-либо мозгу и запомнившиеся. Я никогда не забываю того, что хотя бы раз видел или читал. Плохая привычка. Причем до такой степени, что я часто и бессознательно для себя самого нанизываю предложения из случайных слов и фраз, стоящих перед моими глазами, притом из таких, которые были в ходу сотни лет тому назад или будут употребляться через сотни лет, причём в связи с совершенно другим предметом. Лень и действительный недостаток времени. «Старушка» на днях назвала меня «мозговым пиратом» и «плагиатором» за употребление целого предложения из пяти строк, которые, как она твердо убеждена, я, должно быть, стащил из мозгов доктора Уайлдера, так как три месяца спустя она увидела это предложение в его очерке о пророческой интуиции. Но я никогда не заглядывал в мозговые клетки этого старого философа. Подобрал где-то в северном потоке, не знаю. Пишу это для вашего сведения, полагаю, это нечто новое для вас. Так может родиться дитя, имеющее черты другого лица и величайшее сходство с ним, обитающим за тысячу миль, никакой связи не имеющее с матерью и никогда ею не виденное, но чей мимолетный образ запечатлелся в памяти её души во время сна или даже часов бодрствования на чувствительной фотопластинке живой плоти, которую она носит в себе. Всё же я полагаю, что процитированные строки написаны Теннисоном годы тому назад и были опубликованы. Надеюсь, эти бессвязные рассуждения и объяснения простительны человеку, который более девяти дней не слезал с седла. От монастыря Гхаларинг-Чо (где обсуждался и комментировался ваш «Оккультный мир», — «Небеса, заступитесь!», наверное, подумали вы) я пересёк территорию Хорпа Па-ла, «неисследованную область тюрских племён», как говорят ваши карты, не осведомленные о том факте, что там нет никаких племён; и оттуда — домой. Да, я устал и поэтому закончу.

Ваш верный К. Х.

1 октября я буду в Бутане. У меня к вам просьба: постарайтесь подружиться с Россом Скоттом. Мне он нужен.

Письмо № 21                                     (ML-27) пол. осенью 1881 г.

Эклектическое Теософическое Общество Симлы было основано 21 августа, и вероятно, это письмо было получено вскоре после того.

Получено в Симле осенью 1881 г.

Я предвидел происходящее теперь. В своём бомбейском письме из я советовал вам быть осмотрительным относительно того, что вы поставили С. М. в известность об + и о его собственном медиумизме, предложив передать ему лишь суть сказанного мною. Когда в Аллахабаде я понял, что вы вместо этого делаете целые выдержки из моего письма, я опять увидел опасность, но не вмешался по некоторым причинам. Одна из них та, что я верю в наступление времени, когда социальная и нравственная безопасность потребует, чтобы кто-нибудь из Теософического Общества должен будет сказать правду, хотя бы на него обрушились Гималаи. Однако разоблачение горькой правды надо делать с величайшим благоразумием и осторожностью; а я вижу, что вместо приобретения друзей и сторонников из лагеря филистимлян по ту или по эту сторону океана многие из вас и вы сами тоже лишь создаёте врагов тем, что слишком много значения придаете мне и моим личным взглядам. На той стороне раздражение велико, и вы скоро увидите его вспышки в «Лайте» и других изданиях; и вы так «потеряете С. М.[82]». Сделанные для него выдержки из моего письма сделали своё дело, ибо они были слишком обширными. Никакая сила, ни человеческая, ни сверхчеловеческая не в состоянии открыть глаза С. М. Бесполезно было пытаться раскрыть их насильно. На этой стороне — ещё хуже. Добрые люди в Симле не склонны к метафорам, и аллегории не более пристанут к их коже, чем вода к перьям гуся. Кроме того, никому не нравится, когда говорят, что от него «плохо пахнет», и шутка, извлёченная из одного замечания, тем не менее, полная глубокого психологического значения, нанесла неизгладимый вред, иначе [эклектическое] Т.О. Симлы могло бы приобрести более чем одного новообращённого... Я должен ещё раз вернуться к письму.

Самое сильное основание жалобы на меня — в том факте, что моё утверждение подразумевает а) нечто вроде вызова, чтобы С. М. доказал, что + это «дух»; б) я серьёзно порицаем вашим другом, что я выставляю + лжецом. Теперь я могу объясниться, но не извиниться. Я определённо имел в виду и то, и другое, но только для вас, просившего об этой информации, а ни в коем случае не для него. Он не доказал своей правоты, чего я от него и не ожидал, так как его утверждение целиком основано на его собственном голословном заявлении, базирующемся на непоколебимой вере в его собственные впечатления. С другой стороны, я легко бы мог доказать, что + вовсе не является развоплощённым духом, если бы у меня не было веской причины не делать этого сейчас. В своём письме я очень тщательно подбирал слова, чтобы хотя и позволив вам мельком увидеть истину, в то же время ясно дав вам понять, что не имею права разглашать «секреты одного Брата». Но, мой добрый друг, я никогда подробно вам не рассказывал, кем и чем он был. Пожалуй, я мог бы посоветовать вам судить об + по некоторым приписываемым ему сочинениям, ибо, будучи удачливее в этом, чем Иов, наши «враги» все «пишут книги». Они очень любят диктовать «вдохно­вительные» евангелия, так попадают в западню собственного красноречия. И кто из самых мыслящих спиритов, читавших полное собрание сочинений, приписываемых +, осмелился бы утверждать, что, за исключением нескольких весьма замечательных страниц, остальное не выше того, что мог бы написать и сам С. М., причём гораздо лучше? Будьте уверены, что ни один смышлёный, умный и правдивый медиум не нуждается во «вдохновении» от развоплощённого «духа». Истина устоит даже без вдохновения от Богов или духов или, ещё лучше, устоит вопреки всем им, а «ангелы» в основном нашёптывают ложь, пополняя запас суеверий.

Ввиду таких маленьких неприятностей мне придётся воздержаться от того, чтобы сделать приятное Ч. К. Мэсси. Я не воспользуюсь его «полномочием» и не выполню его желания, и я решительно отказываюсь «сообщить его секрет», так как этот секрет такого свойства, что стоит на его пути к адептству и не имеет никакого отношения к его характеру. Эти сведения опять только для вас в ответ на ваш удивлённый вопрос, есть ли какие-либо препятствия, мешающие мне с ним общаться и вести его к Свету, но эта информация ни в коем случае не для его ушей. В его жизни могли быть одна-две страницы, которые он предпочёл бы стереть, но верный ему правдивый инстинкт даёт ему преимущество, ставя гораздо выше многих людей, остающихся чистыми и добродетельными только потому, что никогда не знали, что такое искушение. С вашего любезного разрешения далее я воздержусь. В будущем, мой дорогой друг, нам придётся ограничить себя исключительно философией и избегать семейных сплетен. Иметь дело со скелетами в семейных шкафах иногда опаснее, чем даже с грязными тюрбанами, мой славный и дорогой друг. И не позволяйте вашему слишком чувствитель­ному сердцу обеспокоиться или вашему воображению предположить, что какое-либо из сказанных мною слов предназначалось вам в упрёк. Мы, полудикие азиаты, судим о человеке по его мотивам, а ваши побуждения были хороши и искренни. Но вы должны помнить, что проходите трудную школу и имеете дело с миром, совершенно отличающимся от вашего. Особенно вам следует помнить то, что малейшую причину, как бы бессознательно и с какими мотивами она ни была порождена, нельзя отменить и течение её следствий нельзя пресечь даже усилиями миллионов богов, демонов и людей вместе взятых. Поэтому вам не следует считать меня слишком придирчивым, когда я говорю, что вы все были более или менее неосмотрительны, если не неблагоразумны; последнее слово применимо пока что только к одному из членов. Потомы, вы, пожалуй, поймёте, что оплошности и даже более грубые ошибки Х. Стил Олкотта не так значительны, как с первого взгляда кажется, если даже англичане, более смышлёные и опытные в мирских делах, столь же им подвержены. Ибо вы ошибались и индивидуально и коллективно, как это обнаружится в ближайшем будущем, и ведение дел и успех Общества окажутся более труднодостижимыми, поскольку никто из вас не захочет сознаться в своих ошибках, да вы и не так готовы, как у он, следовать даваемым советам, хотя каждый раз они основаны на предвидении надвигающихся событий, даже в таких случаях, когда они предсказаны в выражениях, не всегда соответствующих вашим представлениям о «должной высоте» адепта.

Вы можете рассказать Мэсси, что я сейчас о нём говорил, и указать причины. Вы можете — но я бы вам не советовал — прочитать это письмо м-ру Хьюму. Но я очень настаиваю на осторожности с вашей стороны более, чем когда-либо. Несмотря на чистоту ваших мотивов, Чохан может в однажды обратить внимание на результаты, а они угрожают стать слишком бедственными, чтобы их не увидеть. Нужно оказывать постоянное давление на членов Эк. Общества Симлы, чтобы они придерживали свой язык и энтузиазм. Тем не менее, общественное мнение проявляет всё больший интерес в отношении вашего Общества, и, может быть, вам скоро нужно будет яснее определять вашу позицию. Очень скоро мне придётся на три месяца предоставить вас самому себе. Начнётся ли это в октябре или в январе, будет зависеть от импульса, приданного Обществу, и его прогресса.

Я чувствовал бы себя лично обязанным вам, если бы вы согласились просмотреть поэму, написанную Падшахом, и высказать о ней своё мнение. Полагаю, что она слишком длинна для теософического журнала и её литературные достоинства не совсем оправдывают претензии авторов. Однако я предоставляю её вашему суждению. Я позабочусь, чтобы журнал в этом году был более успешен, чем до сих пор. Совет перевести «Великого Инквизитора» — мой, ибо его автор, над которым уже была простёрта рука смерти, когда он его писал, дал наиболее сильное и верное описание ордена иезуитов, чем кто-либо ранее. В этом произведении заключён великий урок для многих, и даже вы могли бы извлечь из него пользу.

Мой дорогой друг, вы не должны испытывать удивления, если я вам скажу, что чувствую уныние и утомление от перспективы, которую вижу. Боюсь, у вас не хватит терпения дождаться того дня, когда мне будет разрешено выполнить вашу просьбу. Века тому назад в Индии создавались известные правила, по которым надо было строить свою жизнь. Все эти правила теперь стали законом. Нашим предшественникам приходилось учиться всему самим, им была дана только основа. Мы предлагаем заложить такую основу и для вас, но вы не соглашаетесь принять что-либо меньшее, чем завершённое здание, чтобы вступить во владение им. Не обвиняйте меня в равнодушии или в пренебрежении, если вы некоторое время не получите от меня ответа. Очень часто мне нечего вам сказать, ибо вы задаёте вопросы, на которые я не имею права отвечать.

На этом я должен закончить, так как моё время ограничено и у меня имеется другая работа.

Искренне ваш, К. Х.

P. S. Алкогольная атмосфера в вашем доме ужасна.

Письмо № 22                 (ML-26) пол. в Симле осенью 1881 г.

Это первое письмо из раздела, озаглавленного в предыдущих изданиях «Испытание и ученичество». Похоже, оно начинается с середины, как если бы оно было частью другого письма. Это попытка объяснить, почему Е.П.Б. такая, какая есть.

Хьюм позже выразил по поводу этого объяснения скептицизм. Его взгляды можно найти в Письмах Блаватской Синнетту (LBS-156) с пометками на его полях, сделанными М.

Конфиденциальное сообщение К. Х. о «Старушке», получено в Симле осенью 1881 г.

Я с болью сознаю, что обычная непоследовательность её утверждений, в особенности, когда она взволнована, и странное поведение, по вашему мнению, делают её весьма нежелательной передатчицей наших сообщений. Тем не менее, любезные братья, вы, может быть, увидите её в совсем другом свете, как только узнаете правду — её неуравновешенный ум, кажущееся несовпадение её речей и идей, её нервное возбуждение, всё то, что считается расстраивающим чувства трезво мыслящих людей, чьи понятия о сдержанности и хороших манерах оскорбляют странные выбросы того, что они считают плохим характером, и что вас так возмущает, — всё это не её вина. Несмотря на то, что еще не пришло время посвятить вас целиком в эту тайну, и что вы ещё не готовы к пониманию великой мистерии, даже если бы вам сказали всё, тем не менее, вследствие допущенной по отношению к ней великой несправедливости я уполномочен разрешить вам чуть заглянуть за завесу тайны. Это её состояние тесно связано с оккультной подготовкой, пройденной ею Тибете и вызвано тем, что её одну послали в мир постепенно готовить путь для других. После почти столетних бесплодных поисков нашим руководителям пришлось использовать единственную возможность послать человека в европейском теле на европейскую почву служить связующим звеном между той страной и нашей собственной. Вы понимаете? Конечно,нет. Тогда, пожалуйста, вспомните то, что она пыталась объяснить и что вы довольно сносно от неё усвоили, а именно, что у завершённого человека — семь принципов.[83] И никто, будь то мужчина или женщина, если только они не являются посвящёнными «пятого круга», не может покинуть пределов Бод-лха[84] и вернуться обратно в мир в своей полноте, если можно так выразиться. Как минимум одному из семи его сателлитов придётся остаться там по двум причинам: во-первых, чтобы образовать необходимое связующее звено, провод для пере­дачи; во-вторых, в качестве гарантии, что некоторые вещи никогда не будут разглашены. Она не исключение из этого правила; и вы видели другой пример человека с большим интеллектом, которыому пришлось оставил одну из своих оболочек, и теперь его считают весьма эксцентричным. Поведение и состояние остальных шести принципов зависит от присущих им качеств, психофизиологических особенностей человека, особенно от унаследованных идиосинкразий, которые современная наука именует «атавизмом». Поступая согласно моим пожелания, мой брат М. сделал вам через неё одно предложение, если вы помните. Вам надо было только принять его, и в любое угодное вам время вы могли бы час или более беседовать с настоящим байчули, а не с тем психологическим калекой, с каким вам приходится иметь дело сейчас. Вчера — это была его ошибка. Ему не следовало посылать её передать послание м-ру Синнетту в таком состоянии, в каком она была. Но считать её ответственной за ее чисто физиологическое возбуждение и дать ей видеть ваши презрительные улыбки было положительно грешно. Простите меня, уважаемые братья и сэры, за моё откровенное высказывание. Я поступаю только так, как вы сами об этом просили в своём письме. Я позаботился, чтобы убедиться в «духе и значении» того, что было сказано и сделано в комнате м-ра Синнетта. И хотя я не имею права вас «осуждать», так как вы не знали истинного положения вещей, я не могу поступить иначе, нежели высказать сильное неодобрение всему тому, что, каким бы отполированным оно ни выглядело внешне, даже при самых обычных обстоятельствах всё же было бы ЖЕСТОКО­СТЬЮ. Buss![85]

Письмо № 23                 (ML-104) пол. в октябре 1881 г.

В письме №21 махатма впервые дал знать, что собирается удалиться в уединение: «Очень скоро мне придётся на три месяца предоставить вас самому себе. Начнётся это в октябре или в январе, будет зависеть от импульса, приданного Обществу, и его развития».

По причинам, которые мы увидим, этот трехмесячный период начался, вероятно, примерно 1 октября. Представляется вероятным, что это письмо было написано близко к 27 сентября.

Получено в октябре 1881 г. (?) Письмо написано перед уходом в уединение.

Мой дорогой друг!

Вашу записку получил. То, что вы в ней пишете, показывает, что вы испытываете некоторые опасения, не обиделся ли я на замечания м-ра Хьюма. Будьте спокойны, пожалуйста, я никогда не обижусь. Не содержание его замечаний мне досаждает, а то упорство, с каким он проводит свою линию аргументации, которая, я знаю, чревата вредными последствиями. Эти argumentum ad hominem[86], возобновлённые и продолженные с того места, где мы их оставили в прошлом году, мало годились для того, чтобы отклонить Чохана от его принципов или вынудить его на желательные уступки. Я опасался послед­ствий, и мои опасения были очень обоснованы, уверяю вас. Пожалуйста, уверьте м-ра Хьюма в моей личной симпатии к нему и уважении и передайте ему мой дружеский привет. Но в течение следующих трёх месяцев я не буду иметь удовольствия «подхватить» ещё что-либо из его писем или ответить на них. Так как ничто из первоначальной программы Общества еще не исполнено и я не питаю надежды, что нечто будет сделано в ближайшем будущем, мне приходится отказаться от намеченной поездки в Бутан, и мое место займет Брат М. Мы уже дожили до конца сентября, и к 1 октября уже нельзя будет сделать ничего, что оправдало бы мою настойчивость в желании отправиться туда. Мои руководители особенно желают, чтобы я присутствовал на наших новогодних празднествах в феврале следующего года, а чтобы быть к этому подготовленным, я должен воспользоваться этими тремя месяцами. Поэтому я прощаюсь с вами, мой милый друг, и горячо благодарю вас за всё, что вы для меня сделали или пытались сделать. Надеюсь, что в январе следующего года буду в состоянии дать вам знать о себе, и, если только опять с «вашего берега» не появятся новые затруднения для Общества, вы найдете меня в таком же расположении духа и настроении, в каком расстаюсь я сейчас с вами обоими. Удастся ли мне обратить моего любимого, но очень настойчивого Брата М. к моему ходу мыслей, сейчас не могу сказать. Я пытался и ещё попытаюсь, но действительно опасаюсь, что м-р Хьюм и он никогда не сойдутся во взглядах. М. сказал мне, что ответит на ваше письмо и просьбу через какое-либо третье лицо, не через мадам Б[лаватскую]. Пока она знает достаточно, чтобы снабдить мистера Хьюма десятью лекциями, если бы у него только было желание прочитать их, и если бы он признал факты, вместо того, чтобы придерживаться таких скудных идей (?) о ней в одном направлении и таких ошибочных представлений в некоторых других. М. мне всё-таки обещал освежить её ослабленную память и оживить всё, чему она у него училась, до желательного уровня. Если же такая договорённогть не получит одобрения м-ра Хьюма, мне придётся лишь искренне об этом пожалеть, ведь это было лучшее, что я мог придумать.

Оставляю моему «Лишённому наследства» указания присматривать за всем, насколько это в его слабых силах.

Теперь я должен закончить. У меня лишь несколько часов на подготовку к долгому, очень долгому путешествию. Надеюсь, мы расстаёмся такими же добрыми друзьями, как всегда, и сможем встретиться даже бóльшими друзьями. Разрешите мне теперь «астрально» пожать вашу руку и еще раз заверить вас в моих добрых чувствах.

Как всегда ваш, К. Х.

Письмо № 24                 (ML-71) октябрь 1881 г.

Переписку принял махатма М. В «Оккультном мире» Синнетт пишет:

«Когда переписку принял на себя новый учитель, в ней произошла весьма примечательная перемена. Каждое письмо от Кут Хуми носило отпечаток его лёгкого и сладкозвучного стиля. В любое время он мог написать полстраницы, только чтобы не допустить слишком краткой и неосторожной фразы, которая могла бы поранить чьи-то чувства. Его почерк также был ровным и легко читаемым. Но наш новый учитель относился к нам совсем по-другому: он объявил, что совсем не знаком с нашим языком и писал очень неровным почерком, который иногда было трудно расшифровать. Он не ходил вокруг да около и говорил без обиняков. Если мы писали статью, касающуюся каких-то подхваченных нами оккультных идей, и посылали её ему, спрашивая, правильная ли она, она всегда возвращалась с жирными красными зачёркиваниями и с отметками на полях: нет. Однажды один из нас написал: "Можете прояснить мои представления об этом и том?" Аннотация на полях возвращённой им статьи гласила: "Как я могу очистить то, чего у вас нет?" и так далее. Но при всём этом под руководством М. мы сделали прогресс, и постепенно переписка, которая с его стороны началась с кратких записок, написанных какими-то каракулями на клочках грубой тибетской бумаги, иногда достигала размеров довольно значительных писем. И надо понимать, что хотя его краткость и небрежность забавно контрастировала с нежной мягкостью Кут Хуми, ничто не мешало росту нашей привязанности к нему, по мере того, как мы стали чувствовать, что он несколько охотнее терпит нас как учеников, чем поначалу. Уверен, что некоторые из моих читателей поймут, что я в данном случае имею в виду под привязанностью. Я намеренно использую слово, не несущее никакой окраски, чтобы не вызвать у читателей лишних чувств, но хочу их заверить, что в ходе продолжительных отношений — даже только эпистолярных — с человеком, который, хотя и будучи таким человеком, как мы, по своему природному месту, занимаемому им в мироздании, так поднялся над обычными людьмим, что обладал некоторыми свойствами, которые обычно считают божественными, зародили чувства слишком глубокие, чтобы их можно было легко описать.»

Добрейшему Синнетту-сахибу — куча спасибо и салямов за табачную машинку. Наш офранцуженный и опелинженный пандит говорит мне, что эту коротенькую вещицу нужно обкурить — что бы он и ни подразумевал под этим, — так что я этим займусь. Трубка коротка, а нос мой длинный, так что, надеюсь, мы подойдём друг другу. Спасибо, большое спасибо.

Положение более серьёзно, чем вы можете себе представить, и мы будем нуждаться в наших лучших силах и руках, чтобы отогнать несчастье. Но если наш Чохан захочет и вы будете помогать, мы так или иначе выкарабкаемся. Имеются тучи, которые ниже вашего горизонта, и К. Х. прав: буря угрожает. Если бы вы только могли поехать в Бомбей на годовщину[87], то и К. Х., и я были бы вам чрезвычайно обязаны, но это вы лучше знаете. Это собрание будет либо триумфом Общества, либо его крахом и — бездной. Вы неправы и в отношении пелинг-сахиба[88], в качестве друга он так же опасен, как враг — очень, очень плохой в качестве любого, — я отлично его знаю. Как бы то ни было, вы, Синнетт-сахиб, примирили меня со многими, вы правдивы, и правдивым буду и я.

Всегда ваш, М.·.

Письмо № 25                 (ML-73) октябрь 1881 г.

Это касается письма, которое махатма К.Х., по-видимому, продиктовал Дамодару, прежде чем удалился в своё уединение, и которое тот исказил.

Мистер Синнетт, вы получите длинное письмо, отправленное по почте в воскресенье в Бомбее, от юноши-брамина[89]. Кут Хуми посетил его (так как он его чела), прежде чем уйти в тонгпа-ньи[90] — состояние, в котором он теперь находится, — и послал с ним некоторые указания. Юноша в этом послании немного напутал, так что будьте очень осторожны, прежде чем показать его м-ру Хьюму, чтобы тот опять не истолковал настоящй смысл слов моего Брата превратно. Я больше не потерплю никаких глупостей или недобрых чувств в отношении него, а сразу удалюсь.

Мы делаем всё, что можем.

М.·.

Письмо № 26                 (ML-102) октябрь 1881 г.

По-видимому, Синнетт спросил махатму М., нельзя ли изменить письмо от Дамодара, чтобы Хьюм мог его увидеть (см. Письмо №25). Неясно, получил ли уже Синнетт это письмо или оно было пока у махатмы.

Получено в Симле в 1881 г.

Мой дорогой юный друг, мне жаль, что я расхожусь с вами во мнении относительно ваших двух последних пунктов. Если он[91] может выдержать одну упрекающую фразу, то выдержит гораздо более того, что я, по вашему мнению, должен подправить. Ou tout ou rien[92], как мой офранцуженный К. Х. научил меня говорить. Я считаю ваше предложение №1 хорошим и вполне приемлемым, надеясь, вы когда-нибудь не откажетесь преподать мне уроки английского языка. Я велел Бенджамину[93] наклеить клочок бумаги на ту страницу и подделать мой почерк, пока я курил свою трубку, лежа на спине. Не имея права последовать за К. Х., я чувствую себя очень одиноким без моего мальчика. В надежде, что вы простите моё письмо и мой отказ, верю, что вы не побоитесь сказать правду, если это понадобится, даже сыну «члена парламента». За вами наблюдают слишком много глаз, чтобы вы позволили себе ошибаться теперь[94].

М.·.

Письмо № 27                 (ML-101) октябрь 1881 г.

Похоже, Синнетт опять предложил таки подправить письмо, написанное Дамодаром.

Получено в Симле в 1881 г.

Ваше письмо получил. Мне кажется, вам следовало бы поразмыслить, не сможете ли вы выражать ваши мысли менее полемично и сухо, чем он, и попытаться это сделать. Я начинаю думать, что в вас, может быть, что-то есть, раз вы способны так ценить моего любимого друга и брата. Я позаботился о письме мальчика-брамина и стёр оскорбительную фразу, заменив ее другой. Вы теперь можете показать его маха-сахибу, ему, который так горд в своем bakbak[95] «смирении» и так смирен в своей гордости. Что же до феноменов, то вы их не получите — я уже написал через Олкотта. Благословен тот, кто знает нашего К. Х., и благословен тот, кто его ценит. Что я имею в виду, вы когде-нибудь поймёте. Что касается вашего А. O. Х[ьюма], то я знаю его лучше, чем вы его когда-либо узнаете.

М.·.

Письмо № 28                 (ML-74) октябрь 1881 г.

Очевидно, Синнетт получил письмо и спросил, в каком месте было сделано исправление. Махатма удовлетворяет его любопытство.

Если вы так стремитесь найти конкретное место, которое я прошлым вечером на почте стёр и осадил вместо него другую фразу, могу удовлетворить ваше любопытство, мистер Синнетт, — вот оно: «но Чохан ЗНАЛ, что ни вам, ни любому другому нет дела до настоящей цели Общества, и у вас нет никакого уважения к БРАТСТВУ, а есть только личное чувство к некоторым Братьям. Поэтому вы интересовались только лично К.Х. и феноменами, м-ру Хьюму хотелось проникнуть в тайны их философии и убедиться в том, что тибетские махатмы — Лха, — если они и существуют не в воображении мадам Б., то были как-то связаны с некоторыми адептами, о которых он думал».

Именно это и сказал К.Х., а мне пришлось это написать и осадить на месте того, что было там написано мальчиком в выражениях, которые вызвали бы у м-ра Хьюма целый поток красноречия и слово «невежество» в отношении моего Брата. Я не желаю, чтобы даже ветер в пустыне слышал хоть одно слово, сказанное в полголоса против того, кто сейчас спит. Вот в чем причина тамаши, произведённой мной, и ни в чём другом.

Ваш М.·.

Письмо №29                                 (ML-29) октябрь 1881 г.

Это самое длинное письмо махатмы М., адресованное и Синнетту, и Хьюму. В своём номере от 3 сентября 1881 г. «Сэтердей Ревью», английский спиритический журнал, обрушился на Блаватскую и Олкотта как на «авантюристов, неразборчивых в средствах». Хьюм написал статью в их защиту, очевидно, проигнорированнуюэтим журналом, но позднее опубликованную в декабрьском, за 1881, и январском, за 1882 г., номерах «Теософиста». В ней Хьюм ссылается на письма к Е.П.Б. от её дяди, генерал-майора Р. Фадеева, и от князя Дондукова-Корсакова. Немного позже мы подойдём к тому как Блаватская сама упоминает об этих письмах, которые помогли ей удостоверить свою личность когда её обвинили в том, что она русская шпионка, авантюристка и так далее. Могло быть так, что именно статья Хьюма вызвала у махатмы чувство признательноности к нему. Он сам говорит, что в долгу благодарности столь священном, что теперь "ради неё теперь делаю то, что отказался бы сделать даже для Общества".

В связи с этим неплохо бы  рассмотреть письмо Блаватской к Синнетту, написанное в начале ноября 1881, где перечислены семь пунктов, которые махатма М. приказал ей передать Синнетту. Это письмо было напечатан в Письмах Блаватской Синнетту как №4 (см. приложение, Письмо №149).

В ответ на ваше письмо мне придётся ответить вам довольно длинным посланием. Прежде всего, могу сказать следующее: мистер Хьюм думает и говорит обо мне в таких выражениях, которые следует замечать лишь постольку, поскольку это сказывается на его образе мыслей, с которыми он намеревается обратиться ко мне за философскими наставлениями. А его уважение меня заботит так же мало, как его то, что я буду недоволен. Но, не обращая внимания на его внешнюю неприветливость, я полностью признаю доброту его побуждений, его способности, его потенциальную полезность. Нам лучше опять заняться работой без дальнейших разговоров, и, пока он будет проявлять стойковость, он всегда найдёт меня готовым ему помочь, но не льстить или спорить.

Он настолько неправильно понял дух, в котором были написаны и заметка, и постскриптум, что, если бы ранее не заставил меня преисполниться к нему чувством глубокой благодарности за то, что он делает для моего бедного старого челы, я бы никогда не стал беспокоиться о совершении чего-либо, что могло бы казаться извинением или объяснением или тем и другим вместе. Однако, как бы то ни было, этот долг благодарности настолько священен, что я сейчас делаю ради неё то, что отказался бы делать даже для Общества: я прошу разрешения сахибов ознакомить их с некоторыми фактами. Наиболее сообразительные английские сановники еще не знакомы с нашим индо-тибетским образом действий. Информация, которую я даю, может оказаться полезной в наших будущих делах. Я буду искренним и откровенным, и мистеру Хьюму придется извинить меня. Раз я вынужден говорить, я должен или сказать всё, или не говорить ничего.

Я не такой первоклассный учёный, сахибы, как мой благословенный Брат, но тем не менее, полагаю, что знаю цену словам, и потому в недоумении. Я не могу понять, что в моем постскриптуме могло вызвать ироническое недовольство мистера Хьюма в отношении меня. Мы, живущие в индо-тибетских хижинах, никогда не ссоримся (это ответ на некоторые выраженные им мысли в связи с этой темой); ссоры и дискуссии мы оставляем тем, кто, не будучи способен оценить ситуацию с одного взгляда, вынужден вплоть до принятия окончательного решения анализировать и взвешивать все обстоятельства по частям, снова и снова возвращаясь к каждой детали. Каждый раз, когда мы — по крайней мере те из нас, которые являются дикшита[96], — кажемся европейцу «не совсем уверенными в фактах», это может быть вызвано следующей особенностью. То, что большинством людей рассма­тривается как факт, нам может представляться только простым следствием, запоздалым суждением, недостойным нашего внимания, которое обычно привлекают лишь первичные факты. Жизнь, уважаемые сахибы, даже если она продлена на неограниченное время, слишком коротка, чтобы обременять наши мозги мимолётными деталями, которые являются лишь тенями. Когда мы наблюдаем развитие бури, мы фиксируем наш взгляд на производящей её причине, а облака предоставляем капризам ветра, который их формирует. Всегда имея под рукой средства узнать второстепенные детали (если они абсолютно необходимы), мы интересуемся только главными фактами. Следовательно, вряд ли мы можем быть абсолютно неправы, в чём вы нас часто обвиняете, ибо наши заключения никогда не выводятся из второстепенных данных, а делаются из всей ситуации в целом.

С другой стороны, средний человек, даже из числа интеллектуалов, уделяет всё своё внимание внешним видимостям и формам, их свидетельству, и будучи лишён способности проникновения в суть вещей, весьма склонен к неправильным суждениям обо всей ситуации и обнаруживает свои ошибки, когда уже слишком поздно. Благодаря сложной политике, дебатам и тому, что вы называете, если я не ошибаюсь, светскими разговорами, т.е. полемике и дискуссиям в гостиных, софистика в настоящее время стала в Европе (а потому и среди англичан Индии) «логическим упражнением умственных способностей», тогда как для нас она никогда не перерастала первоначальной стадии «ошибочных рассуждений», в которых из шатких, ненадежных предпосылок строятся заключения, к которым сразу же перескакивают. Мы же, невежественные азиаты из Тибета, более привычные следить за мыслью нашего собеседника, чем за словами, в которые он их облекает, вообще мало интересуемся точностью его выражений. Настоящее предисловие покажется вам непонятным и бесполезным. И вы вполне можете спросить: «Куда он клонит?» Терпение, пожалуйста, так как мне надо еще кое-что сказать, прежде чем приступить к нашему окончательному разъяснению.

За несколько дней до ухода от нас, Кут Хуми сказал мне о вас следующее: «Я чувствую себя усталым, утомлённым от этих бесконечных диспутов. Чем больше я пытаюсь им объяснить обстоятельства, которые управляют нами и вводят так много препятствий к свободному общению, тем меньше они меня понимают! При самых благоприятных обстоятельствах эта переписка всегда должна быть неудовлетворительной, порою даже раздражающей, ибо ничто другое, кроме личных бесед, где могут быть дискуссии и моментальное разрешение интеллектуальных затруднений, как только они возникают, их полностью не удовлетворит. Это выглядит так, как будто мы кричим друг другу через непроходимый овраг, причем только один из нас видит своего собеседника. В самом деле, нигде в физической природе не существует горной бездны, такой безнадёжно непроходимой и мешающей путнику, как та духовная бездна, которая не подпускает их ко мне».

Через два дня после того, как было принято решение об уходе в затвор, при расставании он спросил меня: «Не последите ли вы за моей работой? Не позаботитесь ли, чтобы она не развалилась?» Я обещал. Чего бы я ему не пообещал в тот час! В одном месте, о котором не следует упоминать посторонним, есть бездна с бушующим потоком внизу, через которую перекинут тоненький мостик, сплетённый из травы. Отважнейший член вашего клуба альпинистов едва ли осмелится по нему пройти, ибо он висит, как паутина, и кажется гнилым и непроходимым. Однако это не так, и тот, кто отважится на испытание и преуспеет — если это ему разрешено, — придёт в ущелье непревзойдённой красоты, в одно из наших мест и к некоторым из наших людей. Ни о том месте, ни о людях, которые там находятся, нет сведений у европейских географов. На расстоянии броска камня от старого буддийского монастыря стоит старая башня, в чреве которой рождались поколения бодхисаттв. Вот где теперь покоится безжизненное тело вашего друга, моего брата, света моей души, кому я дал верное слово присматривать в его отсутствие за его работой. И может ли такое быть, спрашиваю я, что только два дня спустя после его ухода я, его верный друг и брат, стал бы беспричинно выказывать неуважение его другу — европейцу? Какая была бы тому причина, и как могла возникнуть такая идея в голове мистера Хьюма и даже в вашей? Потому что одно-два слова были им совсем неправильно поняты и истолкованы. И я это докажу.

Вы не думаете, что если бы выражение «начав ненавидеть» было заменено на «опять начав испытывать вспышки неприязни или временного раздражения», то одно только это предложение чудесно изменило бы результаты? Если бы была применена такая фразеология, мистер Хьюм вряд ли нашёл бы возможным отрицать факт так энергично, как он это делает. Это совершенно правильное заявление, когда он говорит, что такого чувства, как ненависть, он никогда не имел. Будет ли он настолько же способен протестовать против всего сказанного в общем, это мы увидим. Он признался в том факте, что он был «раздражён» и испытывал «недоверие», вызванное Е.П.Б. Это раздражение, он не будет более отрицать, длилось несколько дней! Где же он тогда находит неправильное изложение? Давайте ещё раз признаем, что было употреблено неправильное слово. Раз он так требователен в отношении слов, так полон желания, чтобы они всегда передавали правильно мысль, почему он не применяет того же правила к себе? Что простительно азиату, несведущему в английском языке, тем более такому, у которого нет привычки выбирать выражения по вышеупомянутым причинам, а посколько среди своих он не может быть неправильно понят, то должно быть непростительно высокообразованному сведущему в литературе англичанину. В своём письме Олкотту он пишет: «Он (то есть я) или она (Е. П. Б.), или оба они между собою так перепутали и неправильно поняли письмо, написанное Синнеттом и мною, что это привело нас к получению послания, совершенно неприменимого к обстоятельствам, что и создаёт недоверие». Смиренно прошу разрешения задать вопрос, когда же я или она, или мы оба видели, читали и, следовательно, «перепутали и неправильно поняли» письмо, о котором идет речь? Как могла она перепутать то, чего она никогда не видела? И как мог сделать то же самое я, не имеющий ни склонности, ни права заглядывать и вмешиваться в это дело, касающееся только Чохана и К.Х., если я не обращал на это дело ни малейшего внимания? Разве Е.П.Б. сказала вам в тот день, о котором идёт речь, что я послал её в комнату к мистеру Синнетту с сообщением по поводу письма? Я был там, уважаемые сахибы, и могу повторить каждое слово из того, что она сказала. «Что это такое?.. Что вы сделали или сказали К.Х.? — кричала она с её обычной нервозной возбуждённостью мистеру Синнетту, который был один в комнате, — что М. (назвала меня) мог так рассердиться, что велел мне приготовиться перенести нашу штаб-квартиру на Цейлон?» Это были её первые слова, которые показывают, что она ничего определённого не знала, а сказано ей было ещё меньше, но она просто кое-что предположила из того, что я ей сказал. А я ей сказал просто, что лучше ей приготовиться к худшему, уехать и поселиться на Цейлоне, чем делать из себя посмешище и дрожать над каждым письмом, передаваемым ей для пересылки К.Х.; и что если она не научится лучше владеть собою, то я прекращу всё это дело. Эти слова были сказаны мною не потому, что я имел какое-либо отношение к вашему или к какому-нибудь другому письму или вследствие какого-либо посланного письма, а потому, что мне случилось увидеть ауру вокруг нового Эклектического Общества и её самой — чёрную и чреватую будущими неприятностями, — и я послал её рассказать об этом мистеру Синнетту, но не мистеру Хьюму. Моё замечание и сообщение (благодаря её скверному настроению и расшатанным нервам) расстроили её до смешного, и последовала хорошо известная сцена. Не вследствие ли призраков крушения теософии, вызванных её неуравновешенным мозгом, теперь её обвиняют, вместе со мною, что она перепутала и неправильно поняла письмо, которого никогда не видела? Есть ли в заявлении мистера Хьюма хоть одно-единственное слово, которое можно назвать правильным, причем термин «правильный» применён мною в его действительном значении по отношению к целому предложению, не только к отдельным словам, — пусть об этом судят более высокие умы, чем у азиатов. И если мне разрешается подвергнуть сомнению правильность мнения человека, столь «значительно выше меня стоящего» по образованию, уму и остроте восприятия вечного лада вещей, то почему меня считают «абсолютно неправым» за следующие слова: «Я также вижу внезапно растущую неприязнь (или раздражение), вытекающую из недоверия (мистер Хьюм признался в этом, причем употребил тождественное выражение в своем ответе Олкотту; пожалуйста, сравните цитаты из его письма, приведённые выше). Разве я неправ? И, кроме того, Хьюм знает, как она вспыльчива и неуравновешенна, и эти враждебные чувства по отношению к ней с его стороны являлись почти жестокостью. Целыми днями он почти не смотрел на неё, не говоря уже о том, чтобы разговаривать с нею, и причинял ее сверхчувствительной натуре сильную и ненужную боль! А когда мистер Синнетт ему об этом сказал, он стал отрицать этот факт. Это последние предложение, после которого на с. 7 идут «многие другие подобные истины», я вырвал вместе с остальными (как вы можете убедиться, спросив о том Олкотта, который расскажет, что изначально письмо состояло из 12, а не 10, страниц и что он послал письмо с гораздо бóльшим количеством подробностей, чем сейчас в нём находится, ибо не знал, что я сделал и почему это было сделано. Не желая напоминать м-ру Хьюму о подробностях, давно забытых им и не относящихся к делу, я вырвал эту страницу и зачеркнул многое из оставшегося. Его чувства уже изменились, и я был удовлетворён).

Сейчас вопрос не в том, «есть ли мистеру Хьюму вообще дело до того, приятны мне его чувства или нет, а, скорее, в том, оправдано ли фактами то, что он писал Олкотту, то есть что я совершенно неправильно понял его настоящие чувства. Я говорю: факты не оправдали его. Как он не может помешать мне быть «недовольным», так и я не могу беспокоиться о том, чтобы он испытывал другие чувства вместо тех, которые он теперь испытывает, а именно, что ему «вообще нет дела до того, приятны мне его чувства или нет». Всё это ребячество. Тот, кто желает приносить пользу человечеству и считает себя способным распознавать характеры других людей, должен, прежде всего, научиться познавать самого себя, оценивать собственный характер по достоинству. А этому, осмелюсь сказать, мистер Хьюм никогда этому ещё не учился. И ему также следует учиться распознавать, в каких особенных случаях результаты могут, в свою очередь, стать важными и первичными причинами, когда следствие становится kyen ([причиной]). Если бы он ненавидел её самой лютой ненавистью, он не мог бы причинить её нелепо чувствительным нервам больше мук, чем он причинил ей, пока «всё еще любил эту старую милую женщину». Он так поступал с теми, кого более всех любил, и бессознательно для самого себя будет так же поступать не раз впоследствии. И всё же его первым импульсом всегда будет отрицать это, ибо он совсем не отдаёт себе отчета в том, что чрезвычайная доброта его сердца в таких случаях ослепляется и парализуется другим чувством, которое, если ему на это указать, он также будет отрицать. Не смущаясь его эпитетами «гусь» и «Дон Кихот», верный своему обещанию, данному моему благословенному Брату, я скажу ему об этом, нравится ему это или нет, ибо теперь, когда он открыто высказал свои чувства, мы должны или понять друг друга, или порвать наши отношения. Это не «полузавуалированная угроза», как он выражается, ибо — «угроза у человека подобна лаю у собаки», — она ничего не значит. Я говорю, что если он не понимает, до чего неприменимы к нам стандарты, по которым он привык судить обитателей Запада, его собственного общества, то было бы просто потерей времени для меня и К.Х. учить его, а для него — учиться. Мы никогда не рассматриваем дружеское предупреждение как «угрозу» и не испытываем раздражения, когда нам его высказывают.

Он говорит, что лично его нисколько не заботит, «порвут ли с ним Братья завтра или нет»; тогда тем больше причин, чтобы мы пришли к пониманию. Мистер Хьюм гордится мыслью, что у него никогда не было «духа почтения» перед чем-либо, кроме его собственных абстрактных идеалов. Мы об этом прекрасно осведомлены. Ему невозможно иметь почтение перед кем-либо или чем-либо, потому что всё почтение, на которое он способен, сосредоточено на нём самом. Это факт, и это причина всех неприятностей в его жизни. Если его многочисленные официальные «друзья» и его собственная семья считают всему виной тщеславие, — они все ошибаются и говорят глупости. Он слишком интеллектуален, чтобы быть тщеславным, он просто и бессознательно для самого себя является воплощением гордости. Он не благоговел бы даже перед своим Богом, не будь этот Бог его собственным порождением и созданием, и вот почему он не может ни примириться с какой-либо из уже установленных доктрин, ни подчиниться когда-либо философии, которая не придёт во всеоружии, подобно греческому соответствию Сарасвати — Афине, рождённой из головы отца — из его собственного мозга. Это может пролить свет на тот факт, почему я отказывался в течение короткого периода моего наставничества давать ему что-либо, кроме полузадач, полунамёков и полузагадок, чтобы он сам их разрешал. Ибо лишь тогда он поверит чему-либо, когда его собственная незаурядная способность схватывать суть вещей ясно покажет ему, что это должно быть так, раз оно совпадает с тем, что он считает математически правильным. Если он обвиняет, и притом так несправедливо, К.Х., к которому действительно питает привязанность, в чувстве обидчивости, в недостатке уважения к нему, то это потому, что он построил представление о моем Брате по своему собственному образу. Мистер Хьюм обвиняет нас в том, что мы смотрим на него сверху вниз. Если бы он только знал, что в наших глазах честный чистильщик сапог равноценен честному королю, а безнравственный подметальщик гораздо выше и заслуживает прощения более, чем безнравственный император, он бы никогда не пришёл к такому ложному выводу. Мистер Хьюм жалуется (тысячу извинений, «смеётся» будет правильный термин), что мы проявляем желание сесть на него. Я отваживаюсь самым почтительнейшим образом заявить, что всё совершенно наоборот. Это мистер Хьюм (опять же, бессознательно, лишь уступая привычке всей жизни) пытался осуществить эту невообразимую позу с моим Братом в каждом письме, которое писал Кутхуми. И когда некоторые выражения, обозначающие неистовое самоодобрение и самонадеянность, достигшие вершин человеческой гордости, были замечены и мягко опровергнуты моим Братом, мистер Хьюм тотчас придал им другое значение и, обвиняя К.Х. в неправильном их понимании, стал про себя называть его надменным и «обидчивым». Разве я этим обвиняю его в нечестности, несправедливости или чём худшем? Определённо нет. Более честный, искренний и добрый человек никогда не пятнал Гималаев. Я знаю такие его дела, о которых ни его собственная семья, ни жена совершенно ничего не знают, насколько они благородны, добры и велики. Его собственная гордость оказалась настолько слепа, что не могла их оценить полностью, и поэтому, что бы он ни делал и ни сказал, это не может уменьшить моего уважения к нему. Но, несмотря на всё это, я вынужден сказать ему правду. И в то время, как лучшая сторона его характера вызывает всё моё восхищение, его гордость никогда не заслужит моего одобрения, до которого мистеру Хьюму, опять-таки, нет никакого дела, но это действительно мало что значит. Самый искренний и откровенный человек в Индии, мистер Хьюм не в состоянии выносить противоречие, и будь перед ним дэва или смертный, он не может оценить или даже допустить без протеста то самое качество искренности ни в ком другом, кроме самого себя. Также его нельзя заставить признать, что кто-нибудь на свете может что-либо знать лучше, чем он, после того как он составил своё мнение по данному предмету. «Они не приступят к совместной работе так, как это мне кажется наилучшим», — жалуется он на нас в своем письме Олкотту, и эта фраза даёт нам ключ ко всему его характеру; она позволяет проникнуть в работу его внутренних чувств. Имея право — как он думает — считать, что его игнорируют и обижают вследствие «неблагородного», «эгоистического» отказа работать под его руководством, он не может не считать себя в глубине души всепрощающим великодушным человеком, который вместо возмущения по поводу нашего отказа «согласен продолжать работу так, как им (нам) хочется». И это наше неуважение к его мнению не может быть приятно ему, и, таким образом, чувство великой обиды растет и становится пропорциональным величине нашей «эгоистичности» и «обидчивости». Отсюда его разочарование и искренняя боль, что он нашел Ложу и всех нас не на высоте его идеала. Он смеётся над тем, что я защищаю Е.П.Б., и, уступая чувству, его недостойному, по несчастью забывает, что у него самого как раз такой характер, что оправдывает друзей и врагов, когда те называют его «покровителем бедных» и тому подобными именами, и что его враги, в числе других, никогда не пропускают случая прилагать к нему такие эпитеты. И всё же, отнюдь не падая на него как оскорбление, это рыцарское чувство, которое всегда побуждало его стать на защиту слабых и угнетённых и исправлять зло, сотворенное его коллегами — последним примером является скандал в муниципалитете Симлы, — облачает его в одеяние немеркнущей славы, сотканное из благодарности и любви людей, которых он так бесстрашно защищает. Вы оба находитесь под странным впечатлением, что нас может заботить и даже заботит то, что о нас могут  говорить или думать. Образумьтесь и вспомните, что первое требование даже к простому факиру — приучить себя оставаться одинаково равнодушным как к моральным ударам, так и к физическому страданию. Ничто не может причинить нам личное горе или радость. И то, что я сейчас говорю вам, предназначено для того, чтобы вы научились понимать, скорее, НАС, нежели себя, что самая трудная наука. Что мистер Хьюм имел намерение (вызванное чувством настолько же преходящим, насколько и поспешным, и обязанным своим возникновением растущему раздражению против меня, кого он обвиняет в желании «сесть на него») отомстить посредством иронического, следовательно, оскорбительного (на европейский взгляд) замечания по моему адресу — это так же верно, как и то, что он не попал в цель. Он не знает, вернее, забывает о том факте, что нам, азиатам, совершенно чуждо чувство насмешки, которое побуждает западный ум к высмеиванию лучших, благородных устремлений человечества. Если бы я ещё мог чувствовать себя оскорблённым или польщённым людским мнением, я бы скорее почувствовал в этом что-то лестное для меня, чем унизительное. Моя раджпутская кровь никогда не позволит мне видеть женщину, обиженную в своих чувствах, без того, чтобы заступиться за неё, будь она «визионеркой» и будь другим из её «пристрастий» так называемая «воображаемая» обида. Мистер Хьюм знает достаточно о наших традициях и обычаях, чтобы быть осведомлённым об этом остатке рыцарских чувств к нашим женщинам в нашей иначе бы выродившейся расе. Потому я утверждаю: надеясь ли, что эти сатирические эпитеты в адрес Е.П.Б. дойдут до меня и заденут меня, или же зная, что, осуждая меня, он не заденет моих чувств, мистер Хьюм поддался чувству, недостойному его более благородной, лучшей натуры, так как в первом случае его намерение может рассматриваться как мелочное чувство мести, а во втором — как ребячество. Кроме того, в своем письме к О[лкотту] он жалуется, или осуждает (вы должны простить меня, что в моем распоряжении так мало английских слов) нашу позицию «полуугрозы» порвать с ним, которую он якобы обнаружил в наших письмах. Ничего не могло быть более ошибочным. У нас не больше желания порвать с ним, чем у ортодоксального индуса — уйти из дома, в котором он гостит, пока ему не скажут, что в его присутствии больше не нуждаются. Но когда намёк о последнем ему дан, он уходит. Так и мы. Мистер Хьюм гордится, повторяя, что лично у него нет желания нас видеть и с нами встретиться; что наша философия и учение не может принести ни малейшей пользы ему, который изучал и знает всё, что можно изучить; что его нимало не интересует, порвём ли мы с ним или нет, и что его нисколько не заботит, довольны ли мы им. Тогда кому это полезно? Между той почтительностью, какой, как он воображает, мы от него ожидаем, и той ничем не вызванной воинственностью, которая в любой день может у него перейти в настоящую враждебность, существует бездна, и никакой середины не найдёт даже чохан. Хотя теперь нельзя его обвинить в том, что он не делает скидки, как в прошлом, на обстоятельства и наши особые правила и законы, все жё он постоянно устремляется по направлению к той пограничной полосе дружбы, где доверие омрачено и мрачные подозрения и ошибочные впечатления тёмным облаком застилают горизонт. Я сейчас таков, каким я был и есть, и скорей всего таким всегда и останусь, рабом своего долга в отношении Ложи и человечества; я не только приучен, но и полон желания подчинять всякую личную приязнь любви всечеловеческой. Напрасно, поэтому, обвинять меня или кого-либо из нас в эгоизме и желании рассматривать вас или обращаться с вами, как с «ничтожными пелингами» и «ездовыми ослами», только потому, что мы не в состоянии найти лучших лошадей. Ни Чохан, ни К.Х., ни я сам никогда не оценивали мистера Хьюма ниже его достоинства. Он оказал неоценимые услуги Теософическому Обществу и Е.П.Б., и только он один способен превратить Общество в эффективное средство, работающее во благо. Когда его ведёт его духовная душа, нет человека лучше, чище и добрее, чем он. Но когда в своей неудержимой гордости восстанет его пятый принцип, мы всегда выступим против и бросим ему вызов. Непоколебленный его превосходным мирским советом о том, как вы должны быть вооружены доказательствами нашей реальности, или что вы должны приступить к совместной работе именно так, как он считает нужным, я останусь столь же непоколебимым до тех пор, пока не получу противоположных приказаний. В отношении вашего (т. е. мистера Синнетта) последнего письма скажу: облекайте ваши мысли во что хотите, наряжайте их в самые приятные выражения, вы, тем не менее, удивлены, а мистер Синнетт разочарован, что я не согласился на феномены и никто из нас не согласился сделать ни шага для сближения с вами. Я тут ничего не могу сделать, и, каковы бы ни были последствия, моё отношение не изменится до тех пор, пока мой Брат снова не вернется к живым. Вы знаете, что мы оба любим нашу страну и нашу расу, что мы считаем Теософическое Общество великой для них возможностью, если это общество будет в надлежащих руках, и что он с радостью приветствовал присоединение мистера Хьюма к этому делу, и что я тоже оценил это (высоко, но по должной цене). И, таким образом, вы должны понять, что всё, что мы могли бы сделать для более тесного сближения вас и мистера Хьюма с нами, мы бы сделали от всего сердца. Но всё же, если бы нам пришлось выбирать между неподчинением малейшему указанию нашего Чохана относительно того, когда нам можно иметь свидание с кем-либо из вас или что и как нам можно писать вам, или куда писать, и потерей вашего доброго мнения о нас, вплоть до чувства вашей враждебности к нам и разрывом с Обществом — мы бы не поколебались ни мгновения. Можно это считать неразумным, эгоистичным, обидным и смехотворным, можно провозгласить это иезуитством и всю вину возложить на нас, но у нас закон есть ЗАКОН, и никакая сила не может заставить нас хоть на йоту отступить от нашего долга. Мы дали вам шанс получить всё, что вы желаете, путем улучшения вашего магнетизма, путём указания вам более благородного идеала для устремлений, а мистеру Хьюму было показано, что он уже знает, как может принести огромную пользу миллионам людей. Выбирайте по вашему разумению. Вы уже свой выбор сделали, я знаю, но мистер Хьюм может менять свои взгляды ещё не раз; я же останусь таким же, как был, по отношению к моей группе и обещанию, как бы он ни решил. Также мы не преминули оценить большие уступки, которые он уже сделал; эти уступки, на наш взгляд, тем более велики, что его всё меньше интересует наше существование и он подавляет свои чувства с единственной целью принести пользу человечеству. Никто на его месте с таким тактом не приспособился бы к своему положению, как он, никто более энергично не отстаивал бы декларацию «основных целей» на собрании 21 августа; «доказывая туземной общине, что члены правящих классов» также преисполнены желания способствовать похвальным проектам Теософического Общества, он даже терпе­ливо ждёт получения метафизических истин. Он уже принёс огромную пользу и пока ещё ничего не получил взамен. Да ничего и не ожидает. Напоминая вам, что настоящее письмо является ответом на все ваши возражения и предложения, могу добавить, что вы правы и что несмотря на всю вашу «приемлённость» мой благословенный Брат, несомненно, питает действи­тельное уважение к вам и мистеру Хьюму, который (я счастлив это обнаружить) питает некоторые добрые чувства к нему, хотя он и не таков, как вы, и в действительности «слишком горд, чтобы искать себе награду в нашем покровительстве». Только в одном, мой дорогой сэр, вы и теперь неправы, а именно в том, что вы придерживаетесь мнения, что феномены когда-либо могут стать «мощной машиной», чтобы потрясти основы заблуждений западных умов. Как бы там ни было, но никто, кроме тех, кто видел сам, никогда не поверит в них. «Убедите нас, а затем мы убедим мир», — вы однажды сказали. Вас убедили, а каковы результаты? И я хотел бы внушить вам, что мы не хотим, чтобы мистер Хьюм или вы убедительно доказывали публике, что мы действительно существуем. Пожалуйста, осознайте тот факт, что пока люди будут сомневаться, будут и любопытство, и искания; а искания стимулируют размышления, порождающие усилия. Но как только секрет нашего существования станет общеизвестным, не только скептическое общество не извлечет из этого много пользы, но и тайна нашего местопребывания будет под постоянной угрозой и потребует для охраны чрезмерно больших затрат энергии. Имейте терпение, друг моего друга. Мистеру Хьюму потребовались годы, чтобы убить достаточно птиц для его книги; он не приказывал им оставить свои убежища в листве: ему пришлось ждать, набивать их чучела и наклеивать ярлыки, так будьте и вы терпеливы с нами. Ах, сахибы, сахибы! Если бы вы только могли каталогизировать нас, навесить на нас ярлыки и поместить в Британском музее, тогда действительно ваш мир мог бы иметь абсолютную высушенную истину.

Итак, всё опять по кругу возвращается к исходной точке. Вы гонялись за нами вокруг ваших собственных теней, время от времени улавливая наше исчезающее мелькание, но никогда не приближались настолько, чтобы избегнуть тощего скелета сомнения, идущего по пятам за вами и не сводящего с вас глаз. И я боюсь, что так будет до конца главы, так как у вас не хватает терпения прочитать весь том до конца. Вы глазами плоти пытаетесь проникнуть в духовное, пытаетесь изогнуть несгибаемое по вашей грубой надуманной модели, и, найдя, что оно не гнётся, вы так же вероятно, как не станете ломать эту модель,  распроститесь с этой мечтой навсегда.

А теперь несколько прощальных слов в качестве объяснения. Заметка Олкотта, которая дала такие бедственные результаты и единственное в своем роде недоразумение, была написана 27-го. Ночью 25-го мой возлюбленный Брат сказал мне, что мистер Хьюм говорил в комнате Е.П.Б., что он сам никогда не слышал, чтобы Олкотт заявлял ему, что лично нас видел; он также слышал продолжение разговора, что если бы Олькотт это сказал ему, то у него нашлось бы достаточно доверия к этому человеку, чтобы поверить в сказанное. К. Х. думал просить меня прийти к Олкотту и попросить его сделать это, считая что Хьюму будет приятно узнать некоторые подробности. Желания К.Х. для меня закон. Вот почему мистер Хьюм получил это письмо от Олкотта в то время, когда его сомнения уже улеглись. В то же самое время, когда я передавал своё послание Олкотту, я удовлетворил его любопытство в отношении вашего Общества и сказал, что я о нём думаю. Олкотт попросил, чтобы я разрешил ему послать вам эти записки, на что я согласился. В этом и весь секрет. По моим собственным соображениям я хотел, чтобы вы знали, что я думал о ситуации несколько часов спустя после того, как мой возлюбленный Брат ушёл от этого мира. Когда письмо дошло до вас, мои чувства до некоторой степени изменились, и я переделал заметку значительно, как я уже говорил раньше. Так как стиль Олкотта заставил меня смеяться, я добавил свой постскриптум, который относился исключительно к Олкотту, но, тем не менее, мистер Хьюм целиком отнёс его на свой счёт.

Давайте бросим это. Я заканчиваю самое длиное письмо, какое когда-либо писал в своей жизни, но делаю это для К. Х., и я доволен. Хотя мистер Хьюм может об этом не думать, «марку адепта» надо искать в _______, а не в Симле. Я стараюсь держаться на должной высоте, каким бы плохим я ни был как писатель и корреспондент.

М.·.

Письмо № 30                 (ML-134) пол.около 4 ноября 1881 г.

Это письмо Блаватской с пометкой Дэхра Дан. Она оставила Симлу и путешествовала по северной Индии. Письмо включает продиктованный М. ответ на письмо Синнетта, который тоже уехал из Симлы к себе домой, в Аллахабад.

Дэхра Дан. Пятница, 4-е.

Только вчера приехала поздно вечером из Сахаранпура. Дом очень хороший, но холодный, сырой и мрачный. Получила кучу писем и первым отвечаю на ваше.

Наконец виделась с М. и показала ему ваше последнее письмо, вернее, письмо Бенемадхаба, на котором вы нацарапали вопрос. На последний Морья отвечает. Это я написала под его диктовку и теперь копирую:[97]

«Я написал Синнетту своё мнение об аллахабадских теософах (однако же не через меня?). Адитьярам Б. написал глупое письмо Дамодару, а Бенемадхаб пишет глупую просьбу мистеру Синнетту. Так как К. Х. решил переписываться с двумя лицами, оказавшимися в высшей степени полезными и нужными Обществу, — они все, умные или глупые, понятливые или тупые, возможно, полезные или же совершенно бесполезные, тоже претендуют на непосредственную переписку с нами. Скажите ему (т. е. вам), что это нужно прекратить. Веками мы ни с кем не переписывались и теперь не намерены. Что сделали Бенемадхаб или какой-либо другой претендент, чтобы иметь право на такое требование? Ничего. Они вступают в Общество и, хотя остаются такими же упрямыми приверженцами своих прежних верований и суеверий, как всегда, не отказываясь ни от касты, ни от одного из своих обычаев, в своей эгоистической исключительности рассчитывают нас видеть, с нами переписываться и во всём получать нашу помощь. Мне будет приятно, если мистер Синнетт скажет каждому, кто вздумает обратиться к нему с подобными претензиями, следующее: Братья хотят, чтобы я доводил до сведения каждого из вас, туземцы, что если человек не готов стать настоящим теософом, т. е. не готов поступить так, как поступил Д. Маваланкар, который совсем отказался от касты, от старых суеверий и показал себя истинным реформатором (особенно в отношении детских браков), то он останется рядовым членом Общества без всякой надежды что-либо услышать от нас. Общество, действуя в полном согласии с нашими указаниями, никого не принуждает стать членом второй секции[98]. Это каждому предоставляется решать самому по собственному выбору. Члену Общества бесполезно доказывать: я веду чистую жизнь, я — трезвенник, не употребляю мяса и воздерживаюсь от пороков, все мои стремления направлены к добру и т. д. — и в то же время воздвигать своими деяниями непроходимую стену на пути между нами и собою. Какое отношение имеем мы, ученики истинных архатов, эзотерического буддизма и Сангьяса, к шастрам и ортодоксальному браманизму? Есть сто тысяч факиров, саньяси и садху, ведущих самую чистую жизнь, и всё же, будучи такими, они на ошибочном пути, не имея возможности с нами встретиться и даже видеть и слышать о нас. Их прадеды выгнали из Индии последователей единственной истинной философии на Земле, и теперь не последние должны приходить к ним, но они должны прийти к нам. Кто из них готов стать буддистом, настикой[99], как они нас называют? Никто. Те, кто верил в нас и следовал за нами, — те получили свою награду. Синнетт и Хьюм — исключения. Их верования не являются препятствиями, потому что у них нет никаких верований. Они могут быть окружены плохими влияниями, плохими магнетическими эманациями из-за их общества, спиртных напитков и беспорядочных физическими воздействиями (даже от рукопожатия с нечистым человеком), но всё это лишь физические и материальные помехи, которым мы можем противодействовать небольшим усилием и даже совсем их устранить без большого ущерба для себя. Но не так с магнетизмом и невидимыми последствиями от ошибочных, но искренних верований. Вера в Богов, Бога и другие суеверия привлекает миллионы посторонних влияний, существ и мощных сил, для удаления которых нам пришлось бы применять гораздо больше сил против обычного. Мы предпочитаем этого не делать. Мы не считаем ни необходимым, ни выгодным тратить наше время на ведение войны с неразвитыми планетными духами, которым доставляет удовольствие олицетворять богов, а иногда — известных личностей, живших на Земле. Есть дхьян-чоханы и «чоханы тьмы» — не то, кого называют бесами, а несовершенные “разумы”, которые никогда не рождались ни на этой, ни на какой-либо другой земле или сфере, как и дхьян-чоханы, и которые никогда не войдут в число «строителей Вселенной», чистых планетных разумов, правящих во время каждой манвантары, тогда как тёмные чоханы царят во время пралай. Объясните это мистеру Синнетту (я не могу) — скажите ему, чтобы он перечитал сказанное мною и объяснённое мистеру Хьюму, и пусть помнит, что поскольку всё в этой вселенной — противположности (не могу перевести лучше), свету дхьян-чоханов и их чистому разуму противопоставляются «ма-мо-чоханы» и их разрушительный разум. Они и есть те боги, которым поклоняются индусы, христиане, мусульмане и все прочие приверженцы фанатических религий и сект. И пока их приверженцы находятся под их влиянием, мы не и не подумаем присоединиться к ним или противодействовать им в их работе, как не думаем о красношапочниках на Земле, результаты чьей зловредной деятельности мы стараемся смягчить, но в чью работу не имеем права вмешиваться, пока они не становятся у нас на пути. (Полагаю, вы этого не поймёте, но подумайте над этим хорошенько, и вам станет понятно. М. здесь подразумевает, что у них нет права и даже власти противодействовать природе, или той работе, которая предписана каждому классу существ и всему сущему законом природы. Братья, например, могут продлить жизнь, но не могут устранить смерть, даже для самих себя. До какой-то степени они могут смягчить зло и облегчить страдания, но не могут уничтожить зло вообще. Также не могут дхьян-чоханы препятствовать работе ма-мо-чоханов, ибо их Законом являются тьма, невежество, разрушение и т. д., тогда как законом первых являются Свет, знание и творчество. Дхьян-чоханы отзываются на буддхи — Божественную Мудрость и Жизнь в блаженном знании, а ма-мо являются олицетворениями в природе Шивы, Иеговы и других выдуманных чудовищ с невежеством в их хвосте.)»

Последняя фраза М., которую я перевожу, такова: «Скажите ему (т. е. вам), что ради тех, кто желает учиться и быть информированными, я готов ответить на 2–3 вопроса Бенемадхаба из шастр, но ни в какую переписку с ним или с кем-нибудь другим не вступлю. Пусть он ясно и чётко изложит свои вопросы мистеру Синнетту, и тогда я отвечу через него (т. е. через вас)».

* * *

Посылаю вам письмо моего дяди, только что полученное мною. Он говорит (как вы увидите из моего перевода его по-русски написанного письма), что то же самое пишет и вам. Получили вы его или нет — не знаю, но я вам посылаю своё; если оно такое же, как ваше, то пошлите мое письмо обратно мне. Полагаю, что к сегодняшнему дню уже достаточно хорошо доказано, что я — это я, а не кто-то другой; что мой дядя, будучи ныне помощником министра внутренних дел, является персоной, которой после того, как она назвала полностью свое имя, несомненно, можно доверять, если только С. и М. и ваш друг Праймроуз на самом деле не изобретут какой-либо новой версии и не скажут, что мы подделали эти документы. Но в своем официальном письме ко мне мой дядя пишет, что князь Дондуков пошлёт мне официальный документ, удостоверяющий мою личность, так что мы подождём. Его другое, частное письмо я не могу перевести, так как его фразеология далека от комплиментов, особенно в адрес мистера Праймроуза и всех англичан Индии вообще, которые меня оскорбляют и чернят. Я попрошу князя, чтобы он написал лорду Райпону или непосредственно Гладстону.

Ваша в любви к Иисусу,

Е. П. Блаватская

Какого чёрта «Хозяин» хочет, чтобы я поехала в Аллахабад? Не могу тратить деньги на дорогу туда и обратно, так как мне придётся проезжать мимо Джайпура и Бароды, и он это знает. Что это значит — не знаю. Он отправил меня в Лахор, а теперь — в Аллахабад!!

Письмо № 31                        (ML-40) пол. в ноябре 1881 г.

Перед этим письмом Синнетт сделал пометку: Получено примерно около феврале 1882 г. Это ещё один пример неточной датировки. Из самого письма явствует, что оно получено до середины ноября 1881 г, вероятно, 9 или 10 числа.

Большая его часть касается нападок на Блаватскую, Олкотта, и Общество в целом. Письмо начинается с прямого упоминания вреда, нанесённого этой очернительской кампанией.

Раттиган стал владельцем «Пайонира», редактором которого был Синнетт, и участвовал в этих нападках. Махатма предлагает здесть опубликовать в «Пайонире» письма от дяди Блаватской примечанием редакции, что от они ожидают от князя Дондукова официального подверждения её личности. Это разрешило бы вопрос о том, является ли она «русской шпионкой». Очевидно, мистер Раттиган не сделал этого. Он не разделял интереса Синнетта к теософии и не симпатизировал Блаватской и Олкотту, а позже освободил его и  от должности редактора, выплатив ему годовое жалование, лишь бы избавиться от него! Ясно, что данное письмо Синнетту было послано через кого-то другого, а не через Блаватскую, ведь она тогда не знала о плане отправить её в Аллахабад.

Получено около февраля 1882 г.

На ваш первый вопрос: «Можете ли вы что-нибудь сделать, чтобы помочь Обществу?» — можно ответить. Хотите, чтобы я говорил откровенно? Ну, я скажу: «нет», ни вы сами, ни сам Владыка Сангьяс не могли бы помочь до тех пор, пока не будет доказано, что своим двусмысленным положением основатели обязаны дьявольской злобе и систематическим интригам. Таково положение, каким я его нахожу, руководствуясь велениями руководителей. Следите за газетами — во всех, за исключением двух или трёх, «дорогую старушку» высмеивают, если не прямо на неё клевещут, а на Олкотта нападают все адские псы прессы и религиозных миссий. Памфлет под заголовком «Теософия» напечатан и распространён христианами в Тиневелли 23 октября, в день приезда Олкотта вместе с буддийскими делегатами, — памфлет, содержащий статью из «Сэтердей ревью» и другую, с грязными нападками из одной американской газеты. К. и М. из Лахора редко пропускают день без каких-либо нападок, которые перепечатываются другими газетами, и т. д. У вас, англичан, свои взгляды на этот предмет, у нас — свои собственные. Если вы держите чистый носовой платок в кармане, а запачканный бросите в толпу, кто его поднимет? Довольно. Мы должны иметь терпение, а пока делать что можем. Мое мнение таково, что если ваш Раттиган  не совсем подлец (а одна из его газет ежедневно бесчестит невинную женщину), ему бы первому следовало подать вам идею перевода и опубликования писем её дяди (к вам и ей самой) в «Пайонире» и указать, что более веские официальные доказательства вскоре ожидаются от князя Д., которые уладят навсегда досадный вопрос о том, кто она такая. Но вы лучше знаете. Эта идея могла прийти вам в голову, но воспримут ли это когда-либо другие в таком освещении?

Суби Рам действительно хороший человек, но всё же преданно служит другому заблуждению. Голос — не его гуру, а его собственный. Голос чистой, самоотверженной, искренней души, погрузившейся в неверно направленный мистицизм. Прибавьте к этому хроническое расстройство в части мозга, отвечающей за ясность вѝдения, и секрет скоро раскрывается: это расстройство развилось из-за навязанных видений, из-за хатха-йоги и продолжительного аскетизма. С. Рам — главный медиум и в то же время является ведущим магнетическим фактором, который бессознательно для самого себя распространяет свою болезнь путем заражения — прививает свое вѝдение другим ученикам. Существует один общий закон вѝдения (физического и ментального, или духовного), но есть специальный закон, устанавливающий, что все видения определяются качеством или степенью человеческого духа и души, а также способностью переводить в сознание различные волны астрального света. Есть лишь один общий закон жизни, но бесчисленны законы, которыми квалифицируются и определяются мириады воспринимаемых форм и слышимых звуков. Есть слепые по собственной воле и не по собственной воле. Медиумы относятся к первым, а сенситивы к последним. Если отсутствует правильное посвящение и тренировка в отношении духовного зрения и откровений, даваемых человеку во все века, от Сократа до Сведенборга и «Ферна», никакой самоучка-видящий или яснослышащий никогда не сможет видеть и слышать вполне правильно.

Никакого вреда не будет и, наоборот, много поучительного может получиться из вашего вступления в его общество. Продолжайте оставаться там до тех пор, пока он не потребует от вас такого, от чего вы должны будете отказаться. Узнавайте и изучайте. Вы правы: они говорят и утверждают, что один-единственный Бог Вселенной был воплощен в их гуру, и если бы такой индивидуум появился, он, несомненно, был бы выше, чем любой планетный дух. Но они идолопоклонники, мой друг. Их гуру не был посвящённым, а только человеком чрезвычайно чистой жизни и стойкости. Он никогда не соглашался отказаться от своего понятия о личностном боге и даже богах, хотя это предлагали ему не раз. Он родился ортодоксальным индусом и умер самореформировашимся индусом, подобным Кешуб Чандра Сену, но выше, чище и безо всякого честолюбия, которое бы пятнало его светлую душу. Многие из нас сожалели о его самообмане, но он был слишком хорош, что исключало насильственное вмешательство. Присоединяйтесь к ним и учитесь, но помните ваше священное обещание К. Х. Ещё два месяца, и он будет с нами. Я думаю послать её к вам. Верю, что вам удастся её убедить, ибо в этом случае я не хочу применять свой авторитет.

М.·.

Письмо № 32                        (ML-114) пол. в ноябре 1881 г.

Опять неверно датировано Синнеттом, т.к. очевидно, касается приезда Блаватской в Аллахабад.

Махатма прилагает письмо от Баннерджи, который Синнетту, по-видимому, не нравится. Баннерджи был видным индийским теософом в первые дни Общества. Он был членом городского управления и помощником главы районной администрации Бархампуре (Бенгалия).

Получено в Аллахабаде в феврале 1882 г.

Письмо передаст внушающий вам отвращение бабý, бенгалец, от которого прошу вас ради К.Х. скрыть чувство тошноты, которое могло бы охватить вас при виде его, если он появится. Прочтите письмо внимательно. Подчёркнутые строки содержат зародыш величайшей реформы, самых благотворных результатов, когда-либо достигнутых теософическим движением. Если бы наш друг из Симлы[100] был менее придирчив, я попробовал бы повлиять на него, чтобы он выработал специальные правила и обязательства для обитательниц зенана[101] в Индии. Воспользуйтесь этим намёком и посмотрите, не сможете ли вы убедить его сделать это. Немедленно напишите ему в Бомбей, чтобы он приехал и у вас дома встретился со старушкой, после чего передайте его далее его соотечественнику и сочлену, «праягскому» бабý — молодой «соли» вашего Общества. Затем телеграфируйте ей в Мирут, чтобы она приехала, но от моего имени, иначе она не приедет. Я уже от её имени ответил ему. Не удивляйтесь, потому что у меня для всего имеется своя причина, о чём вы сможете узнать через несколько лет.

И почему вы так хотите видеть мои записки другим людям? Разве у вас еще недостаточно хлопот с моими письмами, адресованными вам?

М.·.

Письмо № 33                        (ML-38) декабрь 1881 г.

Синнетт продолжает датировать всю эту серию писем февралём 1882 г., хотя описанные события датируются декабрём 1881 г., вероятно, 10-м. Блаватская посетила Аллахабад и была на пути в Бомбей.

Махатма рассматривает возможность женского отделения Теософического Общества и говорит, что этим непременно будут проблемы. Он не стесняясь говорит о чувствах, которые Блаватская питала к своему собственному полу.

Получено в Аллахабаде в феврале 1882 г.

Ваш «сиятельный» друг не имел в виду быть «сатирическим», какие бы другие построения ни вкладывались в его слова. Ваш «сиятельный» друг просто испытывал печаль при мысли о том великом разочаровании, которое К.Х. наверняка испытает, когда вернётся к нам. Первый взгляд назад в прошлое, на работу, которая так близка его сердцу, откроет ему такие образчики обмена взаимными чувствами, как эти два приложенные здесь. Недостой­ный, горький, саркастический тон одного принесет ему столь же мало радости, как и недостойный, глупый и ребяческий тон другого. Я бы не коснулся этого предмета, если бы мои чувства, под впечатлением которых написано моё последнее письмо, не были вами столь неправильно поняты. Лучше, если я буду откровенен с вами. Обращение «Высочество», на которое у меня нет ни малейшего права, гораздо более напоминает сатиру, чем что-либо другое, мною до сих пор сказанное. Но так как «брань на вороту не виснет»[102], я не обращаю на это внимания, советуя вам делать то же самое, и не искать сатиры там, где она не подразумевалась и что было лишь откровенностью речи и правильным определением ваших чувств по отношению к туземцам.

Разумеется, ваш поверенный знает лучше. Если этот абзац не является клеветническим, то всё, что я могу сказать, это, что ваш свод законов о клевете весьма нуждается в пересмотре.

У вас, несомненно, будут неприятности с ней в связи с «женским отделенем». Её презрение к этому полу безгранично, и едва ли её можно будет убедить, что от этих кругов когда-либо получится какая-нибудь польза. Я опять буду с вами откровенен. Ни я сам, ни любой из нас — К. Х. совершенно исключается из этого вопроса — не согласились бы стать основателями (а тем более руководителями) женского отделения, так как все мы достаточно устали от своих ани[103]. Все жё мы признаем, что из такого движения может получиться великая польза, ибо женщины имеют большое влияние на своих детей и мужей, а вы, будучи опытным знатоком в этом вопросе, могли бы вместе с мистером Хьюмом оказаться очень полезны К.Х., из поля действий «любящей натуры» которого женщины, за исключением его сестры, всегда были исключены и в душе которого царствовала лишь любовь к своей стране и человечеству. Он ничего не знает об этих созданиях, вы же знаете. Он всегда ощущал надобность привлечения женщин; но никогда не хотел иметь с ними дело. Тут вам случай помочь ему.

С другой стороны, мы утверждаем, что знаем больше о тайных причинах событий, чем вы, мирские люди. Я скажу, что причинами, парализующими прогресс Т. Общества, являются поношение и оскорбление основателей и общее неправильное понимание целей Общества, и ничто другое. Нет недостатка в определённости этих целей, если бы только их надлежаще объяснили. У членов было бы достаточно работы, если бы они стремились к реальности с половиной той горячности, с какой они преследуют мираж. Я с сожалением нахожу, что вы приравниваете теософию к намалёванному дому на сцене, тогда как в руках истинных филантропов и теософов она могла бы стать такой же сильной, как неприступная цитадель. Положение таково: люди, вступающие в Общество с единственной целью достигнуть могущества и ставящие овладение оккультными науками своей единственной и главной целью, могут с таким же успехом в него и не вступать — они обречены на разочарование, как и те, которые совершают ошибку, позволяя себе думать, что Общество не есть и что-то другое. Именно потому, что они слишком много проповедуют о «Братьях» и слишком мало или совсем не проповедуют о Братстве, они и терпят неудачу. Сколько раз нам пришлось повторять, что те, кто вступает в Общество с единственной целью войти в контакт с нами, с целью если не приобретения, то, по крайней мере, убеждения в реальности таких сил и нашего объективного существования, — гоняются за миражом? Я ещё раз повторяю. Только тот, у кого в сердце любовь к человечеству, кто способен в совершенстве впитать идею о возрождении братства на практике, только тот имеет право обладать нашими тайнами. Только такой человек никогда не злоупотребит своими силами, так как в этом случае нечего бояться, что он обратит их на эгоистические цели. Человек, который не ставит благо человечества выше своего собственного, не достоин стать нашим челой, не достоин получить больше знания, чем его ближний. Если он жаждет феноменов, пусть он довольствуется явлениями спиритизма. Таково действительное положение вещей. Когда-то было время, когда от моря до моря, от гор и пустынь севера до великих лесов и долин Цейлона была только одна вера, один боевой клич — спасти человечество от страданий невежества во имя Того, кто первый учил солидарности всех людей. А сейчас? Где величие нашего народа и единой Истины? Это — вы можете сказать — прекрасные видения, которые когда-то были реальностью на земле, но угасли подобно свету в летний вечер. Да, теперь мы находимся среди борющихся людей, упрямых, невежественных, ищущих познания истины, и всё же не способных ее найти, ибо каждый ищет её только для своей собственной частной пользы и удовлетворения, не уделяя ни единой мысли другим. Разве вы, или, вернее, они, не видите истинного значения и объяснения того великого крушения и опустошения, которые пришли в нашу страну и угрожают всем странам — вашей, прежде всего? Именно эгоизм и исключительность убили нашу страну и убьют и вашу, у которой вдобавок есть и другие недостатки, которых я не назову. Мир заволок тучами свет истинного знания, а эгоизм не дозволит его восстановления, ибо он не хочет знать полного братства всех, кто родился под одним и тем же нерушимым законом природы.

Вы опять ошибаетесь. Я могу упрекать вас за «любопытство», когда знаю, что оно бесполезно. Я не способен считать «дерзостью» то, что является только свободным применением интеллектуальных способностей для логических построений. Вы можете смотреть на вещи в ложном свете, и вы часто это делаете. Но вы не сосредотачиваете всего света лишь на самом себе, как поступают некоторые, и это является превосходящим качеством, которым вы владеете в отличие от других известных нам европейцев. Ваша привязанность к К.Х. искренняя, а чувства тёплые, и это в моих глазах — искупающее качество. Зачем вам тогда ожидать мой ответ с какой-либо «нервозностью»? Что бы ни случилось, мы двое всегда останемся вашими друзьями, так как мы не упрекнём искренность даже тогда, когда она явлена в предосудительной форме попирания распростёртого челы — несчастного Бабý.

Ваш М.·.

Письмо № 34                        (ML-39) пол. в декабре 1881 г.

Похоже, Блаватская, наконец, решила подать в суд за клевету на одну газету. Вероятно об этом лживом утверждении писал махатма в Письме №33, обсуждая разные нападки на основателей в многочисленных публикациях. Это была, очевидно, газета «Стэйтсмен». Синнетт просил у махатмы совета. Он что-то опубликовал в «Пайонире», но очевидно, чувствовал, что не мог идти дальше.

Махатма телеграфировал ему, предлагая вврианты. Их суть неясна, но внимательное изучение письма, похоже, указывает на выбор между судебным иском и публикацией статьи, которая раскроет публике истинную природу клеветника

Получено в Аллахабаде около декабря 1881 г.

Если в моём совете нуждаются и его просят, то, прежде всего, нужно правдиво определить, каково в действительности положение дел. Мои обеты архата произнесены, и я не могу ни искать отмщения, ни другим помогать мстить. Я могу помочь ей наличными только тогда, когда знаю, что ни одна копейка, ни одна доля серебряной унции не будет истрачена на нечестивые цели, а месть грешна. Но у нас есть защита, и она имеет на неё право. Она должна получить защиту и полное оправдание, и вот почему я телеграфировал и предложил выбор, прежде чем подавать в суд. Требовать отказа от своих слов и угрожать подать в суд она имеет право; она также может возбудить дело — и он откажется от своих слов. По этой причине я подчеркнул необходимость статьи, не затрагивающей никаких других тем, кроме недоказанного «долга». Этого одного будет достаточно, чтобы напугать доносчика, это разоблачит его перед публикой как «клеветника» и покажет ему, что он неправ. Ошибка своим происхождением обязана неразборчивому и безобразному почерку Маколиффа (писаря и каллиграфа вроде меня), который послал сообщение в «Стэйтсмен». Это очень счастливая ошибка, так как на ней можно построить всё ваше оправдание, если вы будете действовать разумно. Но её нужно вовсю использовать сейчас, иначе вы упустите этот счастливый случай. Итак, если вы снизойдёте воспользоваться ещё раз моим советом, раз уж вы дали первый выстрел в «Пайонире», ищите отчёты в «Теософисте», и по этим данным в статье во вторник напишите за неё хорошенькое едкое письмо от её имени и от имени Олкотта. Это можно сначала опубликовать в «Пайонире», а если вы возражаете, то в какой-нибудь другой газете, но во всяком случае нужно напечатать это в виде циркулярного письма и разослать его во все газеты страны. Требуйте в этой статье отказаться от своих слов в «Стэйтсмене» и угрожайте иском в суд. Если вы так поступите, я обещаю успех.

Одесская старушка — Надежда[104]  — очень жаждет вашего автографа, автографа «великого и знаменитого писателя». Она говорит, что ей очень не хотелось расставаться с вашим письмом генералу, но надо же было послать вам доказательство, кто она такая. Скажите ей, что я, «Хозяин»[105] (она звала меня хозяином своей племянницы, когда я посещал её три раза), случайно сказал об этом вам, советуя написать ей и снабдить таким образом автографом, а также послать обратно через Е.П.Б. её портреты после того, как вы их покажете вашей жене, ибо она в Одессе очень озабочена тем, чтобы получить их обратно, в особенности то молодое лицо... Именно такой «миловидной девушкой» я встретил её впервые.

Сейчас я немного занят, но снабжу вас объяснительными дополнениями, как только у меня будет досуг — скажем, в течение двух-трёх дней. «Сиятельный» позаботится обо всём, что требует присмотра. Как насчёт великолепного обращения мистера Хьюма? Не сможете ли вы его приготовить к январскому номеру? То же и в отношении вашей передовицы в ответ на передовицу «Спиритуалиста». Надеюсь, вы не будете обвинять меня в желании сесть на вас, равно как и не будете рассматривать мою скромную просьбу как-либо иначе, нежели в правильном свете. У меня двякая цель: развивать вашу метафизическую интуицию и помочь журналу путем вливания в него нескольких капель настоящей хорошей литературной крови. Ваши три статьи, несомненно, достойны похвалы: хорошо расставлены акценты и, насколько я могу судить, рассчитаны на привлечение внимания всех учёных и метафизиков, в особенности первых. Позже вы узнаете больше о творении.

Тем временем я должен приготовить себе обед, боюсь, вряд ли он вам бы понравился.

М.·.

Ваш молодой друг, Лишённый Наследства, опять на ногах. Вы действительно хотели бы, чтобы он писал вам? В таком случае лучше «провентилируйте» в «Пайонире» вопрос о желательности прийти к соглашению с Китаем в отношении установления регулярного почтового сообщения между Праягом и Шигадзе.

Письмо № 35                        (ML-41) пол. в декабре 1881 г.

Это письмо содержит дольнейшие предложения махатмы М. Синнетту набросать открытое письмо, чтобы его подписали Блаватская и и Олкотт. Олкотт, который был на Цейлоне, 19 декабря прибыл в Бомбей. Они с Блаватской должны были сделать его копии и послать во все газеты.

Получено около февраля 1882 г.

Думаю, я действительно не способен ясно выразить свои идеи на вашем языке. Я никогда не думал придавать значение тому, чтобы циркулярное письмо, которое я просил вас составить для них, появилось в «Пайонире», и никогда не собирался намекать на надобность в этом. Я просил вас составить и послать ваш черновой вариант в Бомбей с тем, чтобы они выпустили его как циркулярное письмо, которое, будучи выпущенным, на своем пути по Индии могло бы перепечататься в вашем журнале, также и другие газеты, наверное, перепечатали бы его. Её письмо в Б.Г.[106] было дурацкое, ребяческое и глупое. Я это проглядел. Но вы не должны находиться под впечатлением, что оно сведёт на нет всю пользу, которую принесло ваше письмо. Есть несколько чувствительных людей, на чьи нервы оно может подействовать, но остальные никогда не оценят его истинного духа. Письмо ни в коей мере не является клеветническим, просто оно вульгарное и глупое. Я заставлю её прекратить это.

В то же время должен сказать, что она жестоко страдает, и я не в состоянии помочь ей, ибо всё это следствия причин, которых нельзя отменить — это оккультизм в теософии. Она теперь должна или победить, или умереть. Когда настанет час, её заберут обратно в Тибет. Не ругайте эту бедную женщину, ругайте меня. Временами она только «оболочка», а я часто бываю невнимателен, наблюдая за нею. Если этот смех не обратить на «Стэйтсмена», другие газеты опять подхватят мяч и швырнут в неё.

Не унывайте. Мужество, мой добрый друг! И помните, что, помогая ей, вы отрабатываете своё по закону воздаяния, ибо, не одно жестокое нападение на неё вызвано дружеским расположением к вам К. Х., использующего её в качестве средства связи. Но — мужество.

Я видел документы адвоката и ощутил, что у него нет желания взяться за это дело. Но он сделает то малое, что от него требуется. Иск не поможет, но поможет гласность как в защите, так и в вопросе об обвинении, а также 10000 циркулярных писем повсюду с доказа­тельствами, что обвинения ложны. До завтра, ваш

М.·.

Письмо № 36                        (ML-36) пол. в январе 1882 г.

Это письмо было получено Синнеттом до того, как махатма К.Х. вернулся из своего уединения.

Синнетт написал Блаватской о посвящении некоторых людей в ТО, в Аллахабаде или в Симле — неясно, вероятно, в последней, поскольку там группа была недавно организована. В своем ответе она пишет: «Что могу сказать о немедленном посвящении членов? Конечно, вы должны это сделать и переслать их заявления мне, а не Олкотту, ведь я сейчас здесь его представляю… Как только увижу Начальника, спрошу его разрешения…».

Получено около января 1882 г.

Мой нетерпеливый друг, разрешите мне, как человеку, обладающему некоторым авторитетом на вашей теософской мелле[107], уполномочить вас временно «игнорировать правила». Пусть они заполнят анкеты, и посвящайте этих кандидатов сразу. Только, что бы вы ни делали, делайте без отлагательства. Помните, вы теперь единственный. Мистер Хьюм в настоящее время погружён в свой «указатель» и ожидает, что я ему напишу первый и совершу сначала пуджу. Я, пожалуй, слишком высокого роста, чтобы он мог легко дотянуться до моей головы, если у него имеется какое-либо намерение покрыть её пеплом раскаяния. Также я не намерен одеться в рубище, чтобы изобразить сокрушение в том, что я сделал. Если он будет писать и задавать вопросы — всё хорошо, и я отвечу на них, если нет, я приберегу свои лекции для кого-нибудь другого. Время для меня не препятствие.

Получил ваше письмо. Я знаю ваши затруднения. Позабочусь о них. Велико будет разочарование К. Х., если по возвращении он увидит, что успеха так мало. Вы искренни, другие ставят свою гордость превыше всего. Затем эти праягские теософы — пандиты и бабý? Они не делают ничего и ожидают, что мы будем с ними переписываться. Глупые и высокомерные люди.

М.·.

Письмо № 37                        (ML-37) пол. в январе 1882 г.

Это письмо от челы, Джуала Кхула.

Долгое уединение махатмы К.Х. окончилось, и он вернулся.

Письмо касается о Д.М. Беннетта, американского вольнодумца и редактора «Трюф-сикера». Олкотт говорит о нём как об «очень инересном и искреннем человеке, вольнодумце, который отсидел год в тюрьме за свои резкие — нередко грубые — нападки на христианский догматизм». Неразборчивый в средствах следователь Христианского Общества в Нью-Йорке сфабриковал против него ложное обвинение, и «он был обвинён и отправлен в тюрьму. Ему пришлось отсидать весь срок в 1 год, несмотря на то, что президенту Хеесу послали петицию в его защиту, которую подписали 10000 человек. Когда его освободили, его с большим энтузиазмом приветствовали большие толпы в самом модном общественном зале Нью-Йорка, и был собран фонд для оплаты его расходов на путешествие вокруг света для наблюдения за практической деятельностью христианства во всех странах».

Получено в Аллахабаде в январе 1882 г.

Конфиденциально

Уважаемый сэр!

Учитель пробудился и велит мне писать. К его великому сожалению, по некоторым причинам он будет не в состоянии в течение определенного периода подставлять себя под потоки мыслей, так сильно вливающимся с той стороны Химавата. Поэтому мне приказано быть той рукою, которая начертает вам его послание. Должен вам сообщить, что Он «абсолютно так же дружественен к вам, как до сих пор, и весьма удовлетворён и вашими добрыми намерениями, и даже их выполнением, насколько это в вашей власти. Вы доказали вашу любовь и искренность вашим усердием. Импульс, который вы лично придали нашему любимому делу, не будет остановлен; поэтому его плоды (слово “награда” избегается — оно употребляется только для тех, кто хочет быть хорошим-хорошим) не исчезнут, когда подведётся баланс причин и следствий вашей кармы. Бескорыстно, подвергаясь риску, трудясь для ближнего, вы эффективнее всего работали и на себя. Один год произвёл в вашем сердце огромные перемены. Человек 1880 года едва ли узнал бы человека 1881 года, если бы их поставили лицом к лицу. Сравните их, добрый друг и брат, чтобы вы могли полностью отдать себе отчёт, что сделало время или, вернее, что вы сделали с этим временем. Чтобы это сделать, размышляйте в одиночестве, заглядывая в магическое зеркало памяти. Так вы увидите не только свет и тени прошлого, но и возможный свет будущего. Так со временем прежнее эго предстанет перед вами в своей обнажённой реальности. И также, таким образом, вы непосредственно услышите меня при ближайшей осуществимой возможности, «ибо мы не неблагодарны, и даже нирвана не может стереть ДОБРО».

Это слова Учителя — как я с его помощью смог выразить их на вашем языке, уважаемый сэр. В то же время мне лично позволено вас весьма горячо поблагодарить за настоящее сочувствие, которое вы испытывали ко мне, когда небольшое происшествие, случившееся из-за моей забывчивости, отправило меня в постель болеть.

Возможно, вы уже читали в современных сочинениях по месмеризму, как то, что мы называем «эссенцией воли», а вы «флюидом», передаётся от оператора к намеченному объекту, но всё же вряд ли сознаёте, насколько каждый на деле, хотя того и не сознавая, демонстрирует этот закон каждый день и ежемоменто. Не можете вы и осознавать, насколько подготовка адепта увеличивает способности излучать и ощущать этот вид силы. Уверяю вас, что я, хотя пока и скромный ученик, чувствовал текущие ко мне ваши добрые пожелания, как выздоравливающий в холодных горах ощущает нежное дуновение, направленное на него с долин, расположенных внизу.

Я также должен вам сказать, что в некоем мистере Беннете из Америки, который вскоре прибудет в Бомбей, вы можете признать человека, который вопреки национальному провинциализму, столь неприятному для вас, и слишком большой склонности к неверию является (сам того не зная) одним из наших агентов по освобождению западной мысли от суеверных взглядов. Если вы сможете найти возможность дать ему правильные представ­ления о действительном нынешнем и потенциальном будущем состоянии азиатской, а в особенности индийской мысли, это доставит радость моему Учителю. Он желает, чтобы я в то же время довёл до вашего сведения, что вы не должны быть излишне щепетильны в плане взятия на себя работы, не доделанной м-ром Хьюмом. Этот джентльмен предпочитает делать только ему угодное, нисколько не взирая на чувства других людей. Его нынешний труд — пирамида зря истраченной интеллектуальной энергии. Его возражения и доводы рассчитаны только на самовозвышение. Учителю жаль, что он находит в нём всё тот же самый дух крайнего неосознанного эгоизма, который совершенно не считается с полезностью делу, представителем которого он является. Если он вообще кажется в нём заинтересованным, то потому, что ему возражают, и он ощущает в себе прилив воинственности. Таким образом, ответ на письмо мистера Терри[108], посланный ему из Бомбея, должен быть напечатан в январском номере. Но будете ли вы так любезны позаботиться об этом? — спрашивает Учитель. Учитель полагает, что вы это можете сделать так же, как и м-р Хьюм, если только попытаетесь, посколько метафизические способности у вас лишь в дремлющем состоянии и вполне развились бы, если бы вы разбудили и вызвали их к действию постоянным употреблением. Что касается нашего уважаемого М.·., то он желает, чтобы я уверил вас, что секрет испытываемой мистером Хьюмом любви к человечеству базируется на случайном присутствии в этом слове первого слога.[109] Что же касается рода человеческого, то к нему у него нет никакого сочувствия.

Так как Учитель не будет в состоянии сам писать вам в течение месяца-двух или более (хотя вы всегда услышите о нём), Он просит вас ради него продолжить изучение метафизики и не оказываться в отчаянии от этой задачи каждый раз, когда вам попадаются непонятные мысли в заметках М.·.-сахиба, тем более поскольку единственное в жизни, чего он терпеть не может — это писать. В заключение Учитель шлёт вам свои наилучшие пожелания и, прося его не забывать, приказывает мне подписаться самому.

Ваш покорный слуга, Лишённый Наследства

Р.S. Если вы захотите написать Ему, Учитель будет рад получать от вас письма, хотя и не в состоянии сам отвечать. Вы это можете сделать через Д. К. Маваланкара.

Д^d.[110]

Письмо № 38[111]   (ML-90) датировано 26 ноябрем 1881 г.

Это письмо от Стэйнтона Мозеса, вероятно, полученное в начале января 1882 года, поскольку столько времени понадобилось бы, чтобы оно дошло из Англии в Индию. Можно вспомнить, что в письме №18 достаточно подробно о нём говорилось и указывалось на некоторые его ошибки и заблуждения. Синнетт сделал длинные выдержки из него и потом послал их Мозесу.

Это письмо (№18) в основном касается ответа Мозеса на эти высказывания и его настойчивые утверждения, что Император (+), которого он он считал своим духом-руководителем, никогда не был одним из Братьев, как говорил махатма К.Х., и не знал ничего о них и об их существовании. Потому Мозес в них не верил.

Один из комментариев махатмы касается Уильяма Эглинтона, популярного английского медиума, приехавшего в начале 1882 г. в Индию и проведшего некоторое время в Калькутте. По-видимоиу, он был прекрасным медиумом, но у него было несколько личных слабостей. Есть указания на то, что К.Х. собирался взять его в Симлу для подготовки, чтобы  можно было использовать его в работе, но позднее раздумал. Эглинтон остался в Калькутте, а в марте уехал в Англию.

Это письмо от Стэйнтона Мозеса помещено здесь в хронологическом порядке, поскольку было получено Синнеттом примерно в начале января, хотя комментарии махатмы К.Х. вероятно были вставлены позже.

Университетский Колледж, Лондон, W. C.,

26 ноября 1881 г.

Мой дорогой Синнетт!

Мне бы следовало ответить на ваше письмо до этого, но я отложил это до тех пор, пока не получу удовольствия побеседовать с миссис Синнетт. Это, к великой моей радости состоялось. Она, как и можно было ожидать, по вашим словам, полностью убеждена в реальности того, что видела и слышала. Подобно мне, она не знает, как понимать последний уход. Я хочу сказать — в отношении моих опытов с духами. Я действительно не знаю, что об этом сказать. Нет способа совместить факты с предъявленной претензией, и на ваше убеждение, что «Братья не могут быть несведущи... не могут ошибаться», могу только ответить что, совершенно несомненно, они могут и то и другое по отношению ко мне[112]. Однако это могло быть только моим мнением, если бы у меня не было неразрывной цепи документальных и других свидетельств, идущих в абсолютной последовательности с первого появления Императора и вплоть до вчерашнего дня. Все они являются датированными сообщениями, записками и хрониками, которые сами за себя говорят и которые, по сути, могут быть подтверждены знанием моих друзей, которые вместе со мною интересовались и занимались этим делом.

Когда старушка впервые намекнула на какую-то связь между «Ложей» и мною, я сразу же вник в это дело с Императором и возвращался к нему снова и снова. Вот запись, которую я переписываю. 24 декабря 1876 г.: «Я задал несколько вопросов относительно одного письма от Е.П.Б., в котором она говорит в ответ на моё письмо: “Если вы глубоко убеждены, что я не поняла вас, то и ваша интуиция, и ваш медиумизм подвели вас... Я никогда не говорила, что вы ошибочно приняли Императора за другого духа. Его нельзя спутать с другим, раз он знаком. Он знает, и да будет это имя благословенно навеки. Вы хотите объективных доказательств о Ложе. Разве у вас нет Императора, и разве вы не можете спросить его, говорю ли я правду?”»

На это был написан длинный и точный ответ. Среди прочего там было следующее: (первое лицо И. всегда употребляет во множественном числе). Почему?

«Мы уже говорили вам, что ваши американские друзья не понимают ни вашего характера, ни вашей выучки, ни вашего духовного опыта… До сих пор ваша интуиция вас не подводила, и это защищало вас. Мы не в состоянии сказать[113], насколько (!) любой из тех, с кем ваш корреспондент сообщается, МОЖЕТ дать ей правильное мнение о вас. Это сомнительно, поскольку мы знаем, что некоторые обладают могуществом мага. Но даже он не понимает (!!). Я попробую задействовать ещё одного честного медиума — Эглинтона, когда он уедет[114], и посмотрю, что это даст. Я сделаю это для Общества.[115] У него другая работа, не та, что у нас, и он не интересуется вашей внутренней жизнью. Если кто и обладает могуществом, то не хочет его применить. Мы не понимаем, делается ли вид, что мы сами дали какую-либо информацию. КАЖЕТСЯ, намёк был дан без прямого указания. Мы сразу можем ясно сказать, что на эту тему у нас никогда не было никаких контактов с вашим другом. Она нас совсем не знает, и мы ничего не знаем об этой Ложе или Братстве»…

(По поводу того, что я принял за Императора духа, играющего его роль, было сказано:).

«Несомненно, вы не приняли никакого другого духа за нас. Это было бы невозможно. Мы те, какими мы открылись вам; и никакие другие. Наше имя и присутствие не могли быть приняты за что-то другое. Мы всегда были вашими Хранителями, и никто другой не занимает нашего места». Нет, шестые принципы нельзя подменить.

И так далее, без всяких ошибок. Здесь могу сказать, что Император заявил, когда первый раз пришел ко мне, и много раз впоследствии, что он был со мною всю мою жизнь, хотя я не сознавал его присутствия, пока он не открыл его — несомненно, НЕ на горе Афон, а совсем в другом месте и другим образом. Последовательное развитие моего медиумизма происходило непрерывно. В нем нет никакого ПРОБЕЛА. Теперь объективный медиумизм кончился, и открылось мое внутреннее духовное чувство. Только вчера я искал и получил от Императора, которого ясно видел и слышал*[116], точное и определенное подтверждение того, что он так часто мне повторял, что мне стыдно искать дальнейших объяснений. Но каково бы ни было объяснение, будьте уверены, что он, несомненно, не только не является Братом, но даже ничего не знает о таких существах (1).

Ваше предостережение, что я нахожусь на ложном пути, если думаю, что эта история выдумана Старушкой, принято во внимание. Нужно прислушиваться ко всяким теориям, чтобы получить объяснение таким вещам; но меня бы не видели годами защищающим её от всякой клеветы, если бы я считал её способной на грубый обман.

Однако от вашего критического ума не укрывается и то, что утверждение, подобное этому, будучи сопоставлено с таким ясным свидетельством, как моё, должно быть способным служить доказательством в какой-то степени, если к нему серьёзно отнестись. К сожалению, факт заключается в том, что оно не только несовместимо со всеми фактами, но и приведённые, якобы, факты как раз те, и только те, которые я же и обнародовал, а предположения столь нелепо далеки от истины — как могут показать не только мои свидетельства, — что ясно: они всего лишь догадки.

Это разрушительная критика с отрицательной стороны. Какие же положительные доказательства предъявлены? Никаких. Может ли быть дано какое-нибудь? Этот Брат, который бросил на меня взгляд на горе Афон, освоил стиль и принял титул Императора, — что он когда-либо сказал мне или рассказывал? Когда и где он появлялся, и какие доказательства он может дать об этом факте? В течение долгого общения, на которое он ссылается, он, наверное, мог получить доказательства, чтобы опровергнуть такие предположения, как вышеприведенные.

Если нет, то любой здравомыслящий человек будет знать, какое сделать заключение.

Простите меня, что я так подробно это разбираю. В сущности, я вижу, что пришел к такому месту, где сходятся две дороги, и с грустью опасаюсь, что «Фрагменты оккультной истины» показывают, что спиритуализм и оккультизм несовместимы. Я бы от всего сердца сожалел, если бы вы потратили свое время и силы на что-то, наглядно не опирающееся на Истину. Отсюда мое желание разобраться в этом.

Иначе я бы выбросил это из головы с большим презрением. Как вы говорите о Старушке: «Только подумайте, какие возможности я имел, чтобы сформировать мнение».

С сердечными пожеланиями всегда ваш У. Стэйнтон Мозес

* Так и мадам Лебендорф была ясно видима и слышима русской девочке-медиуму... А Иисус и Иоанн Креститель — Эдварду Мэйтленду, такому же искреннему, честному и чистосердечному, как С. М., хотя никто из них не знал того, другого Иоанна Крестителя, никогда не слышавшего об Иисуса, который есть духовная абстракция, а не живой человек той эпохи. И разве Э. Мэйтленд не видит Гермеса первого и второго, и Илию и т. д. Наконец, разве миссис Кингсфорд не так же уверена, как С. М. в отношении +, что она видела Бога и разговаривала с ним!! И лишь спустя несколько вечеров после того, как она разговаривала с духом собаки и получила от него письменное сообщение? Перечтите, мой друг, перечтите еще раз «Душу и т. д.» Мэйтленда; см. с. 180, 194, 239, 240, 267-9 и далее. А кто чище или правдивее, чем эта женщина или Мэйтленд! Тайна, тайна! — воскликнете вы. А мы ответим: НЕВЕЖЕСТВО, порождение того, во что мы верим или что хотим видеть.

(1) Какой-то Брат? Знает ли он или даже вы сами, что подразумевается под названием «Брат»? Знает ли он, что мы подразумеваем под дхьян-чоханами или планетными духами, под развоплощёнными и воплощёнными Лха? Это остаётся и должно ещё остаться на какое-то время только томлением духа для всех вас. Моё письмо конфиденциально. Вы можете пользоваться этими аргументами, но не моим авторитетом и именем. Всё это будет вам объяснено, будьте уверены. Живой Брат может показаться и фактически не знать многих вещей. Но чтобы всезнающий планетный дух показал себя совершенно неосведомлённым о том, что творится вокруг, — это что-то чрезвычайное.

Письмо № 39                        (ML-115) пол. в январе 1882 г.

Получено в январе 1882 г., когда Синнетт находился в Бомбее. Оба махатмы, похоже, были заинтересованы в том, чтобы Синнетт присутствовал на праздновании годовщины Т.О. Об этом упоминалось ещё в письме №24.

В письме, написанном махатмой К.Х. незадолго до ухода в уединение, говорилось: «Ваше присутствие в Бомбее спасет всё, но видя ваше нежелание, я не настаиваю». (См. это письмо в Приложении, №168). В данном письме (№39) махатма М. пишет: «Но, конечно, никто из нас не хотел хотел бы заставлять вас против вашей воли».

Встреча состоялась 12 января 1882 г. Синнетт не остался для этой встречи в Бомбее под предлогом нужд жены и сына; кроме того, он, похоже, стал беспокоиться из-за со своей работы для «Пайонира».

Получено во время краткого визита в Бомбей в январе 1882 г.

Несомненно, К. Х. и я очень хотели, чтобы вы — раз Скотт не смог присутствовать на годовщине — не то, чтобы приняли какое-либо участие в этом заседании, а просто присутствовали на нем. А так эта невезучая организация опять будет презентоваться без единого европейца, обладающего положением и влиянием. Но, конечно, никто из нас не хотел бы навязать вам способ действия — против вашей воли. Поэтому то, что я говорю, не должно быть истолковано как приказ или срочная просьба. Мы считаем, что это было бы хорошо, но вы должны подчиниться вашему собственному хладнокровному суждению, тем более что, может быть, сегодняшний день отмечает кризис. Одной из причин, почему я пригласил вас, было желание К.Х., чтобы вы были поставлены под определённые магнетические и другие оккультные воздействия, которые благоприятно повлияли бы на вас в будущем.

Завтра я напишу больше, потому что все жё надеюсь, что вы дадите нам день-два, чтобы у нас было время решить, что Кутхуми может для вас сделать.

М.·.

Письмо № 40[117]                     (ML-115) пол. в январе 1882 г.

Это письмо касается членства в Обществе. Похоже, кого-то (кого именно, не указано)  из него исключили. Последнее предложение указывает, что Синнетт к махатме по этому вопросу не обращался, но тот был в курсе.

Человек, которого я вчера вечером послал, был ладакский чела и не имел никакого отношения к вам. То, что вы только что сказали о «посвящении», правильно. Любой член, который искренне и чистосердечно раскаивается, должен быть принят обратно. Как видите, я постоянно с вами.

Письмо № 41                        (ML-109) январь 1882 г.

В «Краткой истории теософического общества» Джозефин Рэнсом пишет: «В течение января и февраля Учитель М. часто являлся и был видим многими… Однажды вечером, когда в доме собралась группа, появился Учитель М., которого отчётливо видели Росс Скотт, Бхавани Шанкар, Дамодар и другие». Она не упоминает С. Рамасвами Аера, но из письма явствует, что он там присутствовал, поскольку махатма упоминает его вместе со Скоттом. Рамасвами Аер был из Тинивелли и был принят махатмой М. в качестве челы.

Здесь упоминается годовщина в Бомбее и выражается сожаление из-за отсутствия Синнетта. Неясно, что могло значить упоминание о «личном риске». Оно может означать, что махатма знал, что честность Основателей хотят поставить под сомнение, и чувствовал, что Синнетту стоило бы принять на себя какой-то «личный риск», защищая их.

Я не могу сотворить чудо, иначе появился бы, по крайней мере, перед миссис Синнетт, несмотря на махинации француженки[118], и вами, несмотря на физические и психические обстоятельства. Поймите, пожалуйста, что моё чувство справедливости так сильно, что я не отказал бы вам в удовлетворении, какое дал Рамасвами и Скотту. Если вы до сих пор меня не видели, то просто потому, что это было невозможно. Если бы вы доставили К. Х. удовольствие и присутствовали на собрании, то фактически никакого вреда для вас не было бы, потому что К. Х. всё предвидел и подготовил, и сама ваша попытка проявить твердость, даже в случае предполагаемого личного риска, полностью изменила бы ваше положение. Теперь посмотрим, что приготовило будущее.

М.

Письмо № 42                        (ML-43) пол. в январе 1882 г.

Это письмо от махатмы М. Он делает сильный выговор Синнетту, предположительно за то, что он подвергся слишком сильному влиянию Хьюма, чьё суждение о «Братьях» всегда было слишком критичным.

Очевидно, у махатмы просили отзыва о памфлете, написанном Хьюмом, а он недостаточно его похвалил. Синнетт высказал эту критику Хьюму, и реакция того была негативной.

Получено в Аллахабаде в феврале 1882 г.

Прежде чем мы обменяемся ещё хоть строкой, мы должны прийти к соглашению, мой импульсивный друг. Вы сначала должны мне верно обещать никогда не судить ни о ком из нас — о нашем местонахождении или о чём-нибудь другом, имеющем отношение к «мифическим Братьям» — высокого ли они роста или нет, толстые или тощие, — исходя из своего житейскго опыта, или вы никогда не приблизитесь к истине. Пока делая так, вы только нарушали торжественную тишину моей вечерней трапезы несколько вечеров подряд и заставили мой змеевидный почерк, в связи с вашими писаниями и размышлениями над ними, преследовать меня даже во сне, ибо как бы по симпатической связи я чувствовал, что кто-то по ту сторону гор дёргает его за хвост. Почему вы так нетерпеливы? Впереди у вас целая жизнь, чтобы переписываться с нами; хотя пока тёмные тучи дэва-локи — «Эклектического» [общества] — опускаются на горизонте «Основного», переписка будет судорожной и ненадёжной. Она даже может оборваться из-за напряжения, сообщённого ей нашим слишком интеллектуальным другом. Ой-хай, Рам Рам! Подумать только, наша мягкая критика брошюры, критика, о которой вы сообщили Хьюму-сахибу, могла привести последнего к тому, что он убил нас одним ударом! Уничтожил, не давая нам времени пригласить священника или даже просто покаяться! Очнуться живыми и всё же так жестоко лишёнными своего существования, право, печально, хотя и не совсем неожиданно. Но всё это — наша собственная вина. Если бы мы вместо этого благоразумно послали хвалебный гимн в его адрес, мы бы теперь были живы и преуспели в здоровье и силе — если не в мудрости — на долгие годы, найдя в нём своего Веда-Вьясу, чтобы воспевать оккультную доблесть Кришны и Арджуны на пустынных берегах Цзам-па. Теперь, хотя мы мертвы и высушены, я всё же могу использовать несколько минут своего времени, чтобы написать вам, в качестве бхута, на самом лучшем английском, который я нахожу праздно лежащим в мозгу моего друга[119], где я также нахожу в клетках памяти фосфоресцирующую мысль о коротком письме, которое ему нужно послать редактору «Пайонира», чтобы успокоить его английское нетерпение. Друг моего друга К. Х. не забыл вас; а К. Х. не намеревается порывать с вами, если только Хьюм-сахиб не испортит положение до непоправимого. И с чего бы он стал это делать? Вы сделали всё, что могли, и это как раз столько, сколько мы когда-либо намеревались от кого-либо требовать. А теперь поговорим.

Вы должны решительно отодвинуть в сторону личный элемент, если хотите продвинуться в изучении оккультизма, и — на некоторое время — даже самого себя. Осознайте, мой друг, что общественные привязанности имеют очень малое (если вообще имеют) влияние на любого истинного адепта при исполнении им своего долга. По мере того как он поднимается к совершенному адептству, прихоти и антипатии его прежнего “я” ослабляются (как К.Х. в сущности вам объяснил), у него в сердце — всё человечество, и он рассматривает его в целом. Ваш случай — исключительный. Вы навязали ему себя и штурмовали эту позицию со всей силой и интенсивностью своих чувств к нему, и раз это приняв, он должен был нести последствия в будущем. Однако вопрос для него не в том, каким может быть видимый Синнетт, каковы его побуждения, его мирские неудачи и успехи, его уменьшившееся или неуменьшившееся уважение к нему. С видимым человеком нам нечего делать. Он для нас только завеса, скрывающая от глаз профана то, другое Я, в эволюции которого мы заинтересованы. В своей внешней рупе делайте что хотите, думайте что хотите, только когда последствия этого добровольного действия станут видны на теле нашего корреспондента — тогда наш долг это заметить.

Мы ни довольны, ни недовольны тем, что вас не было на бомбейском собрании. Если бы вы там были, это было бы лучше в смысле вашей «заслуги», а так как вы туда не пошли, то просто потеряли это маленькое очко. Я не мог и не имел никакого права как-либо влиять на вас именно потому, что вы не чела. Это было испытание, очень маленькое испытание, хотя оно показалось вам довольно важным, заставив вас думать об «интересах жены и ребёнка». Таких у вас будет много, ведь хотя вы и не собираетесь стать челой, мы всё же не оказываем доверия даже корреспондентам и «протеже», чьё благоразумие и мужество духа хорошенько не проверены. Вы являетесь жертвой майи. Вам предстоит долгая борьба, чтобы сорвать эти «катаракты» и видеть вещи такими, как они есть. Хьюм-сахиб для вас — майа такая же великая, как и всякая другая. Вы видите лишь груду его плоти и костей, его официальную личность, его интеллект и влияние. Что они для его истинного Я, которого вы не можете видеть? Какое отношение имеет его способность блистать в дурбаре или в качестве предводителя ученого общества к его годности к оккультному исследованию или его способности быть достойным доверия, чтобы хранить наши секреты? Если бы мы захотели довести до общего сведения что-нибудь о нашей жизни и работе, разве колонки «Теософиста» для нас не открыты? Почему мы должны просачивать факты через него, чтобы он их приправлял для публичной еды приправами тошнотворных сомнений и едкого сарказма, способного привести в смятение желудок публики? Для него нет ничего святого ни внутри, ни вне оккультизма. У него темперамент убийцы птиц и убийцы веры. Он принёс бы в жертву собственную плоть и кровь так же без угрызений совести, как поющую птичку; он препарировал бы и вас самого и нас, К. Х. и «дорогую старушку», и заставил бы нас всех истекать кровью насмерть под его скальпелем — если бы мог, — и притом с такой же лёгкостью, с какой обошёлся бы с совой, чтобы поместить нас в свой «музей», навесив соответствующие ярлыки, после чего опубликовал бы некрологи о нас в «Случайной Дичи» для любителей. Нет, сахиб! Внешний Хьюм настолько же отличается от внутреннего Хьюма (и превосходит его), насколько внешний Синнетт отличается от формирующегося внутри «протеже» (и уступает ему). Знайте это и посадите последнего за наблюдение над редактором, чтобы он когда-нибудь не выкинул какого-либо трюка. Наша величайшая забота — научить учеников не быть одураченными внешностью.

Как вас уже известил Дамодар через Л.[120], я вас не называю чела; исследуйте ваше письмо, чтобы в этом убедиться, хотя я в шутку и спрашивал Олкотта, узнает ли он в вас тот материал, из которого делают чел. Вы лишь увидели, что у Беннета немытые руки, грязные ногти, что он употребляет грубые слова и вообще для вас имеет непривлекательный вид. Но если такого сорта вещи являются вашим критерием нравственного превосходства или потенциальной силы, то сколько адептов или лам-чудотворцев пройдут вашу проверку? Это часть вашей слепоты. Если бы ему предстояло умереть в ту минуту — я применю христианскую фразеологию, чтобы вы лучше меня поняли, — более горячих слез не пролилось бы из очей записывающего ангела смерти над другим таким многострадальным человеком, сколько их досталось бы на долю Беннета. Мало кто так страдал — и несправедливо страдал, — как он; мало у кого более доброе, самоотверженное сердце. Это всё; и немытый Беннет нравственно настолько же выше джентльмена Хьюма, насколько вы выше своего носильщика.

Что Е.П.Б. повторяла вам, правильно: «Туземцы не замечают грубости Беннета, а К.Х. тоже туземец». Что я этим хотел сказать? Просто то, что наш буддоподобный друг в состоянии рассмотреть сквозь слой лака строение древесины и увидеть внутри скользкой вонючей устрицы «сокрытую бесценную жемчужину»! Беннет — честный человек с искренним сердцем, кроме того, он обладает огромным нравственным мужеством, и мученик с ног до головы. Таких наш К. Х. любит, тогда как к таким, как Честерфилд и Грандисон, у него только презрение. Я полагаю, что снисхождение законченного «джентльмена» К. Х. к грубосотканному нечестивцу Беннету не более удивительно, чем известное снисхождение «джентльмена» Иисуса к проститутке Магдалине: существует нравственный аромат, так же как и физический, добрый друг. Видите, насколько правильно К.Х. прочёл ваш характер, — он не послал к вам для разговора юношу из Лахора, не заставив его переодеться. Сладкая мякоть апельсина скрыта под его кожей, сахиб; попытайтесь заглянуть вовнутрь футляров, чтобы увидеть драгоценности, и не доверяйте тем, которые выставлены на крышке. Я опять говорю: этот человек — честный и очень искренний. Он не совсем ангел — тех нужно искать в модных церквях, на вечерах в аристократических особняках, в театрах и клубах и в других такого рода святилищах; но так как ангелов в нашей космогонии нет, мы рады помощи даже от честных и мужественных, хотя и грязных людей.

Всё это я говорю вам безо всякой злобы и горечи, как вы ошибочно предполагаете. В течение прошлого года вы сделали успехи и потому стали ближе к нам; вследствие этого я и говорю с вами, как с другом, которого надеюсь в конце концов, обратить в наш образ мышления. Ваш энтузиазм к изучению имеет в себе оттенок эгоистичности; даже ваше чувство к К.Х. имеет смешанный характер, всё же — вы ближе. Только вы чересчур доверяли Хьюму и слишком поздно поняли, что он не заслуживает доверия, и теперь его плохая карма воздействует на вашу вам во вред. Ваша дружеская нескромность в отношении вещей, доверительно сообщённых Е.П.Б. вам одному, является причиной негативных последствий: их опрометчивой публикаций. Боюсь, это зачтётся вам против. Впредь будьте мудрее. Если нашим правилом является быть сдержанным в доверии, то это потому, что нас учат с самого начала, что каждый человек лично отвечает перед Законом Компенсации за каждое слово, сказанное по своей воле. Мистер Хьюм, конечно, назвал бы это иезуитством.

Также старайтесь прорваться через ту великую майю, против которой изучающие оккультизм предупреждаются своими наставниками по всему миру, — через жажду феноменов. Подобно жажде выпивки и опиума, она растет по мере удовлетворения. Спириты опьянены этим, они — пьяницы чудотворства. Если вы не можете чувствовать себя счастливым без феноменов, вы никогда не научитесь нашей философии. Если вы нуждаетесь в здоровой философской мысли и ею удовлетворитесь, давайте переписываться. Я говорю вам великую истину: если вы (подобно вашему легендарному Соломону) изберёте лишь мудрость, то всё остальное приложится вам — со временем. Сила наших метафизических истин от того не прибавляется, что наши письма падают из пространства к вам на колени или появляются под вашей подушкой. Если наша философия неправильна, то чудо её не исправит. Осознайте это, и будем разговаривать, как разумные люди. Зачем нам заниматься игрушками, разве у нас не выросли бороды?

А теперь время прекратить противное мне писательство и таким образом освободить вас от задания. Да — вашей «космогонии»! Ну, добрый друг, ваша космология находится между листами моей Кхуддака Патха (фамильной Библии), и приложив чрезвычайное усилие, я попытаюсь на неё ответить, как только освобожусь, ибо сейчас я «при исполнении». То, что вы избрали, — задача всей жизни, и как-то вместо обобщений вы всегда ухитряетесь задерживаться на тех деталях, которые оказываются самыми трудными начинающему. Примите предупреждение, мой добрый сахиб. Задача трудна, и К.Х., в память о прежних временах, когда он любил цитировать поэтов, просит меня закончить мое письмо следующими строками в ваш адрес:

— Разве дорога все время вьётся в гору и в гору?

— Да, до самого конца.

— Разве путь дневной займёт весь долгий день?

— С утра и до вечера, мой друг[121].

Знание для ума подобно пище для тела; оно предназначено для питания и помощи росту, но требуется, чтобы оно было хорошо переварено; и чем тщательнее и медленнее этот процесс осуществляется, тем лучше для тела и ума.

Я видел Олкотта и проинструктировал его, что он должен сказать нашему мудрецу[122] в Симле. Если Е.П.Б. бросится в эпистолярные объяснения с ним, остановите её, так как Олкотт сделает всё, что нужно. У меня нет времени присмотреть за нею, но я заставил её обещать мне никогда не писать ему, не показав сначала письмо вам.

Намаскар.[123]

Ваш М.·.

Письмо № 43                        (ML-42) пол. в январе 1882 г.

Это письмо было получено перед тем, как К.Х. возобновил переписку с Синнеттом.[124]

Получено примерно в феврале 1882 г.

Я снова скажу то, что вам не нравится, а именно, что никакое регулярное обучение, никакое регулярное сообщение между нами невозможно, пока взаимные пути между нами не будут очищены от многих препятствий, величайшим из них является неправильное представление публики об Основателях. За ваше нетерпение вас нельзя упрекать. Но если вы не сможете извлечь пользу из своих новоприобретённых привилегий, то действительно будете недостойны, мой друг. Еще три-четыре недели — и я уйду, чтобы уступить место рядом с вами тому, кому оно принадлежит и которое я мог только весьма неудовлетворительно занимать, поскольку я не писец и не западный ученый. Найдёт ли Чохан вас самого и мистера Хьюма более подготовленными, чем прежде, чтобы передавать через нас наставления, — это другой вопрос. Но вам следовало бы к этому приготовиться, ибо нужно будет пробить путь ещё для многого. Вы пока воспринимали только свет нового дня, а можете, если постараетесь, увидеть с помощью К. Х. полуденное солнце в зените. Но для этого вам придётся работать — трудиться, чтобы пролить свет на другие умы через ваш собственный. Как, спросите вы? Пока что из вас двоих мистер X. был к нашим советам определённо антагонистичен; а вы временами им пассивно сопротивлялись, часто уступая тому, что считали своим лучшим суждением, — таков мой ответ. И результаты были такими, каких и следовало ожидать. Ничего хорошего или очень мало хорошего вышло из судорожной единичной защиты друга, предположительно настроенного предубеждённо в отношении тех, чьим сторонником он выступал, и члена Общества. Мистер Хьюм никогда не хотел слушать совета К. Х. о лекции в его доме, во время которой он мог бы в значительной степени освободить общественный ум, по крайней мере, от части предубеждений, если и не целиком. Вы думали, что нет необходимости публиковать и распространять среди читателей сведения касательно того, кто она такая. Вы думаете, Примроуз и Раттиган  способны распространять сведения и выпускать отчеты, зная, в чем тут дело? И так далее. «Намёков» вполне достаточно для такого ума, как ваш. Я вам это говорю, ибо знаю, насколько глубоки и искренни ваши чувства к К. Х. Я знаю, как плохо вы будете себя чувствовать, если, вновь оказавшись с нами, обнаружите, что сообщение между вами не улучшилось. А это, непременно произойдёт, если Чохан не найдет успеха с тех пор, как он велел ему заниматься вами. Посмотрите, что сделали «Фрагменты» — лучшая из статей; как мало последствий она будет иметь, если не будет расшевелена оппозиция, не будут вызваны дискуссии и спириты не будут вынуждены защищать свои дурацкие претензии. Прочитайте передовицу в «Спиритуалисте» от 18 ноября «Пряжа умозрений». Она не может ответить на неё, а он или вы могли бы, и результат будет тот, что наиболее драгоценные намёки не дойдут до умов тех, кто жаждет истины, так как одинокая жемчужина скоро теряется в куче поддельных алмазов, когда нет ювелира, чтобы указать на её истинную стоимость. И так далее опять. «Что мы можем поделать?» — уже слышу я восклицание К. Х.

Так-то оно, друг. Путь земной жизни ведет через многие столкновения и испытания, но тот, кто ничего не делает для их преодоления, не может надеяться восторжествовать. Пусть тогда предвкушение более полного введения в наши тайны при более подходящих обстоятельствах, создание которых зависит всецело от вас, вдохновляет вас терпением ожидания, настойчивостью стремления и полной готовностью принять блаженное исполнение ваших желаний. А для этого вы должны помнить, что, когда К. Х. скажет вам: «Подойди ближе», вы должны быть готовы. Иначе всемогущая рука нашего Чохана ещё раз окажется между вами и Ним.

Отошлите оба портрета, присланные вам из Одессы, обратно к Е.П.Б., когда закончите с ними. Напишите несколько строк старой генеральше[125] в Одессу, так как она очень хочет иметь ваш автограф — я знаю. Напомните ей, что вы оба принадлежите к одному Обществу и являетесь братьями, и обещайте помогать её племяннице.

Письмо № 44[126]                    (ML-13) пол. в январе 1882 г.

Данное письмо — первое в этом сборнике, специально посвящённое учениям и исключительно им. Также оно одно из немногих, где у нас есть обе стороны переписки. В оригиналах, имеющихся в Британском музее, видно любопытное расположение текста — вопросы Синнетта расположены с левой стороны листов, а ответы махатмы — напротив них с правой. Где места не хватало, махатма продолжал свои комментарии на обратной стороне. В некоторых случаях он даже пользовался дополнительным листом бумаги, поскольку его ответы были значительно длиннее вопросов.

Вспомним, что в письме №37, написанном Джуалом Кхулом для махатмы К.Х., когда тот только вернулся из своего уединения, говорится что махатма просил Синнетта заняться своими метафизическими исследованиями и "не бросать их в отчаянии, встретившись с несовместимыми идеями из заметок сахиба М." Этот комментарий касался ответов М. на вопросы Хьюма, приведённых в письмах Блаватской Синнетту (см. Приложение, Письмо №174). Синнетту сказали сделать копию этих заметок (см. второй абзац письма №149 в приложении). Он это сделал и эти ответы вызвали у него ещё больше вопросов, которые он позже задал М. На них и был получен ответ в этом письме. См. также письмо №42: махатма обещает "взяться за его космологию", как только "освободится". Это касается данного письма — №44. Эти два набора "Космологических заметок", конечно, имеют характер дополнения, но их не нужно путать.

Космологические заметки. Вопросы и ответы М. Получено в январе 1882 г. в Аллахабаде.

(1) Я так представляю, что при конце пралайи импульс, данный дхьян-чоханами, развивает из хаоса миры не сразу, а они идут последовательно, один за другим. Постижение процесса, в котором каждый мир в последовательности происходит из своего предшественника после начального импульса, может быть, лучше отложить до тех пор, когда я буду в состоянии представить себе работу всего механизма — цикла миров — после того, как все составные элементы его возникли.

(1) Правильно понимаете. Ничто в природе не возникает внезапно, будучи подчинено одному и тому же закону постепенной эволюции. Осознайте только раз процесс маха-цикла одной сферы, и вы поймёте всё остальные. Один человек рождается подобно другому, одна раса нарождается, развивается и приходит в упадок, как и все остальные расы. Природа следует по тем же бороздам от «творения» вселенной и до москита. Изучая эзотерическую космогонию, взгляните духовным глазом на физиологический процесс человеческого рождения: идите от причины к следствию, устанавливая аналогии между рождением человека и рождением мира. В нашей доктрине вы обязательно найдёте синтетический метод; вам придётся охватить целое, т.е. сплавить макрокосм и микрокосм вместе, прежде чем вы сможете изучать части по отдельности или анализировать их с пользою для вашего разумения. Космогония есть одухотворённая физиология мира, ибо есть лишь один закон.

(2) В середине периода активности между двумя пралайами, т. е. в середине манвантары, как я понимаю, происходит следующее. Атомы поляризуются в наивысшей области духовного излияния из-за завесы первоначальной космической материи. Магнетический импульс, который привёл к этому результату, пробегает от одной минеральной формы к другой, пока не обойдёт всё это царство первой сферы и не спустится в потоке притяжения во вторую сферу.

(2) Поляризующиеся в процессе движения и побуждаемые действующей непреодолимой Силой. В космогонии и в работе природы положительные и отрицательные, или активные и пассивные, силы соответствуют мужскому и женскому началам. Ваше «духовное излияние» происходит не «из-за завесы», но является мужским семенем, падающим внутрь завесы космической материи. Активное начало притягиваеттся пассивным, и Великий Наг (змей) — эмблема вечности — притягивает свой хвост в пасть, образуя, таким образом, круг (циклы в вечности) в этом безостановочном преследовании отрицательного положительным. Отсюда эмблема лингама, фаллос и ктеис. Одно и главное свойство мирового духовного начала — бессознательного, но вечно деятельного жизнедателя — распространяться и проливать, а мирового материального начала — собирать и оплодотворяться. Будучи бессознательными и несуществующими при разъединении, они становятся сознанием и жизнью, когда соединены вместе. Отсюда также Брахма — от санскритского корня «брих» — распространяться, расти или оплодотворять; при этом Брахма — лишь оживляющая, распространяющая сила природы в её вечной эволюции.

(3) Расположены ли миры следствий между мирами деятельности в последовательности нисхождения?

(3) Миры следствий — не локи, или местонахождения. Они — тень мира причин, их души-миры имеют, подобно людям, свои семь принципов, которые развиваются и растут одновременно с телом. Таким образом, тело человека соединено с телом его планеты и остаётся всегда в нём; его индивидуальная дживатма (жизненный принцип) — то, что в физиологии называется animal spirits (жизнелюбие) — возвращается после смерти к своему источнику — фохату; его линга-шарира будет втянута в акашу; его кама-рупа вновь смешается с вселенской шакти — Силою Воли, или вселенской энергией; его «животная душа», заимствованная из дыхания Вселенского Ума, возвратится к дхьян-чоханам; его шестой принцип, втянутый в материнское лоно Великого Пассивного Принципа или извергнутый из него, должен остаться в своей собственной сфере как часть сырого материала либо как индивидуализированное существо, чтобы вновь родиться в более высоком мире причин. А седьмой выведет его из дэвачана и последует за новым “я” к месту его возрождения...

(4) Магнетический импульс, который еще нельзя рассматривать как индивидуальность, вступает во вторую сферу в том же самом (минеральном) царстве, в каком он пребывал в первой сфере, и пробегает круг минеральных воплощений, переходя в третью сферу. Наша Земля для него всё ещё является сферой необходимости. Отсюда он переходит в восходящий ряд — и из высшей сферы из этих переходит в растительное царство первой сферы.

Безо всякого нового импульса творческой силы свыше его кругообращение по циклу миров, как минерального принципа, развивает некоторые новые влечения, или поляризацию, которые заставляют его облечься в низшую растительную форму; в растительной форме он последовательно проходит цикл миров, причем весь этот цикл всё ещё является кругом необходимости (ведь никакой ответственности в несознательной индивидуальности ещё не наработано, поэтому на любом этапе своего прогресса она ничего не может сделать, чтобы выбирать тот или иной из расходящихся путей). Или, может быть, есть нечто даже в жизни растения, что, хотя и не будучи ответственностью, может направлять его вверх или вниз на этой критической стадии своего продвижения?

Завершив весь цикл как растение, растущая индивидуальность расширяется на следующей схеме в животную форму.

(4) Эволюция миров не может рассматриваться отдельно от эволюции всего сотворённого или сущего в этих мирах. Ваши принятые представления о космогонии — будь то с точки зрения богословия или науки — не позволяют вам решить ни одной антропологической или даже этнологической проблемы и встают на вашем пути, как только вы пытаетесь разрешить проблему рас на нашей планете. Когда человек начинает говорить о творении и происхождении человека, он беспрестанно сражается с фактами. Продолжайте твердить: «Наша планета и человек были сотворены», и вы будете вечно сражаться с твердыми фактами, анализируя пустячные подробности и теряя на них время, не будучи в состоянии охватить целого. Но если вы раз допустите, что наша планета и мы сами не более сотворены, нежели этот айсберг, который сейчас находится прямо передо мною (дома у нашего К.Х.), и что планета и человек являются лишь состояниями на данное время; что их текущая видимость — геологическая и антропологическая — временная и лишь сопутствуюет им на стадии эволюции, которой они достигли в нисходящем цикле, — всё станет ясным. Вы легко поймёте, что подразумевается под «одним-единственным» элементом, или началом, во вселенной, притом андрогинным: семиглавый змий Вишну Ананта, Наг вокруг Будды — великий дракон-вечность, кусающий своей активной головой свой пассивный хвост, из эманаций которого возникают миры, существа и предметы. Вы поймете, почему первый философ провозгласил: «ВСЁ — майа, кроме этого одного начала, которое в покое лишь в течение маха-пралай — “ночей Брамы”…

Теперь подумайте: Наг просыпается. Он испускает тяжелый вздох, и этот последний посылается как электрический удар по проводу, опоясывающему пространство. Подойдите к фортепиано, возьмите в нижнем регистре клавиатуры семь нот нижней октавы — вверх и вниз. Начинайте пианиссимо, крещендо от первой клавиши, и, ударив фортиссимо на последней нижней ноте, возвращайтесь диминуэндо, извлекая из вашей последней ноты еле различимый звук — «морендо пианиссимо» (эту иллюстрацию я, к счастью, нашел в одной музыкальной пьесе в старом чемодане К.Х.). Первая и последняя ноты представят вам первую и последнюю сферу в цикле эволюции — наивысшем! Та, которую вы ударили один раз, есть наша планета. Запомните, вы должны изменить порядок на фортепиано: начинайте с седьмой ноты, а не с первой. Семь гласных, которые пели египетские жрецы семи лучам восходящего солнца и на которые отзывался Мемнон, означали лишь это. Единый жизненный принцип, когда в действии, движется кругообразно, как известно даже физической науке. Он пробегает круг в человеческом теле, где голова является для Микрокосма (физического мира материи) тем, чем для Макрокосма (мира вселенских духовных Сил) является вершина цикла; и так происходит образование миров и великий нисходящий и восходящий «круг необходимости». Всё это есть единый Закон. У человека семь принципов, зародыши которых он приносит с собою при рождении. Так и с  планетой или миром. От первой до последней каждая сфера имеет свой мир следствий, прохождение через который предоставит место конечного отдыха каждому из человеческих принципов, за исключением седьмого. Рождается мир A, и вместе с ним, прилепившись как ракушки к дну корабля, развиваются из его первого дыхания жизни живые существа его атмосферы, начиная от прежде инертных зародышей, пробуждающихся к жизни с первым движением этой сферы. Со сферы A начинается минеральное царство и пробегает круг минеральной эволюции. Ко времени её завершения приходит в предметность сфера B, привлекая к себе жизнь, которая закончила свой круг в сфере А и сделалась излишком (а источник жизни неиссякаем, это воистину Арахна, осуждённая вечно прясть свою пряжу — за исключением периодов пралай). Затем появляется растительная жизнь на сфере A, и тот же процесс повторяется. В своем нисходящем беге «жизнь» с каждым состоянием становится грубее, материальнее, в восходящем же — более бесплотной. Нет, и не может быть никакой ответственности до тех пор, пока материя и дух не уравновешены. До человека «жизнь» не имеет ответственности в какой бы то ни было форме, как и утробный плод, который во чреве матери проходит через все формы жизни как минерал, растение, животное, чтобы, наконец, стать Человеком.

(5) Откуда берётся животная душа, пятый принцип? Пребывал ли её потенциал с самого начала в первоначальном магнетическом импульсе, который образовал минерал, или же при каждом переходе из последнего мира по восходящей стороне к сфере 1 он, так сказать, проходит через океан духа и ассимилирует какой-то новый принцип?

(5) Его пятый принцип развивается из него самого, ибо человек, как вы хорошо выразились, имеет «потенциальность» всех семи принципов в зачатке с самого момента его появления в мире причин в виде туманного дыхания, которое сгущается и твердеет вместе с родной ему сферой.

Дух, или ЖИЗНЬ — неделим. И когда мы говорим о седьмом принципе, имеются в виду не качество, не количество, да и не форма, а скорее, пространство, занятое в этом океане духа результатами, или следствиями (благими, каковы все они у каждого сотрудника природы), запечатлёнными в нём.

(6) От наивысшей животной (нечеловеческой) формы в первой сфере — как добираются до второй сферы? Немыслимо, чтобы можно было там опять спуститься до самой низшей животной формы, но как иначе пройти весь круг жизни на каждой планете поочёредно?

Если цикл проходится по спирали (т. е. от первой формы сферы I до первой формы сферы II и т. д., затем до второй формы сфер I, II, III и т. д., а затем до третьей формы сферы до … n-ой), тогда мне кажется, что то же самое правило должно прилагаться к минеральным и растительным индивидуальностям, если у них таковые имеются, хотя некоторые сказанные мне вещи, кажется, этому противоречат. (Изложите их, и я их объясню и отвечу.)

Но пока что я должен работать с этой гипотезой.

(Пробежав цикл в высшей животной форме, животная душа при своём следующем погружении в океан духа приобретает седьмой принцип, который наделяет её шестым. Это определяет её будущее на Земле и при завершении земной жизни обеспечивает достаточно жизненности, чтобы сохранить её собственное притяжение к седьмому принципу, или же теряет его и перестаёт существовать в качестве отдельного существа). Всё это понято неправильно.

Седьмой принцип как скрытая сила всегда есть в каждом принципе, даже теле. Как Макрокосмическое Целое он присутствует даже в низшей сфере, но там нет ничего, что могло бы ассимилировать его с собою.

 (6) Почему же «немыслимо»? Поскольку высочайшая животная форма в сфере I, или A, безответственна, то она не деградирует, вливаясь в сферу II, или B, как бесконечно малая частица этой сферы. Находясь, как вам было сказано, в восходящем движении, человек находит там даже самые низкие животные формы — причём они выше, чем он сам был на земле. Откуда вам знать, что люди, животные и даже жизнь на своей начальной стадии там не выше в тысячу раз, чем здесь? Кроме того, каждое царство (у нас их семь, хотя у вас есть только три) подразделяется на семь степеней, или классов. Человек (физически) есть совокупность всех царств, духовно же его индивидуальность нисколько не хуже от того, заперта ли она в оболочке муравья или же находится внутри короля. Не внешняя, или физическая, форма обесчещивает и оскверняет пять принципов, но лишь умственная извращённость. Только на своем четвертом круге, вступив в полное владение своей энергией камы и достигнув зрелости, он становится вполне ответственным, так же как на шестом круге он может стать буддой, а на седьмом, перед пралайей — «дхьян-чоханом». Минерал, растение, животный человек — все они должны пробежать свои семь кругов в период деятельности Земли — маха-юги. Я не буду входить в подробности минеральной и растительной эволюции, но замечу лишь человека, или животного человека. Он начинает с движения вниз как простое духовное существо — бессознательный седьмой принцип (Парабрахман в отличие от Пара-парабрахмана), в котором скрыты, или спят, зародыши остальных шести принципов. Возрастая в своей плотности в каждой сфере, его шесть принципов проходят через миры следствий, а его внешняя форма — в мирах причин (для этих миров, или стадий на нисходящей стороне, у нас есть другие названия), и касаясь нашей планеты, он лишь прекрасный сноп света в сфере, которая сама еще чиста и незапятнана (ибо человечество и каждое живущее существо на ней увеличиваются в своей материальности вместе с планетой). На этой стадии наш глобус подобен голове новорождённого ребенка — он мягкий и с неопределенными чертами, а человек — Адам, прежде, чем «дыхание жизни было вдунуто в лице его» (если процитировать ваши собственные испорченные писания для вашего лучшего понимания). Для человека и природы (нашей планеты) это день первый (см. искажённое предание в вашей Библии). Человек №1 появляется на вершине окружности сфер, на сфере № 1, после завершения семи кругов, или периодов, двух царств (известных вам); таким образом, он, как говорится, был создан на восьмой день (см. Библию, главу II; обратите внимание на стих 5-й и 6-й и подумайте, что подразумевается под «паром», и на стих 7-й, в котором ЗАКОН, вселенский великий костюмер, назван «Богом» христианами и евреями и понимается как Эволюция каббалистами).

В течение этого первого круга «животный человек» проходит, как вы говорите, свой цикл по спирали. На нисходящей дуге, с которой он начинает после завершения седьмого круга животной жизни собственные индивидуальные семь кругов, ему придётся войти в каждую сферу не низшим животным, как вы его понимаете, а низшим человеком, ведь в течение цикла, который предшествовал его человеческому кругу, он проявлялся как самый высокий тип животного. Ваш «Господь Бог», как говорится в Библии, глава I, стих 25 и 26, сотворив всё, сказал: «Сотворим человека по образу нашему» и т. д., и создаёт человека в виде обезьяны-андрогина! (вымершей на нашей планете) — наивысшего по своему разуму представителя животного царства, потомство которого имеем в антропоидах нашего времени. Будете ли вы отрицать возможность того, что высочайшие антропоиды следующей сферы будут более разумны, чем некоторые люди здесь — например, дикари, африканская раса карликов и наши собственные ведды Цейлона? Но человеку не нужно проходить через подобную деградацию после того, как он достиг четвёртой стадии своих циклических кругов. Подобно низшим жизням и существам в течение его первого, второго и третьего кругов, человек,  пока он есть безответственное соединение чистой материи и чистого духа (и ни та, ни другой ещё не осквернены сознанием своих возможных целей и применений) в первой сфере, он проходит там свой местный семеричный круг эволюционного процесса, от самого  низшего класса наивысшего вида — скажем, антропоидов до первобытного человека. Потом он, — конечно, вступает в сферу №2 как «обезьяна» (последнее слово употреблено для вашего лучшего понимания). В этом круге, или стадии, его индивидуальность так же спит в нём, как и индивидуальность утробного плода в период созревания. Он не имеет ни сознания, ни чувств, ибо начинает как рудиментарный астральный человек и прибывает на нашу планету как первобытный физический человек. До сих пор происходит лишь простое механическое движение. Волеизъявление и сознание являются самоопределяющимися и определяются причинами; волеизъявление человека, его разум и сознание пробуждаются в нём лишь тогда, когда его четвертый принцип, кама, созрел и оформился благодаря своему (последо­вательному) контакту с камами, или энергетизирующими силами, всех форм, через которые человек прошёл в своих предыдущих трёх кругах. Нынешнее человечество находится в своём четвёртом круге (отметьте: человечество как род, или вид, а не как РАСА) послепралайного цикла эволюции; и, как его различные расы, так и индивидуальные особи в их составе выполняют, бессознательно для себя, свои местные, земные, семеричные циклы, — отсюда огромная разница в степени их разума, энергии и т. д. Теперь за каждой индивидуальностью будет следовать на восходящей дуге Закон воздаяния — Карма и смерть, соответственно. Совершенный человек, или существо, достигнув полного совершенства (когда созреет каждый из его семи принципов), не будет здесь возрождаться. Его местный земной цикл закончен, и он или должен продвигаться дальше вверх, или быть уничтоженным как индивидуальность. (Незавершённые существа должны возрождаться, или перевопло­щаться).[127] На своём пятом круге, после частичной нирваны, когда зенит большого цикла достигнут, они в ходе нисхождения от сферы к сфере будут уже ответственными существами, ибо им придётся ещё появиться на этой Земле в виде ещё более совершенной и разумной расы. Это нисходящее движение ещё не началось, но скоро начнётся. Только вот как много, ох как много существ будут уничтожено по пути!

Вышесказанное — это правило. Будды и аватары составляют исключение, ибо, воистину, у нас ещё есть несколько аватар, оставленных нам на Земле.

(7) Животная душа, потеряв при последовательном прохождении цикла, так сказать, движущую силу, которая первоначально принесла её по нисходящему пути сюда, падает в низший мир на сравнительно короткий цикл, в течение которого её индивидуальность рассеивается.

Но это может случиться только с такой животной душой, которая в союзе с духом не развила устойчивого шестого принципа. Если же она это сделала и если шестой принцип, притягивая к себе индивидуальность завершённого человека, тем самым иссушил нижестоящий пятый принцип, — как цветок алоэ, распустившись, иссушает свои листья, — тогда у животной души нет достаточно сил сцепления, чтобы начать другое существование в низшем мире, и она скоро рассеется в сфере притяжения этой Земли.

(7) Исправив свои представления по сказанному мною выше, вы теперь поймёте лучше.

Вся индивидуальность сосредотачивается в трёх средних, или в третьем, четвёртом и пятом принципах. В течение земной жизни всё сосредоточено в четвёртом принципе — центре энергии, волеизъявлении — воли. Мистер Хьюм прекрасно определил различие между личностью и индивидуальностью. Первая едва ли выживает, последняя же, чтобы успешно осуществить свое семеричное нисходящее и восходящее движение, должна усвоить вечную жизненную силу, которая есть лишь в седьмом, а затем соеаетать три принципа (четвёртый, пятый и седьмой) в один — шестой. Те, кто преуспеют в этом, стаут буддами, дхьян-чоханами и т. д. Главная цель нашей борьбы и посвящений заключается в достижении этого единства, пока мы еще на Земле. Достигшим успеха, нечего бояться в течение пятого, шестого и седьмого кругов. Но это — тайна. Наш любимый К.Х. находится на пути к этой цели, высшей из всех на этой сфере.

Я должен вас поблагодарить за всё, что вы сделали для двух наших друзей. За нами остается долг благодарностивам.

М.·.

Некоторое короткое время вы от нас или от меня ничего не услышите. ГОТОВЬТЕСЬ.

Письмо № 45                        (ML-44) пол. в феврале 1882 г.

Синнетт, не зная, что махатма К.Х. уже ему написал, поскольку еще не получил его письма, написал ещё одно письмо М. который ответил очень доброжелательно.

Часть письма касается медиума Уильяма Эглинтона, которого махатма называет здесь «бедным сенситивом». Эглинтон, похоже, был прекрасным медиумом; говорят, что он никогда не прибегал к жульничеству. Однако у него было несколько личных слабостей. Можно вспомнить указания на то, что махатма К.Х. подумывал взять его в Симлу для обучения, чтобы его можно было использовать в работе, но после прибытия Эглинтона в Калькутту К.Х. решил этого не делать.

Получено в Аллахабаде в феврале 1882 г.

Ваше письмо было адресовано мне, так как вы ещё не знали, что К.Х. опять вступил в переписку. Тем не менее, раз ко мне обращались, я отвечу. «Делайте так — во что бы то ни стало идите вперед». Результат может быть бедственным для спиритуализма, хотя действительность феномена была доказана, следовательно, благотворным для теософии. Кажется жестоким позволять бедному чувствительному парню появиться в львином логове; но поскольку принятие любезного приглашения или отказ от него зависит от медиума, консультируемого и вдохновляемого его могучим и дальновидным «Эрнестом», зачем другим об этом беспокоиться!

Так как нам, уважаемый сэр, вероятно, не придется очень часто переписываться, я хочу сказать кое-что, что вам нужно знать и из чего вы можете извлечь пользу. 17 ноября сего года семилетний срок испытания, данный Обществу при его основании с тем, чтобы понемногу «нас проповедовать», истекает. Один или двое из нас надеялись, что мир настолько продвинулся интеллектуально, если не интуитивно, что оккультное учение могло бы получить интеллектуальное признание и импульс для нового цикла оккультных исследований. Другие, более мудрые, как теперь кажется, придерживались иного мнения, но согласие на испытание было дано. Однако было обусловлено, что эксперимент должен проводиться независимо от нашего личного управления, что не должно быть нашего паранормального влияния. Подыскивая, мы нашли в Америке человека, способного стать лидером, человека большого нравственного мужества, самоотверженного и обладающего другими хорошими качествами. Он был далеко не самым лучшим, но (как мистер Хьюм говорит о Е.П.Б.) лучшим из тех, кого можно было задействовать. С ним мы соединили женщину с наиболее исключительными и чудесными дарованиями. Наряду с ними у неё были большие личные недостатки, но среди живущих не было другого, подходящего для этой работы. Мы послали её в Америку, свели их вместе, и испытание началось. С самого начала и ей, и ему было дано понять, что исход этого дела всецело зависит от них самих. И оба они предложили себя для этого испытания, за некоторое воздаяние в далёком будущем — как выразился бы К. Х. — в качестве солдат, добровольно вызвавшихся на безнадёжное дело. В течение шести с половиной лет они борются против таких неравных сил, которые отбили бы охоту у всякого, кто не работал бы с отчаянием человека, вложившего жизнь и всё, что ему дорого, в последнее наивысшее усилие. Их успех не оправдал надежд их вдохновителей, хотя в некоторых направлениях был феноменальным. Ещё несколько месяцев, и срок испытания закончится. Если к тому времени статус Общества применительно к нам — вопрос о «Братьях» — не будет окончательно улажен (или исключён из программы Общества, или принят на наших условиях), то это будет последнее о «Братьях» всех форм, цветов, размеров и степеней. Мы исчезнем из поля зрения публики, как испарения в океане. Только тем, кто оказался верным себе и Истине во всём, будет дозволено дальнейшее общение с нами. И даже не им, разве только начиная от президента и ниже, они не свяжут себя торжественными обетами чести хранить нерушимое молчание о нас, о Ложе, о тибетских делах. Они не должны отвечать даже на вопросы ближайших друзей, хотя молчание могло бы придавать всему, что уже просочилось, вид «надувательства». В таком случае усилие будет приостановлено до наступления следующего семеричного цикла, когда, если обстоятельства будут более благоприятны, можно будет сделать другую попытку — в том же или в другом направлении.

Мое собственное скромное впечатление таково, что нынешняя брошюра Хьюма-сахиба[128], будучи высоко интеллектуальной, могла бы быть улучшена таким образом, чтобы оказать бóльшую помощь и придать нужный поворот делам Общества. Если бы он больше доверял личной интуиции — которая сильна, если он к ней прислушивается, — а не голосу того, кто не представляет — как вы полагаете — целиком общественного мнения и кому ему не следовало бы верить, будь у него даже 1000 доказательств, — то эта брошюра могла бы стать одним из самых сильных произведений, которое дало бы это современное движение.

Вашими космологическими вопросами я займусь, когда не буду обременён более важными делами. Здоровья вам и процветания.

М.·.

Письмо № 46                        (ML-12) пол. в феврале 1882 г.

По всей вероятности, это письмо выросло из письма № 44 (ML-13), состоявшего из вопросов Синнетта и ответов махатмы М., и помеченного Синнеттом как «Космологические заметки».

Ваша гипотеза гораздо ближе к истине, нежели гипотеза мистера Хьюма. Во внимание нужно будет принять два фактора: а) определенный период; б) определенную скорость развития, точно ему соответствующую. Хотя период махаюги почти немыслимо длинен, всё же это определённый срок, и в течение него должен быть завершен весь порядок развития или, выражаясь оккультной фразеологией, нисхождение Духа в материю и его возвращение для нового подъёма. Цепь бусин, где каждая — один из миров, это уже знакомая вам иллюстрация. Вы уже задумывались над жизненным импульсом, начинающимся с каждой манвантарой для развития первого из этих миров, чтобы усовершенствовать его и последовательно населить всеми бесплотными формами жизни. Совершив в этом первом мире семь циклов — или эволюций, — в каждом из царств, как вы уже знаете, он проходит далее вниз по дуге, чтобы подобным же образом развить следующий мир в цепи, усовершенствовать его и покинуить; затем следующий и так далее до тех пор, пока семеричный круг эволюций миров цепи не будет пройден и махаюга не закончится. Тогда снова хаос — Пралайа. По мере своего движения этот жизненный импульс (на седьмом и последнем круге от планеты к планете) оставляет после себя умирающие и — очень скоро — «мёртвые планеты».

После того, как последний человек седьмого круга перйдёт в последующий мир, предыдущий со всей его минеральной, растительной и животной жизнью (за исключением человека) начинает постепенно умирать и с исходом последнего простейшего гаснет, или, как говорит Е.П.Б., потухает (это малая, или частичная, пралайа). Когда же Дух-человек достигает последней бусины цепи и переходит в конечную нирвану, этот последний мир тоже исчезает, или переходит в субъектность. Таким образом, в звездных галактиках рождение и смерть миров вечно следуют одно за другим правильной чередою Закона природы. И, как уже сказано, последняя бусина нанизана на нить махаюги.

Когда последний цикл развития человека закончится на нашей последней плодородной земле и человечество достигнет в массе своей стадии буддовости и выйдет из предметного существования в тайну нирваны, тогда «пробьёт час», видимое станет невидимым, конкретное возвратится в своё доциклическое состояние рассеянных атомов.

Но мёртвые миры, оставленные позади несущимся вперед жизненным импульсом, не будут оставаться мёртвыми. Движение — это вечный порядок вещей, а его служанка — сродство, или притяжение. Трепет жизни снова соединит атомы и начнёт проявляться на инертной планете, когда наступит срок. Хотя её силы остаются в том же состоянии, спящими, но мало-помалу, когда час вновь пробьёт, она соберёт всё нужное для нового цикла человеческого проявления и даст рождение более высокому в нравственном и физическом отношении типу человека, чем в предшествующей манвантаре. И «космические атомы уже в дифференцированном состоянии» (различающиеся в проявлениях силы, т.е., в механическом смысле, движений и следствий) остаются в том же состоянии, так же как и планеты и всё остальное в процессе образования. Такова «гипотеза, которая полностью согласуется с (вашим) (моим) замечанием». Поскольку развитие планет так же прогрессирует, как и человеческая, или расовая, эволюция, час наступления пралайи застаёт ряд миров, находящихся в последовательных стадиях эволюции — каждый достигает какого-то периода эволюционного развития и останавливается в своём развитии до тех пор, пока внешний импульс следующей манвантары не сдвинет его с этой точки подобно вновь заведенному хронометру. Потому я и использовал cлово «дифференцированный».

При наступлении пралайи ни человек, ни животное, ни даже растение не будут жить, чтобы это видеть, но останется Земля, или глобусы, с их минеральными царствами; и все эти планеты будут в пралайе физически распавшимися, но не уничтоженными, ибо у них есть своё место в последовательности эволюции, и «потребности» в них вновь выступят из субъектности, они найдут определённую точку, из которой им придется двигаться по цепи «проявленных форм». И это, как мы знаем, продолжается бесконечно в ВЕЧНОСТИ. Каждый из нас прошел этот бесконечный круг и будет вечно повторять его. Каждое отклонение с пути и скорость прогресса от нирваны к нирване управляются причинами, которые человек сам же порождает в результате тяжелых ситуаций, в которых оказывается.

Эта картина вечного движения может устрашать ум, привыкший мечтать о существовании бесконечного покоя. Но последнее представление не поддерживается ни аналогиями в природе, ни — каким бы невежественным меня не считали в вашей западной науке (разве это не так?) — данными этой науки. Мы знаем, что во всех проявлениях природы периоды деятельности и покоя следуют один за другим, от макрокосма с его солнечными системами до человека и его планеты Земля, у которой есть свои периоды деятельности, сменяющиеся периодами сна — короче, у всей природы так же, как и у порождённых ею живых форм, есть своё время для восстановления сил. То же самое можно сказать и о духовной индивидуальности, монаде, которая начинает своё нисходящее и восходящее циклическое вращение. Промежуточные периоды между каждым большим манвантарным «кругом» пропорционально продолжительны, чтобы вознаградить все существа за тысячи существований, пройденных на различных глобусах, а интервал между каждым новым «рождением расы», или между кольцами, как вы их называете, достаточно длителен, чтобы в этот промежуток времени, проведенный в сознательном блаженстве после возрождения “Я”, вознаградить любую жизнь, полную страданий и борьбы. Вечность блаженства или страдания в качестве вознаграждения за действия, считающиеся достойными или недостойными, можно предложить лишь тем, кто ещё не осознал страшного значения слова Вечность и не задумывался над законом совершенной справедливости и равновесия, охватывающим всю природу. Вам могут быть даны дальнейшие сведения, которые покажут, как точно соблюдается справедливость в отношении не только человека, но и подчинённых ему существ, и прольют некоторый свет, я надеюсь, на навязший вопрос добра и зла.

А теперь, чтобы увенчать мое усилие (т. е. писание), могу заплатить один старый долг и ответить на ваш вопрос о земных воплощениях. Кутхуми ответил на некоторые из ваших вопросов, по крайней мере, начал писать вчера, но был оторван обязанностями, но я как-нибудь ему помогу. Полагаю, вы не встретитесь с большими трудностями — их будет не так много, как до сих пор, чтобы разобраться в моём письме. Я стал очень ясным писателем с тех пор, как он упрекнул меня, что я заставляю вас терять очень ценное время при разборе нацарапанного мною. Его выговор достиг цели, и, как видите, я исправился и сошёл с путей зла.

Посмотрим, что говорит ваша наука об этнографии и других предметах. Самые последние заключения, к которым, по-видимому, пришли ваши западные мудрецы, если изложить вкратце, следующие. Теории, даже прибилизительно верные, я отважусь подчеркнуть синим[129].

1. Самые ранние следы человека, которые они могут найти, исчезают перед окончанием периода, о котором лишь ископаемые в скалах доставляют им единственные имеющиеся у них сведения.

2. Начиная отсюда, они находят четыре расы человека, которые последовательно населяли Европу: а) раса, селившаяся по течению рек, могучие охотники (может быть, Нимрод?), которые населяли западную Европу в субтропической зоне того времени, употребляли обитые каменные орудия самых примитивных видов и были современниками доисторических носорогов и мамонтов; б) так называемый пещерный человек — раса, развившаяся во время ледникового периода (эскимосы, как говорят западные ученые, единственно оставшиеся представители этого типа) и имевшая более утонченные орудия и инструменты из обколотых камней, ибо они воспроизводили с удивительной точностью изображения различных животных, наиболее близких им, посредством остроконечных кремней на оленьих рогах, костях и камнях; в) третья раса — люди неолитического периода, обитатели швейцарских озёр, уже оттачивают свои каменные орудия, строят дома и лодки, делают глиняную посуду; г) наконец, появляется четвёртая раса, пришедшая из Центральной Азии. Это светлокожие арии, которые сочетались с оставшимися темнокожими иберийцами — представленными теперь смуглыми басками Испании. Это раса, которую западные исследователи считают прародительницей современных народов Европы.

3. Учёные добавляют, что человек — обитатель течения рек — предшествовал ледниковому периоду, известному в геологии как плейстоцен, и возник около 240000 лет назад, тогда как человеческие существа (смотрите Джейки, Доукинса, Фиске и других) населяли Европу по крайней мере на 100000 лет раньше.

За одним исключением они все ошибаются. Они подходят довольно близко, но, тем не менее, теряют след в каждом случае. Было не четыре, а пять рас, а мы являемся пятой расой, смешанной с остатками четвёртой. (Более совершенная эволюция, или раса, появляется с каждым махациклическим кругом.) Первая раса появилась на Земле не полмиллиона лет назад (по теории Фиске), а несколько миллионов лет назад. Последняя научная теория принадлежит немецким и американским профессорам, которые говорят устами Фиске: «Мы видим, что человек, живший на Земле, оставался в течение, может быть, около полумиллиона лет, фактически немым».

Он и прав, и не прав. Прав относительно того, что раса была «немой», ибо долгие века молчания потребовались для эволюции и обоюдного понимания речи, от стонов и бормотаний человека, чуть поднявшегося над самым развитым антропоидом (расы, теперь вымершей, ибо «природа закрывает дверь за собою» в своём движении вперед — более, чем в одном смысле), до первого издающего односложные звуки человека. Но он неправ во всём остальном.

Кстати, вы должны прийти к какому-нибудь соглашению относительно терминологии, когда обсуждаете циклические эволюции. Наши термины непереводимы, и без основательного знания нашей полной системы понятий (которая не может быть выдана никому, за исключением настоящих посвященных) они ничего определённого вам не дадут, но лишь послужат источником путаницы, как происходит с терминами «душа» и «дух» у всех ваших метафизических писателей — особенно у спиритуалистов.

Вы должны быть терпеливы с Субба Роу. Дайте ему время. Он теперь в своем тапасе, и его нельзя беспокоить. Я скажу ему, чтобы он не пренебрегал вами, но он очень ревнив и ститает обучение англичанина святотатством.

Ваш М.·.

Р.S. Мне удалось написать хорошо, но бумага слишком тонкая для письма. Однако не могу писать по-английски кисточкой — было бы хуже.

Письмо № 47                        (ML-45) пол. в феврале 1882 г.

Это первое письмо К.Х. к Синнетту, написанное им после возвращения из своего уединения.

Первое, полученное после возобновления переписки, в феврале 1882 г.

Мой брат, я находился в долгом путешествии за высшим знанием, и мне понадобился продолжительный отдых. Затем, по возвращении, я отдал всё свое время моим обязанностям и все мои мысли — Великой Задаче. Всё это теперь прошло: новогодние празднества подошли к концу, и я — опять «Я». Но что такое Я? Лишь мимолётный гость, чьи заботы подобны миражу великой пустыни...

Так или иначе, это мой первый досуг. Я отдаю его вам, чьё внутреннее Я примиряет меня со внешним человеком, который слишком часто забывает, что велик тот, кто велик в терпении. Оглянитесь вокруг, мой друг, и вы увидите «три яда», неистовствующие в сердцах людей: гнев, алчность, заблуждение, и пять омрачений: зависть, страсть, колебание, лень и неверие, всегда мешающие ему разглядеть истину. Люди никогда не избавятся ни от загрязнения своих тщеславных, злобных сердец, ни ощутят духовной части самих себя. Не попытаетесь ли вы ради укорочения расстояния между нами выпутаться из сетей жизни и смерти, в которую все они пойманы, и меньше лелеять вожделение и желание? Молодой Портман серьезно размышляет оставить всё, перейти к нам и стать «тибетским монахом», как он выражается. Его представления — это своеобразная смесь двух совсем разных понятий — о «монахе», или ламе, и живом «лха», или Брате; но пусть он любым способом пытается.

Да, я только теперь в состоянии переписываться с вами. В то же время разрешите мне сказать вам, что мне труднее обмениваться с вами письмами, чем прежде, хотя моё хорошее мнение о вас значительно увеличилось, вместо того чтобы уменьшиться, как вы опасались, и не уменьшится иначе, как только вследствие ваших собственных действий. Я хорошо знаю, что вы стараетесь избегнуть возникновения таких препятствий, но человек, в конце концов, является жертвой своего окружения, пока живет в атмосфере общества. Мы можем очень хотеть дружески помочь тем, в ком заинтересованы, и всё же быть так же беспомощны, как тот, кто видет, как его друга уносит в бурное море, когда никакой лодки нет под рукой, а его личная сила парализована более сильной рукой, удерживающей его. Да, я вижу вашу мысль... но вы не правы. Не вините святого человека за то, что он строго выполняет свой долг по отношению к человечеству. Если бы не Чохан и его влияние, вам бы не пришлось читать время от времени писем от вашего трансгималайского корреспондента. Мир долин антагонистичен миру гор, это вы знаете; но чего вы не знаете — это великий вред, производимый вашей бессознательной неосторожностью. Привести ли вам пример? Помните гнев, возбуждённый в Стэйтоне Мозесе вашим слишком неосмотрительным письмом, где вы по собственному желанию цитировали со свободой, чреватой весьма бедственными результатами, выдержки из моего письма к вам касательно его... Причина, порожденная в то время, дала свои результаты: С. Мозес теперь не только совсем отстранился от Общества, некоторые из членов которого верят в наше существование, но решил в сердце своем совсем уничтожить Британское Отделение. Учреждается психическое Общество[130] , и ему удалось перетащить туда Уайлда, Мэсси и других. Рассказывать ли вам будущее этой новой организации? Она будет расти, развиваться и расширяться, и в конечном счете, Теософическое Общество в Лондоне будет поглощено ею. Сначала оно потеряет своё влияние, затем — имя, пока теософия и по самому имени станет делом прошлого. И это вы, вы один, простым актом вашего быстрого пера, создавшего нидану и тен-дел, «причину» и её «следствие», и, таким образом, работа семи лет постоянных неутомимых усилий строителей Теософического Общества погибнет, убитая уязвлённым вами тщеславием какого-то медиума.

Этот простой акт с вашей стороны тихо роет между нами пропасть. Зло ещё можно предвотвратить: пусть Общество существует хотя бы только по имени до того дня, когда оно сможет обрести членов, с которыми мы могли бы работать фактически, и путём создания другой, противодействующей причины мы сможем спасти положение. Только рука Чохана может навести мост спасения, но ваша рука должна быть первой, приносящей камень для этой работы. Как вы это сделаете? Как вы можете это сделать? Хорошенько подумайте об этом, если вы заинтересованы в дальнейших отношениях с нами. Они хотят чего-то нового. Ритуала, развлекающего их. Посоветуйтесь с Субба Роу, с Шанкарией, диван-наибом[131] Кочина, внимательно прочтите выдержки из его брошюры, которые вы найдете в последнем «Теософисте» (см. «Свет, проливаемый на оккультное масонство»). Я могу приблизиться к вам, но вы должны притягивать меня очищенным сердцем и постепенно развивающейся волей. Подобно игле адепт следует своим притяжениям. Разве это не является законом развоплощенных принципов? Почему тогда и не законом живых? Как общественные связи людей слишком слабы, чтобы живой мог позвать назад «душу» умершего, за исключением случая, когда налицо взаимное сродство, которое переживает всё, подобно силе внутри земной сферы, — так и зовы одной только дружбы или даже восторженного уважения являются слишком слабыми, чтобы притянуть лха, прошедшего на более дальний этап своего путешествия, к тому, кто остался позади, если не произойдёт параллельного развития. Хорошо и правдиво говорил М., когда сказал, что любовь ко всему человечеству является тем, что вдохновляет всё более и более; и если какой-либо индивидуум захотел отвлечь его внимание на себя, ему пришлось бы преодолеть это влияние более мощной силой.

Всё это я говорю не потому, что сущность всего этого не была вам рассказана раньше, но потому, что читаю в вашем сердце и улавливаю в нем тень то ли печали, то ли разочарования. У вас были другие корреспонденты, но вы не совсем удовлетворены. Чтобы порадовать, я пишу вам и делаю усилия поддержать в вас бодрое настроение. Ваши устремления и предчувствия — всё в одинаковой мере замечено, добрый и верный друг. Вы вписали их все в нетленную ЛЕТОПИСЬ Учителей. В ней зарегистрировано каждое ваше деяние, каждая мысль, ибо, хотя вы и не чела, как говорите моему Брату Морье, и даже не «протеже» — как вы понимаете этот термин, — всё же вы шагнули в круг нашей работы, пересекли мистическую линию, отделяющую ваш мир от нашего, и теперь — проявите ли вы стойкость или нет, станем ли мы в дальнейшем в ваших глазах более живыми реальными существами или исчезнем из вашего сознания подобно многим сновидениям, а возможно, подобно кошмару, — вы, фактически, НАШ. Ваше сокровенное Я отразилось в зеркале нашей акаши. Ваша природа — ваша, ваша сущность — наша. Пламя отличается от деревянного чурбака, временно служащего ему топливом; в конца вашего призрачного воплощения — встретимся ли мы или нет лицом к лицу в наших плотных рупах, вам не избежать встречи с нами в Реальном Существовании. Да, поистине, добрый друг, ваша карма — теперь наша карма, ибо вы впечатывали её ежедневно и ежечасно в страницы той книги, где малейшие подробности индивидуумов, заступивших внутрь нашего круга, сохраняются; ваша карма будет вашей единственной личностью, когда вы шагнёте на ту сторону. Мыслями и деяниями днём, борениями души по ночам вы пишете повесть ваших желаний и вашего духовного развития. Это делает каждый, кто приближается к нам со сколько-нибудь серьёзным желанием стать нашим сотрудником, он сам «осаждает» письменные записи тем же способом, какой применяется и нами, когда мы пишем внутри ваших запечатанных писем и неразрезанных страниц книг и брошюр, находящихся в пересылке. (Посмотрите ещё раз с. 32 и 35 Отчёта, присланного Олкоттом). Я говорю вам это для личного сведения, и это не должно фигурировать в вашей следующей брошюре из Симлы. В течение последних нескольких месяцев, в особенности, когда ваш утомлённый мозг был погружён в оцепенение сна, ваша устрёмленная душа часто искала меня, и токи ваших мыслей бились о мой защитный барьер из акаши, как небольшие плещущиеся волны о скалистый берег. Того, с чем «внутреннее Я», нетерпеливое и стремительное, жаждало себя связать, плотский человек, хозяин мирских дел, не утвердил: житейские привязанности всё ещё крепки, как стальные цепи. Некоторые из них действительно священны, и никто бы не потребовал, чтобы вы их порвали. Там, внизу, лежит ваше долго лелеянное поле предпрятий и полезности. Наше же для человека совершенно практического склада никогда не может быть чем-то бóльшим, нежели светлый мир мечтаний; и если ваш случай является в некоторой степени исключительным, то это потому, что у вашей натуры есть более глубокие вдохновения, чем у других, ещё более «деловых» людей, источник красноречия которых — в мозгу, а не в сердце, никогда не соприкасавшемся с таинственно лучезарным и чистым сердцем Татхагаты[132].

Если вы редко получаете вести от меня, не разочаровывайтесь, мой брат, но скажите: «Это моя вина». Природа связала вместе все части своего царства тонкими нитями магнетической симпатии, и имеется взаимосвязь даже между звездой и человеком; мысль пробегает быстрее электрического тока, и ваша мысль найдёт меня, если послана чистым импульсом так же, как моя мысль найдёт, находит и часто впечатляет ваш ум. Мы можем двигаться в особых циклах деятельности, но не полностью отделённые друг от друга. Подобно свету в тёмной долине, видимому горцу с вершин, каждая светлая мысль в вашем уме, мой брат, сверкнёт и привлечёт внимание вашего далёкого друга и корреспондента. Если мы этим путём открываем наших естественных союзников даже в мире теней — а ваш мир и наш вне этих пределов — и это наш закон — приблизиться к каждому, в ком есть хоть малейшие проблески истинного света Татхагаты, — то насколько легче привлечь нас вам. Поймите это, и допущение в Общество людей, которые нередко вам неприятны, не будет вас более изумлять. «Не здоровые нуждаются во враче, но больные» — аксиома, независимо от того, кто её произнёс.

А теперь разрешите проститься до следующего раза. Не предавайтесь опасениям о том, какое зло может произойти, если всё не пойдет так, как должно, по вашему мирскому мудрствованию; не сомневайтесь, ибо налёт сомнения обессиливает и задерживает рост. Иметь бодрую уверенность и надежду — совсем другое дело, чем поддаться глупому и безрассудному оптимизму: мудрый заранее «караул» не кричит. Туча опускается на ваш путь — она скапливается около холма Джэкко[133]. Тот, кого вы сделали своим поверенным (я рекомендовал вам стать только его сотрудником и не советовал рассказывать ему того, что предназначалось только вам), находится под губительным влиянием и может стать нашим врагом. Вы поступите правильно, пытаясь освободить его от этого, ибо это предвещает плохое ему, вам и Обществу. Его больший ум одурманен тщеславием и поддаётся чарам писка более слабого, но хитрого ума. Вы легко различите злобную силу, которая стоит позади их обоих и использует их как орудия для исполнения своих гнусных планов. Намеченную катастрофу можно предотвратить удвоенной бдительностью и противо­действием чистой воли со стороны друзей С.Б.Л. Поэтому работайте, если хотите отвратить этот удар, ибо, если он обрушится, вы тоже не избегнете вреда, как бы велики ни были усилия моего Брата. Причина этого никогда не будет устранена, хотя сизифов камень может отдавить очень многим пальцы ног. Всего хорошего еще раз, мой друг, надолго или ненадолго, как вы решите. Меня призывают к обязанностям.

Ваш верный К. Х.

Письмо № 48                    (ML-47) пол. 3 марта 1882 г.

Очевидно, это ответ на письмо, направленное к махатме М. до того, как Синнетт понял, что К.Х. уже готов возобновить переписку. Многое в нём кажется неясным, поскольку у нас нет комментариев Синнетта,ответом на которые оно является.

Получено в Аллахабаде 3 марта 1882 г.

Ответ на моё возражение по поводу общения с Европой (через Дамодара)

Хорошо, скажите, что я невежда в ваших английских обычаях, а я скажу, что вы такой же в наших тибетских, разницу поделим пополам, пожмём наши астральные руки над Барнавеем и покончим с дискуссией.

Старушка? Разумеется, она будет взбешена, но кому какое дело? Однако это держится от нее в секрете. Бесполезно делать ее еще более несчастной, чем она есть.

Кук[134] — насос мерзостей с постоянно работающими поршнями, и чем скорее он их прикрутит, тем лучше для него. Ваше последнее письмо ко мне менее похоже на «петицию», чем на протест, мой уважаемый сахиб. Его голос более напоминает военный клич моих раджпутских предков, нежели дружеское воркование. И это мне тем более нравится, говорю я вам. Оно звучит истинной честной откровенностью. Потому — давайте разговаривать, ибо в сердце вашем тепло, и вы заканчиваете словами: «Утвердите ли вы то, что мне кажется правильным курсом, или нет, я всегда останусь вашим верным...» и т. д. Европа — место большое, но мир ещё больше. Солнце теософии должно сиять всем, а не только части. Движение распространилось шире, чем вы подозреваете; и работа Т.О. соединена с подобной же работой, тайно продолжающейся во всех частях света. Даже в Т.О. есть отдел, управляемый одним греческим Братом, о котором никто в Обществе не подозревает, за исключением старушки и Олкотта. И даже он знает лишь то, что это продвигается, исполняя иногда указания, которые я ему посылаю в связи с этим. Цикл, о котором я говорил, относится к движению в целом. Европу не проглядят, не опасайтесь; но возможно, вы даже не в состоянии представить себе, каким образом свет туда прольётся. Спросите своего серафима К.Х., чтобы он рассказал вам об этом подробнее. Вы говорите о Мэсси и Круксе — разве вы не помните, что 4 года назад Мэсси был предложен шанс возглавлять движение в Англии и он его отклонил? На его место был поставлен этот старый зловещий идол с иудейского Синая — Уайлд, который в своей религиозной напыщенности и фанатическом гниении выставил нас из движения совсем. Наш Чохан абсолютно запретил нам принимать какое-либо участие в этом. Мэсси следует об этом подумать самому, и вы можете ему об этом сказать. К настоящему времени вы должны бы научиться нашему образу действий. Мы советуем — и никогда не приказываем. Но мы влияем на индивидуумов. Поройтесь, если хотите, в спиритической литературе до 1877 г.[135] Поищите и найдите, если сможете, хоть одно слово об оккультной философии или эзотеризме или какой-нибудь элемент, которым теперь так широко насыщено спиритическое движение. Спрашивайте, осведомляйтесь, не было ли слово «оккультизм» до того неизвестным в Америке, что Кора, таппанская женщина, жена 7 мужей и говорящий медиум, была вдохновлялена сообщить на своих лекциях, что это слово только что создано теософами, которые только начинали появляться; что никто раньше никогда не слышал о духах-элементалах и «астральном свете», кроме производителей керосина, и т. д. и т. п. Удостоверьтесь и сравните. Это был первый военный клич. Горячий ожесточённый бой продолжал бушевать вплоть до самого дня отъезда [Основателей] в Индию. Если указать на [деятельность] Эдисона, Крукса и Мэсси — это прозвучало бы очень похоже на хвастовство, которго никогда не доказать. А Крукс — разве он не привел науку своим открытием «лучистой материи» к тому, что мы может её поздравить? Что это было, как не оккультное исследование, которое его первого к этому привело? Вы знаете К.Х. и меня — и всё! Но знаете ли вы что-нибудь обо всем Братстве в целом и его разветвлениях? Старушку обвиняют в неправдвости, неточности её сообщений. «Не задавайте вопросов, и вам не скажут лжи». Ей запрещено говорить то, что она знает. Вы можете резать её на куски — она не скажет. Нет, ей приказано в случае надобности вводить людей в заблуждение; и будь она прирождённой лгуньей, она могла бы быть счастливее и уже давно бы одержала победу. Но как раз тут-то и загвоздка, сахиб. Она слишком правдива, пряма, неспособна притворяться, и за это её каждый день распинают. Старайтесь не быть поспешным, уважаемый сэр. Мир не создан в один день, да и хвост яка не вырос за год. Пусть эволюция протекает своим естественным путём, чтобы мы не заставили её отклониться и производить чудовищ, полагая, что мы ею руководим. Мэсси говорит о приезде в Индию, не так ли? И полагает, что после приезда сюда и выполнения необходимых требований, проведя положенное время за тренировкой в дисциплине, он будет послан обратно с посланием? И полагает, что Круксу, Эдисону и другим предстоят другие открытия? Поэтому я говорю: «Ждите». Кто знает, каково будет положение в ноябре? Вы можете думать, что оно будет таково, что оправдает нас в осуществлении нашей угрозы «запереть дверь», тогда как нам оно может казаться совсем иным. Будем делать всё, что можем. Существуют циклы в 7, 11, 21, 77, 107, 700, 11000, 21000 и т. д. лет; столько-то малых циклов образуют один большой и т. д. Ждите своего времени, книга записей ведётся хорошо. Только будьте настороже: дугпа и гелугпа  сражаются не только в Тибете, посмотрите на мерзкую работу дугпа в Англии среди «оккультистов и видящих»! Слышите, как ваш знакомый Уоллес проповедует, подобно истинному «иерофанту» «левой руки», брак «души с духом» и, показав правильное определение шиворот-навыворот, пытается доказать, что каждый практикующий иерофант должен быть по крайней мере духовно женатым, если он по некоторым причинам не может этого сделать физически, иначе велика опасность смешения Бога с Дьяволом! Я говорю вам, шаммары уже там, и их вредоносная работа встречается всюду на нашем пути. Смотрите на это не как на нечто метафорическое, а как на реальный факт, который, возможно, и будет когда-нибудь вам продемонстрирован.

Совершено бесполезно ещё что-нибудь говорить об эксцентричности Олкотта и неполноценности Америки по сравнению с Англией; всё, что в ваших глазах реально, мы признаём и знали давно, но вы не знаете, в какой мере то, что является лишь поверхностным предрассудком, сверкает в ваших глазах подобно отражению тоненькой свечи в глубокой воде. Позаботьтесь о том, чтобы мы когда-нибудь не поймали вас на такой мысли и не поставили на место Олкотта вас, забрав его к себе, о чём он мечтает эти несколько лет. На мученичество приятно смотреть и критиковать его, но тяжелее его переносить. Никогда не было женщины более несправедливо обвиняемой, нежели Е.П.Б. Посмотрите на постыдные, оскорбительные письма, какие посылают ей из Англии с тем, чтобы она публиковала их против себя самой, нас и Общества. Возможно, вы найдёте их недостойными. Но «Ответы корреспондентам» в «Приложении» написаны мною самим. Так что не обвиняйте её. Мне интересно узнать ваше откровенное мнение о них. Возможно, вы подумаете, что она сама написала бы лучше.

М.·.

Письмо № 49                        (ML-48) пол. 3 марта 1882 г.

Махатма К.Х. своих комментариях в конце письма №38 сказал: "Моё письмо частное. Вы можете пользоваться аргументами из него, но не моим авторитетом или именем". Он ссылался на своё письмо, которого Синннетт ещё не получил. Вот это письмо. Тот факт, что оно датировано как полученное 3 марта, подкрепляет предположения, что комментарии махатмы к письму Мозеса были написаны в конце февраля или в самом начале марта. А фактически, его длина указывает, что на его написание могло потребоваться несколько дней.

Махатма упоминает некоторые статьи, которые должны были появиться в следующем номере «Теософиста»: «Эликсир жизни» Мирзы Мурада Али Бега (настоящее имя Годолфин Митфорд) и «Философию духа» Уильяма Оксли. Автор «Эликсира жизни» принадлежал к известной английской семье, давшей нескольких видных писателей. Он родился в Индии. Статья Оксли была ответом на обзор его книги «Философия духа», опубликованный в предыдущем номере «Теософиста». Этот обзор был написан Джуалом Кхулом и в некоторых отношениях был довольно едким. В своем ответе Оксли возражал.

Если вкратце, то ещё летом Оксли написал длинное письмо К.Х. Это письмо от 24 июня 1881 г. находится вместе с письмами махатм в Британском Музее. Махатма переслал его Синнетту с некоторыми пометками на полях в довольно лёгкой манере. В том письме Оксли описал некоторые свои спиритические опыты. К.Х. на него не ответил, а здесь он пишет об Оксли: «Не получив ответа на свои воззвания к К. Х., он критикует — пока умеренно — высказываия этой “Внутренней Силы”, за каковой новый титул я ему, скорее, благодарен». (Это, верятно, касается заявления Оксли в ответе на обзор: «Является ли Кут Хуми Лал Сингх простым смертным или внутренней силой, для моих нынешних целей не важно».)

Одно время Оксли хотел вступить в Эклектическое Теософическое Общество Симлы, а махатма К.Х. отказал. Однако позже махатма, похоже, передумал, потому что пишет в письме к Синнетту: «… если он вступит в Общество, я могу ему помогать и даже переписываться с ним через вас».

Получено в Аллахабаде 3 марта 1882 г.

Добрый друг, я «знаю», конечно. И, зная без ваших слов, если бы я был уполномочен влиять на вас в одном направлении, я бы с величайшей радостью ответил: «Это знание ты разделишь со мною когда-нибудь». Когда или как — «не мне говорить, и не мне знать»,  так как вы, да, вы один должны ткать свою судьбу. «Может, скоро, а возможно, никогда, но зачем «отчаиваться» или даже сомневаться? Поверьте мне, мы ещё можем шагать вместе по этому трудному пути. Мы ещё можем встретиться, но если да, то это должно произойти на тех «адамантовых скалах, которыми наши оккультные законы нас окружают», — но никогда вне их, как бы горько мы ни сетовали. Нет, никогда мы не сможем продолжить в согласии наш дальнейший путь по этой большой дороге, на которой спириты и мистики, пророки и провидцы толкают друг друга локтями в наши дни. Воистину, эта пестрая толпа кандидатов может кричать в течение целой вечности, чтобы этот сезам открылся. Этого никогда не будет, пока они не будут придерживаться этих правил. Напрасно ваши современные видящие и их пророчицы лезут в каждую щель и расселину, не имеющие ни выхода, ни продолжения, какие только им попадаются; и ещё более напрасно, когда, забравшись туда, они возвышают голос и громко кричат: «Эврика! Мы сподобились откровения от Господа!» Ибо, истинно, они ничего подобного не имеют. Они лишь потревожили летучих мышей, менее слепых, чем те, кто к ним вторгается, и, ощущая их полет, часто принимают их за ангелов, ибо у тех тоже есть крылья! Не сомневайтесь, мой друг, только с самой вершины наших «адамантовых скал», а не от их подножия, можно увидеть всю Истину, охватив весь беспредельный горизонт. И хотя они могут вам казаться загораживающими ваш путь — это просто потому, что до сих пор вам не удавалось открыть причину и действие этих законов или даже подозревать о них; потому они видятся вам такими холодными, безжалостными и эгоистичными, хотя вы сами интуитивно признаете в них результат мудрости веков. Тем не менее, если послушно следовать этим законам, они постепенно уступят вашему желанию и дадут вам всё, чего бы вы ни попросили. Но никто никогда не мог насильственно нарушить их без того, чтобы самому не стать первой жертвой своего преступления вплоть до риска потерять свою с трудом приобретенную долю бессмертия здесь и там. Запомните — слишком беспокойное ожидание не только утомительно, но и опасно. Каждое горячее или ускоренное биение сердца уносит так много жизненных сил. Тот, кто ищет познания, не должен предаваться страстям и волнениям, ибо они «разрушают земное тело присущей им тайной силой; кто хочет достигнуть своей цели, должен быть хладнокровным». Он даже не должен слишком настойчиво или слишком страстно желать цели, к которой стремится, иначе само это желание будет мешать собственному исполнению, в лучшем случае — задержит и отбросит назад…

В готовящемся номере вы найдёте две статьи, которые вы должны прочесть. Мне нет надобности говорить вам — почему, так как я предоставляю это вашей интуиции. Как обычно, это неосмотрительность, которой я, однако, позволил остаться, так как мало тех, кто поймет содержащийся там намёк, кроме вас. Там есть не один подобный намёк, поэтому ваше внимание обращается на «Эликсир Жизни» и «Философию духа» У. Оксли. Первая статья содержит ссылки и объяснения, туманность которых напоминает о человеке, тихо подкравшемуся к кому-то сзади и ударяющего того по спине, а затем убегающего. Они, несомненно, принадлежат к тому классу фей, которые приходят ночью к человеку, когда он спит, и уходят обратно потому, что некому принять от них дар, — о чём вы жаловались в своем письме к Брату. На этот раз вы предупреждены, добрый друг, так что больше не жалуйтесь. Статья вторая написана манчестерским провидцем Оксли. Не получая ответы на свои взывания к К.Х., он критикует — пока что мягко — выражения этой «Внутренней силы». За такой новый титул я, скорее, благодарен ему. При виде этого мягкого выговора наш воинственный редактор не преминула вспылить. Она не могла успокоиться до тех пор, пока Джуал Кул, с которым этот знаменитый обзор был состряпан (кстати, подобной стряпне, если она будет замечена вами, не следовало бы позволять увидеть свет), — был уполномочен под безопасным псевдонимом «Обозревателя» ответить (исправляя некоторые его ошибки) ясновидцу в нескольких невинных подстрочных примечаниях. Всё же я должен сказать, что из всех современных английских «пророков» У. Оксли  — единственный, кто догадывался об истине, следовательно, только на него и можно рассчитывать, что он поможет нашему движению. Он постоянно то вбегает на прямой путь, то убегает с него, отклоняясь от него каждый раз, как только подумает, что нашел новую тропу. Но очутившись в тупике, он неизменно возвращается к правильному направлению. Я должен сознаться, что то здесь, то там в его писаниях много здравых рассуждений; и хотя его рассказ о «Бусирисе» в своём антропоморфическом изложении является смехотворной ерундой, а его передача санскритских имен большей частью неправильна; и хотя кажется, что у него очень смутное понятие о том, что он называет «астро-масонским базисом Бхагавад-Гиты и Махабхараты» — оба произведения он, очевидно, приписывает одному и тому же автору, — всё же он определённо единственный, чьё общее понимание духа, его способностей и функций после первого разъединения, называемого нами смертью, если в целом и не совсем правильно, то по крайней мере весьма близко к истине. Прочитайте статью, когда она выйдет, особенно 3-й абзац в I колонке на с.152 и далее. И тогда вы поймёте, почему вместо того, чтобы ответить на ваш прямой вопрос, я углубляюсь в эту тему, до сих пор вам совершенно безразличную. Проследите, к примеру, его определение термина «ангел» и попытайтесь проследить и постигнуть его мысли, так неуклюже и всё же правильно выраженные, и затем сравните их с тибетским учением. Бедное, бедное человечество, когда у тебя будет целая и нефальсифицированная Истина?! Смотрите — каждый из «привиле­гированных» восклицает: «Только я один прав! Здесь нет лакуны...» Нет, никакой — не на той конкретно странице, которая перед ним открылась и которую он один читает в бесконечном томе «Откровения Духа», называемого провидчеством. Но почему такое упрямое забвение того важного факта, что есть ещё и другие бесчисленные страницы как до, так и после той единственной страницы, которую каждый из таких «провидцев» до сих пор с трудом научился расшифровывать? Почему так бывает, что каждый из ясновидцев считает себя альфой и омегой Истины? Так, С.М. научен, что нет таких существ, как Братья, научен отрицать доктрину о частом уничтожении, об элементариях и нечеловеческих духах. Мэйтленду и миссис К.[136] было открыто — Иисусом и самим БОГОМ (уже это сразило бы +), — что многие из предполагаемых «духов», которые контролируют медиумов и беседуют с посетителями-спиритами, являются совсем не развоплощёнными духами, а только «пламенами» и останками собак, кошек, свиней, которым помогают сообщаться со смертными духи «деревьев», овощей и минералов. Будучи более туманными, нежели человеческие осторожные беседы признаваемого за +, эти учения всё же ближе к истине, чем что-либо, изречённое медиумами до сих пор, и я вам скажу почему: когда «провидицу» заставляют делать откровения, что «бессмертие ни в коем случае не обеспечено всем...», что «души усыхают и угасают», что их натуре «свойственно выгорать и растрачиваться»... и т. д., — она сообщает действительные, непреложные факты. И почему? Потому что и Мэйтленд, и она сама, как и весь кружок, — строгие вегетарианцы, тогда как С.М. мясоед, употребляющий вино и крепкий алкоголь. Спириты никогда не найдут надёжных, достойных доверия медиумов и провидцев, пока последние и их «кружки» будут насыщать себя кровью животных и миллионами инфузорий от перебродившей жидкости. После моего возвращения я нашел невозможным для себя дышать даже в атмосфере Штаб-квартиры! М. пришлось вмешаться и заставить всех домочадцев бросить мясоедение; и всем им пришлось подвергаться очищению и тщательно дезинфицировать себя различными средствами, прежде чем я мог взяться за свои письма. И я, представьте себе, лишь вдвое менее чувствителен к этим отвратительным эманациям по сравнению с тем, как была бы чувствительна к ним вполне респектабельная развоплощённая оболочка, не говоря уже о действительном ПРИСУТСТВИИ, хотя бы только «спроецированном». В течение примерно года, а возможно, и ранее, я смогу вновь стать укрепившимся. В настоящее же время я нахожу это невозможным — что бы я ни делал.

А теперь, с таким предисловием вместо ответа, я задам вам вопрос. Вы знаете С. Мозеса, и вы знаете Мэйтленда и миссис К. лично. И вы слышали и читали о множестве провидцев в прошлых и в нынешнем столетиях, о таких, как Сведенборг, Бёме и других. В их числе не было ни одного, кто бы ни был весьма честен, искренен, умен и образован — даже являлся учёным. Каждый из них, в добавление к этим качествам, имеет или имел своего личного +, «Хранителя», дающего откровения под каким-либо «тайным» и «мистическим именем», чьей миссией является или являлось создать для своего подпечного новую систему взглядов, охватывающую все детали духовного мира. Скажите мне, друг мой, знаете ли вы хотя бы двух из них, учения которых согласуются между собой? И почему, раз истина одна (если оставить в стороне вопрос о расхождениях в деталях), мы не находим между ними согласия по самым основным проблемам, таким как «быть или не быть» и для которых не может быть двух решений? Подведя итог, мы приходим к следующему: все розенкрейцеры, все средневековые мистики, Сведенборг, П.Б. Рэндолф, Оксли  и т. д. говорят: «На Востоке, особенно в Тибете и Тартарии, существуют тайные братства посвящённых, только там можно отыскать УТЕРЯННОЕ СЛОВО (которое не есть Слово), и что есть духи стихий и духо-пламена, которые никогда не воплощались (в этом цикле), а бессмертие условно».

Медиумы и ясновидящие (типа С. Мозеса) говорят: «Никаких Братьев в Тибете и в Индии не существует, а «Утерянное Слово» находится в исключительном владении моего “Хранителя”, который знает это слово, но не знает о каких-либо Братьях. Бессмертие существует для всех, и оно безусловно, нет никаких духов, кроме человеческих и развоплощённых, и т. д.» — система, радикально отрицающая первую, и в полном антагонизме с нею. В то время как Оксли  и миссис Х. Биллинг[137] находятся в непосредственных отношениях с Братьями, С. Мозес отвергает саму идею о таковых. В то время как Бусирис есть «ангел» во множественном числе или дух из скопления духов (Дхьян-Чоханов), + есть душа развоплощённого мудреца, и только. Его учения автори­тетны, но всё же мы находим в них ноту неуверенности и колебания: «Мы теперь не в состоянии сказать...», «это сомнительно...», «мы не знаем, предполагается ли...», «кажется, что...», «мы не чувствуем уверенности...» и т. д. Так говорит человек, обусловленный и ограниченный в средствах к достижению абсолютного знания. Зачем, казалось бы, «душе в составе Вселенской Души», «духу-мудрецу» употреблять такую осторожную и неуверенную фразеологию, если истина ему известна? Почему бы в ответ на её прямое, бесстрашное и вызывающее замечание: «Вы хотите объективных доказательств существования Ложи? Разве у вас нет +? Разве вы не можете спросить его, говорю ли я правду?» — почему бы не ответить (если отвечает именно +) так или иначе и сказать: «Бедная девушка галлюци­нирует»; или (так как тут не может быть другой или третьей альтернативы, если С. Мозес прав): «Она лжёт умышленно с такой-то целью, остерегайтесь её!» Почему так туманно? «Да, истинно, потому, что он (+) знает», и «благословенно да будет имя его» — только он (С. Мозес) не знает, ибо так же, как его «духи», + думает и повторно напоминает ему: «Вы, кажется, не поняли правильно, что мы сказали... Спор возбуждает ваш ум и чувства, и вместо ясного посредника мы получаем взбаламученный... Нам требуется пассивный ум, мы не можем действовать без него»... (см. «Лайт» от 4 февраля).

Так как мы не «требуем пассивного ума», но, наоборот, ищем наиболее активных, которые могут сложить два плюс два, когда попадают на правильный след, то мы, если вам угодно, бросим эту тему. Пусть ваш ум сам разрешит эту задачу.

Да, я действительно доволен вашей статьёй, хотя она не удовлетворит ни одного спирита. Всё же в ней больше философии и глубокой логики, нежели в дюжине их самых претенци­озных изданий. Факты придут потом. Таким образом, мало-помалу то, что теперь непостижимо, станет самоочевидным, и многие мистические сентенции заблистают перед оком вашей души как транспарант, освещающий тьму вашего сознания. Таков ход постепенного развития. Год или два тому назад вы могли написать более блестящую, но никак не более глубокую статью. Потому не пренебрегайте, мой добрый брат, скромным осмеянным журналом вашего Общества и не обращайте внимания ни на его забавную претенциозную обложку, ни на «кучи мусора», содержащиеся в нём, если повторить сострадательную и слишком знакомую вам поговорку, часто употребляемую в Симле. Но пусть лучше ваше внимание будет привлечено к нескольким жемчужинам мудрости и оккультным истинам, которые время от времени попадаются под тем «мусором». Наш собственный образ действий и приёмы, возможно, так же забавны и нелепы — нет, даже более. Субба Роу прав; кто ничего не знает об образе действий сиддх, тот согласится с взглядами, выраженными на третьей странице его незавершённого письма: многие из нас будут приняты нашими английскими джентльменами за сумасшедших. Но тот, кто захочет стать сыном Мудрости, всегда увидит то, что под его шероховатой поверхностью. Так вот с бедным старым журналом. Посмотрите на его мистически самоуверенное одеяние!.. На его многочисленные недостатки и литературные дефекты со всей обложкой, являющиеся совершеннейшим символом его содержания: главная часть его первичного содержания густо завуалирована, все грязно и черно, как ночь, через которую проглядывают серые точки, линии, слова и даже фразы. Поистине мудрому эти серые пятна подсказывают аллегорию, полную значения, наподобие полос серого рассвета на восточном небе ранним утром после тёмной ночи — утренняя заря нового «духовно-интеллектуального цикла». И кто знает, сколько из тех, кого не смутили непредрасполагающая внешность, противная запутанность стиля и многие другие недостатки непопулярного журнала, будут продираться вперёд по страницам и окажутся когда-нибудь вознагражденными за свое упорство! Озарённые мысли могут засверкать на его страницах в то или другое время, проливая свет на смущающие проблемы. Вы сами, в какое-нибудь прекрасное утро, размышляя над его искривленными колонками, вглядываясь с помощью хорошо отдохнувшего за ночь ума в то, что вы сейчас рассматриваете как туманные размышления с неуловимой сутью, — вы сами, может быть, случайно уловите в них неожиданное воспоминание одного вашего старого забытого «сна», который, раз он всплыл в памяти, отпечатается как неизгладимое изображение в вашей сокровенной памяти, чтобы уже никогда в ней не погаснуть. Все это возможно и может случиться, ибо наши пути — пути «сумасшедших»…

Зачем тогда чувствовать себя «несчастным» и «разочарованным», мой добрый, мой верный друг? Помните, что отсроченная надежда не есть потерянная надежда. Условия могут измениться к лучшему, ибо мы тоже, подобно привидениям, нуждаемся в своих условиях и вряд ли можем без них работать. И тогда эта смутная подавленность духа, которая сейчас надвигается на вас, как тяжелая туча, может быть унесена первым благоприятным ветром. Бхагавани Шанкер находится у О., и он сильнее и лучше приспособлен во многих отношениях, чем Дамодар или даже наш общий «женский» друг.

Нет, вас не оторвут от вашего учения, прежде чем вы основательно не овладеете алфавитом, чтобы научиться читать самому. И зависит только от вас одного пригвоздить это «чересчур привлекательное видение», которое сейчас кажется вам угасающим... <…>[138] … всю ситуацию. Что я ещё не Серафим, доказывается тем, что я пишу вам это бесконечное письмо. Когда будет ясно, что вы правильно поняли мою мысль, я смогу сказать больше. Морья, чтобы дать вам возможность, как он говорит, противостоять вашим врагам, верящим в материализацию «индивидуальных душ», хотел, чтобы я ознакомил вас целиком со всем количеством тонких тел и их коллективной совокупностью, как и с распределительным агрегатом, или оболочками. Я думаю, что это преждевременно. Прежде чем привести мир к пониманию разницы между «Сутратмой» (нить-душа) и «Тайджасой» (сияющим или светящимся), нужно объяснить природу более грубых элементов. За что я его упрекаю, это за то, что он позволил вам начать не с того конца, — а это труднее всего, если ещё не вполне овладел предварительными знаниями. Я посмотрел ваши рукописи, адресованные М., и не раз различал на их белых полях тень вашего лица с серьезными вопрошающими глазами: ваша мысль отбрасывала ваше изображение на то место, к которому был прикован ваш ум и которое вам хотелось получить обратно заполненным, — место, «жаждущее», как вы говорите, больше записей, больше информации. Ну, если его «лень» ещё дольше будет брать верх над его добрыми намерениями, тогда я сам отвечу вам, хотя моё время ограничено. Во всяком случае, писать для вас не есть неблагодарная задача, так как вы наилучшим образом используете то немногое, что подберёте то здесь, то там. В самом деле, когда вы жалуетесь на свою неспособность понять смысл работ Элифаса Леви[139], то это только потому, что вам не удаётся, подобно многим другим читателям, найти ключ к его методу изложения. При более тщательном наблюдении вы найдёте, что у оккультистов никогда не было намерения действительно что-то скрыть из того, что они писали для серьёзных решительных исследователей. Но, скорее, у них было намерение запереть свои сведения ради сохранности в безопасный ящик, ключом к которому является интуиция. Степерь прилежания и рвения, с которым учащийся ищет потайной смысл — вот тест, показывающий, насколько он достоин обладания спрятанным сокровищем. И, конечно, если бы вы были способны выяснить то, что было скрыто под красными чернилами М. — вам не пришлось бы отчаиваться. Полагаю, теперь пора с вами попрощаться. Надеюсь, вам легче будет читать синие, чем красные иероглифы. О. будет у вас скоро, и вам следует использовать этот выгодный случай, который может быть последним для вас обоих. А теперь — нужно ли мне напомнить вам, что это письмо СТРОГО конфиденциальное?

Ваш, как бы там ни было, К. Х.

Письмо № 50             (ML-88) датировано 11 марта 1882 г.

Три следующих письма рассматриваются вместе по причине времени и обстоятельств их получения. Все они были получены в Аллахабаде во время визита Олкотта и челы Бхавани Рау (Шанкара).

Накануне дня получения Синнеттом этого письма он написал К.Х. и отдал письмо Бхавани Рау. На следующее утро тот нашел эту записку у себя под подушкой. Он объяснил, что письмо Синнетта было взято прошлым вечером.

Случилось так, что в день его написания (11 марта) Синнетт, вернувшись вечером домой, нашёл несколько ожидающих его телеграмм. Все они, как он сказал, были как обычно тщательно запечатаны в конверты на телеграфе. Все эти телеграммы были от обычных людей и касались деловых вопросов. Однако в одном из конвертов он обнаружил маленькую сложенную записку от махатмы М. "Тот факт, что она была передана оккультными методами, попав в запечатанный конверт — сам по себе феномен", говорит он, но тот феномен, информация котором в ней сообщалась, был "ещё более явно удивительным".

«Сама записка заставила меня поискать в своём кабинете кусок гипсового барельефа, который М. только что мгновенно передал из Бомбея. Я сразу инстинктивно проверил то место, где чувствовал, что скорее всего найду принесённую вещь — ящик моего письменного стола, посвящённый исключительно оккультной корреспонденции, и обнаружил там отбитый угол от гипсовой плиты с подписью М. на нём. Я сразу же телеграфировал в Бомбей, спрашивая, не случилось ли только что чего-нибудь особенного, и на следующий день получил ответ, что М. только что разбил один гипсовый портрет и унёс кусочек. Через некоторое время я получил из Бомбея подробное заявление, касавшееся всех существенно важных моментов которое подписали семь человек». («Оккультный мир», с.64-66).

Если коротко, то заявление сводилось к тому, что несколько человек сидели за обеденным столом на веранде Блаватской и пили чай. За дверями кабинета Блаватской, где никого не было, послышался стук, будто что-то упало и разбилось. За этим послышался ещё более громкий шум, и все бросились к кабинету. Там прямо за дверью они нашли на полу слепок портрета из парижского гипса, разбитый на несколько кусков. Рамка портрета, сделанная из железной проволоки, осталась цела и даже не погнута. Куски гипса разложили на столе, и обнаружилось, что одного недостаёт. Его поискали, но не нашли. Вкоре Блаватская вошла в эту комнату и через минуту или около того показала всем записку почерком махатмы М. и с его подписью, в которой заявлялось, что недостающий кусок он взял с собой в Аллахабад, а она должна собрать и тщательно хранить оставшиеся кусочки.

Синнетт продолжает, что кусочек, полученный им в Аллахабаде, "был как раз тем самым, которого недоставало среди кусочков отливки, разбитой в Бомбее", что было подтверждено через несколько дней, "ибо все оставшиеся в Бомбее кусочки были тщательно упакованы и пересланы мне, и отбитые края моего кусочка точно подходили к краям отбитого угла, что позволило сложить кусочки вместе, завершив форму".

Получив эту записку (№50) через Бхавани Рау, он на следующий день опять написал К.Х., думая, что он можно воспользоваться условиями, предоставляемыми присутствием Олкотта и молодого человека. Он отдал это письмо Бхавани Рау 13 марта вечером. 14-го он получил очень короткую записку от К.Х.: «Невозможно: нет силы. Напишу через Бомбей».

Синнетт комментирует: когда он получил письмо, написанное через Бомбей[140], то узнал, что ограниченные возможности того момента исчерпались, и его предложения уже не годились. Но главное было в том, что он обменялся письмами с К.Х. за несколько часов, когда Блаватская была в другой части Индии.

Тем временем между 11 и 13 марта миссис Синнетт получила письмо №51. В этой записке указывалось, что махатма К.Х. послал ей прядь своих волос для ношения в качестве амулета. Надо помнить, что она не отличалась крепким здоровьем, и потому некоторое время оставалась в Англии после того, как её муж возвратился в Индию.

Некоторое время спустя махатма послал прядь волос и сыну Синнетта, Дэнни, для ношения, и есть указания на то, что и сам Синнетт носил прядь волос К.Х.

Короткая записка, полученная в Аллахабаде во время пребывания там Олкотта и Бхавани Рау.

Мой добрый друг, нам очень легко давать феноменальные доказательства, если налицо необходимые для этого условия. Например, магнетизм Олкотта после шестилетнего очищения весьма близок нашему — физически, а нравственно он всё более становится таковым. Так как Дамодар и Бхагавани Рао близки прирождённо, их ауры помогают феноменам, а не отталкивают их и препятствуют экспериментам. Со временем вы сами сможете стать таким — это зависит от вас. Упорно производить феномены при наличии магнетических и других затруднений запрещено так же строго, как запрещено банковскому кассиру растратить деньги, которые ему лишь доверены. Мистер Хьюм не может этого понять, поэтому «негодует», что разные проверки, которые он тайно для нас приготовил, претерпели неудачу. Они требовали десятикратной траты энергии, так как он окружил их не самой чистой аурой — насыщенной недоверием, гневом и предвкушением насмешек. Даже эту малость сделать для вас так далеко от штаб-квартиры было бы невозможно, если бы не магнетизм, который принесли с собою О. и Б.Р., и большего я не мог сделать.

К. Х.

Р. S. Однако я все-таки поставлю для вас сегодняшнюю дату, 11 марта 1882 г.

Письмо № 51                        (ML-120) пол. в марте 1882 г.

См. примечаниия к письму №50.

«Даме» мистера Синнетта.

Прилагаемые при сём волосы носите на себе в хлопчатой тесёмке (или, если предпочитаете, в металлическом браслете) чуть ниже подмышки под левым плечом. Последуйте совету, который даст вам Хенри Олкотт. Он хорош, и мы не будем возражать. Не питайте дурных чувств (неприязни, враждебности, обиды) даже против врага и того, кто обошёлся с вами неправедливо, ибо ненависть действует как яд и может повредить воздействию даже этих волос.

К. Х.

Письмо № 52                      (ML-144) пол. 14 марта 1882 г.

См. примечаниия к письму №50.

Невозможно: нет силы. Напишу через Бомбей.

К. Х.

Письмо № 53                        (ML-136) пол. 17 марта 1882 г.

Это письмо от Блаватской к Синнетту. Олкотт с Бхавани Рау только что покинули Аллахабад, продолжая своё турне по другим городам, а Синнетты пригласили к себе Блаватскую. Похоже, это письмо в основном посвящено объяснениям, почему она не может — или не собирается — принять это приглашение.

Письмо упоминает Деба, настоящее имя которого было Гвала К. Деб. С отношениями между этим челой и младшим челой, которого звали Бабаджи или Боваджи связана какая-то тайна.

Настоящее имя Бабаджи было С. Кришнамачари, но он взял имя Бабаджи, когда между 1880 и 1881 г. присоединился к команде штаб-квартиры Теософического Общества в Бомбее. Тогда он и отбросил своё первоначальное имя. Одно время махатма К.Х. хотел послать двух чел к Синнетту, когда тот был в Симле. Он выбрал одного из своих учеников, Гвала К. Деба, который вероятно был тибетцем (как говорит автор "Дамодара")[141] и Р. Кешава Пиллаи, инспектора полиции в Неллуре, который стал мирским челой на испытании. Однако поскольку Деб был в Тибете, проходя некоторую оккультную подготовку, и не мог присутствовать в физическом теле, Бабаджи согласился на то, что Деб сможет войти в его тело и пользоваться им для этих целей. Мистическое имя Деба было Дхарбагири Натх, и похоже, что Бабаджи продолжал иногда пользоваться этим именем и после того, как этот мистический эксперимент уже закончился.[142]

Когда Блаватская в последний раз уезжала в Европу, Бабаджи просил её взять его с собой, чтобы он её сопровождал и о ней заботился. В конце концов она ему уступила. Но позже он настроился против неё и причинил ей множество неприятностей. К.Х. написал: "маленький человечек провалился". Так был написан финал истории ещё одного ученика Учителей. Бабаджи дали деньги на возвращение в Индию, где через несколько лет он умер в безвестности.

Когда Блаватская была в Европе, графиня Вахтмайстер, бывшая с ней, когда та писала "Тайную доктрину", написала "приватное и доверительное" письмо Синнетту, в котором говорила: "Не беспокойтесь больше о двух Дхарбагири Натхах — а их два — но в этом есть тайна. К сожалению, я связана молчанием. Если бы всё стало известно, Бабаджи сошёл бы с ума или покончил с собой. Дарбхагири Натх — его мистериальное имя; предполагаю, оно может быть и именем ещё двадцати человек… Бабджи — чела, хотя и не такого высокого уровня, каким притворяется. (См. письмо №140 в «Письмах Блаватской Синнетту»).

Поразительно, что примерно тогда же Синнетт получил письмо за подписью «Дхарбагири Натх» (См. там же, письмо №177), в где говорилось: «Не верю, что кто-то кроме меня носит имя «Дхарбагири Натх», потому что это чисто санскритское имя, которое не упоминается в Пуранах и не носят где-либо в Индии. Оно связано с тайным холмом, о котором ничего не выдаётся, и значит «житель холма, покрытого травой Дарбха». Это священная индийская трава, ежедневно применяемая брахманами для церемоний...». Пришло ли это письмо от Гвала Деба, от Бабаджи или от кого-то ещё, мы скорей всего никогда не узнаем. Дело, вероятно, осложняется тем, что не всё можно об этом говорить.

17 марта

Мой дорогой мистер Синнетт!

С удивлением прочитала ваше приглашение.

С «удивлением» не потому, что меня приглашают, а потому, что вы опять приглашаете меня, как будто я вам не надоела! Что хорошего я представляю собою для кого-либо в этом мире, за исключением того, что заставляю некоторых пялить на меня глаза, других — высказывать мнения о моей ловкости в качестве обманщицы, и небольшое меньшинство — смотреть на меня с чувством удивления, какое обычно уделяется «чудовищам», выставленным в музеях или аквариумах. Это факт — у меня к этому достаточно доказательств, чтобы опять не сунуть голову в тот недоуздок, если я это могу. Мой приезд к вам, чтобы побыть у вас хотя бы несколько дней, был бы для вас самого только источником разочарования, а для меня — мукой.

Вы не должны принимать эти слова в плохом смысле. Я просто искренна с вами. Вы являетесь и долгое время были, особенно миссис Синнетт, моими лучшими друзьями здесь. Но как раз потому, что я считаю вас таковыми, я вынуждена предпочесть, скорее, причинить вам мгновенную, нежели длительную неприятность; скорее отказ, нежели принятие любезного приглашения. Кроме того, в качестве средства сообщения между вами и К. Х. (так как я полагаю, что вы приглашаете меня не только ради красивых глаз) я теперь совершенно бесполезна. Существуют границы выносливости, существует и граница для величайшего самопожертвования. Я годами трудилась для них преданно и самоотверженно, а результат тот, что я разрушила своё здоровье, обесчестила имя своих предков и стала предметом оскорблений со стороны каждого торговца овощами с Оксфорд стрит и каждого торговца рыбой с рынка Хангерфорд, ставшего чиновником, — не принесла им никакой пользы, очень мало пользы принесла Обществу, и никакой — ни бедному Олкотту, ни самой себе. Поверьте, мы будем гораздо лучшими друзьями, когда между нами будет расстояние в несколько сот миль, а не шагов. Кроме того, Начальник мне говорит, что над нашими головами сгущаются новые события. Он и К. Х. склонили свои мудрые головы вместе и приготавливаются трудиться, как они мне говорят. У нас осталось несколько месяцев до ноября[143], и если дела к тому времени не отмоются добела и свежая кровь не вольется в Братство и оккультизм, то мы все тоже можем отправляться спать. Лично для меня самой мало имеет значения, так это будет или нет. Моё время тоже быстро наступает, когда пробьёт час моего торжества. Тогда я также смогу доказать тем, кто строил обо мне предположения, кто верил и кто не верил, что ни один из них не приблизился даже на 100 миль к местопребыванию истины. Я выстрадала ад на земле, но, прежде чем её покинуть, я обещаю себе такое торжество, которое заставит Рипонов с его католиками, и Бэли, и епископа Сарджента с его протестантскими ослами реветь так громко, как им позволят лёгкие. А теперь — вы действительно думаете, что знаете МЕНЯ, дорогой Синнетт? Верите ли вы — что раз вы измерили, как вы думаете, мою физическую оболочку и мозг, — что такой проницательный аналитик человеческой природы, как вы, может когда-либо проникнуть хотя бы под первые покровы моего реального «Я»? Если верите, то очень ошибаетесь. Все вы считаете меня неправдивой, потому что до сих пор я показывала миру только подлинную внешнюю мадам Блаватскую. Это то же самое, как если бы вы жаловались на лживость скалы, покрытой мхом, сорными травами и грязью, за то, что на ней есть надпись: «Я не мох и не грязь, покрывающие меня; ваши глаза обманывают вас, и вы неспособны увидеть то, что находится под внешней коркой, и т. д.». Вы должны понимать эту аллегорию. Это не хвастовство, потому что я не говорю, что внутри этой беспристрастной скалы находится роскошный дворец или же скромная хижина. То, что я говорю, следующее: вы не знаете меня; ибо, что бы ни было внутри меня — это не то, что вы думаете; поэтому судить обо мне как о неправдивой есть величайшая ошибка и, кроме того, вопиющая несправедливость; Я (моё внутреннее действительное «Я») нахожусь в заключении и не могу показаться такою, какой являюсь на самом деле, если бы даже этого захотела. Почему же тогда меня — поскольку я говорю о себе, какова я и каковой себя чувствую, — должны считать ответственной за наружную дверь моей тюрьмы и её внешность, если я её и не строила, и не отделывала?

Но всё это для вас будет не лучше, чем томление духа. «Бедная старушка опять сходит с ума», — скажете вы. И позвольте мне пророчествовать, что настанет день, когда вы К.Х. тоже обвините, что он обманывает вас, и то лишь потому, что он не говорит вам того, чего не имеет права кому-либо сказать. Да, вы будете кощунствовать даже против него, потому что вы всегда втайне надеялись, что он сделает для вас исключение.

Отчего же такая экстравагантная и, по-видимому, бесполезная тирада, как в этом письме? Да потому, что час близок; и после того, как я докажу то, что должна доказать, я раскланяюсь с изысканным западным обществом — и меня больше не будет. И тогда вы все можете свистеть по Братьям. Святая Истина!

Разумеется, это была шутка. Нет, вы не ненавидите меня — вы только чувствуете ко мне дружескую снисходительность, что-то вроде благожелательного презрения к Е.П.Б. Вы тут правы, поскольку знаете в ней лишь ту, которая готова развалиться на куски. Может быть, вы ещё обнаружите вашу ошибку по поводу той, другой, хорошо спрятанной моей части. Сейчас при мне Деб; Деб-«коротышка», как мы его зовем; он выглядит как мальчик лет двенадцати, хотя ему далеко за 30. Идеальное личико с тонкими чертами, жемчужные зубы, длинные волосы, миндалевидные глаза и китайско-татарская пурпуровая шапочка на макушке. Он мой «наследующий спасение», и я с ним должна проделать работу. Я не могу его покинуть и не имею права теперь. Я должна закончить свою работу с ним. Он — моя правая рука (и левая рука К. Х.) в надувательстве и ложных притязаниях.

А теперь — Бог да благословит вас. Лучше не сердитесь ни на что, что бы я ни делала и ни сказала; только как другу, как настоящему другу, я говорю вам: пока вы не измените свой образ жизни — не ждите для себя исключения.

Искренне ваша Е. П. Б.

Сердечный привет миссис Синнетт и поцелуй крошке Денни.

Письмо № 54                        (ML-35) пол. 18 марта 1882 г.

Это короткое письмо через Бомбей, обещанное махатмой в краткой записке (№52).

Письмо от К.Х. Получено в Аллахабаде 18 марта 1882 г.

Мой дорогой друг, вы не совсем поняли значение моей записки от 11 марта. Я сказал, что легко демонстрировать феномены, когда налицо нужные условия, но не имел в виду, что присутствие Олкотта и Маллапура в вашем доме привело к такому подъёму сил, что их было бы достаточно для предполагаемых вами тестов.

Последние разумны с вашей точки зрения, и вас вовсе не осуждаю за то, что вы их просили. Я сам, пожалуй, хотел бы дать вам такую возможность — ради удовлетворения вашего личного желания, не для публики, ибо вы знаете, что в таких случаях убеждение достигается путём индивидуального опыта. Свидетельство из вторых рук никого не удовлетворяет, кроме доверчивых (или, вернее, нескептических) умов. Ни один спирит, читающий в вашем втором издании повествование о тех самых феноменах, которые вы мне назвали, ни на секунду не поколебался бы приписать их не чему иному, как медиумизму, а вы с женой, вероятно, были бы причислены ими к медиумическим факторам. Подумать только! Ждите, когда настанет ваше время. Вы медленно накапливаете материалы для того, что мы здесь называем, как вы знаете, настоящим джью[144]; воспользуйтесь этим наилучшим образом. Не физические феномены внесут убеждение в сердца неверующих в Братство, а скорее, феномены интеллектуальности, философии и логики, если мне можно так выразиться. Взгляните на «Наставления духов» от + в том виде, как они изложены Оксоном, самым интеллектуальным, равно как и лучше всех образованным из всех медиумов. Читаете и — жалко становится! Разве вы не видите, куда мы «клоним», как О. говорит? Разве не видите, что, если бы не ваш исключительный интеллект и помощь, от него исходящая, Чохан давно закрыл бы все двери к общению между нами? Да, читайте и изучайте, мой друг, ибо цель имеется. Вы казались раздосадованным, разочарованным, когда читали слова: «Невозможно: нет силы, Напишу через Бомбей». Эти шесть слов будут стоить мне шести дней восстановительной работы в том состоянии, в каком я сейчас нахожусь. Но вы не знаете, что я подразумеваю; вы оправданы.

Вам нечего скрывать от себя трудности при разработке вашего проекта «Степеней». Я хотел, чтобы вы развивали его на досуге, «как дух вам подсказывает». Ибо, даже если бы вам не удалось сформировать схему, соответствующую нуждам и Азии, и Европы, вы могли попасть на что-нибудь такое, что могло бы быть полезным или для одной, или другой, и уже другие руки могли бы доставить недостающую часть. Азиаты, как правило, бедны, и книги недоступны им в это время вырождения, так что для вас ясно, насколько различен должен быть план интеллектуальной культуры в подготовке для практического раскрытия в них психических сил. В старину этот недостаток восполнялся со стороны гуру, который вел чела через трудности детства и юности и давал ему в устном учении такое же количество духовной пищи или более, нежели посредством книг для роста ментального и психического. Недостаток в таком «водителе, философе и друге» (кто же более заслуживает этот тройной титул?) никогда не может быть восполнен, как бы там ни было. Всё, что вы в силах сделать, это подготовить интеллект; импульс же к «культуре души» должен идти от самого человека. Трижды счастливы те, кто прорывается через порочный круг современного влияния и поднимается над его испарениями!

Возвратимся к вашим «Степеням». Не слишком ли смутные, туманные линии проводите вы между первыми тремя или четырьмя группами? Какую проверку вы применяете, чтобы определить соответствующие им ментальные состояния? Как предохраниться от просто «зазубривания, копирования и переписывания»? Многие ловкие иезуиты могли бы пройти все ваши Степени, даже до шестой и седьмой, и вы тогда допустили бы их во вторую секцию? Припомните уроки прошлого и Картера Блейка[145]. Как Мурад Али Бег сказал и Олкотт вам подтвердил, — тому, кто прошел первые пять стадий, вполне возможно приобрести «оккультные способности» в шестой. Нет, конечно их можно достичь без помощи всего этого — путем применения метода архатов, дастуров, йогов или же суфиев; в каждой из этих групп мистиков было много таких, кто даже не умел ни читать, ни писать. Если нет психической идиосинкразии, никакая культура её не восполнит. А самой высшей теоретической, равно как и практической школой этого рода является та, в которой обучались мы, общающиеся с вами ваши заинтересованные корреспонденты.

Всё предыдущее было сказано не для того, чтобы вас разочаровать и привести в уныние, но для вашего ободрения. Если вы истинный англосакс, никакие препятствия не сломят вашего целеустремлённого рвения; и если мои глаза не затуманились, именно таков ваш характер в глубине. У нас для всех стремящихся одно слово: ПЫТАЙТЕСЬ!

А теперь в отношении вашего смеха в прошедшем сентябре по поводу воображаемых опасностей для того, кто производит феномены, — опасностей, возрастающих пропорцио­нально величине произведенных феноменов, и невозможности опровергнуть их. Помните предложенный феномен доставки сюда газеты «Таймс»? Мой добрый друг, если пустяковые феномены (ибо они являются пустяковыми по сравнению с тем, что может быть сделано), показанные Эглинтоном, вызвали такую лютую ненависть, разворачивая перед ним сцены заключения в тюрьму вследствие ложного свидетельства, то какой бы только не могла быть судьба бедной «Старушки»! Вы всё ещё варвары, несмотря на вашу хвалёную цивилизацию.

А теперь о Морье (это строго между нами, и вы не должны обмолвиться об этом даже миссис Гордон). Эглинтон готовился к отъезду, оставляя в сознании бедной миссис Гордон страх, что она обманута, что никаких Братьев не существует, раз Эглинтон отрицает их существование, а духи молчат по поводу этого. Затем на прошлой неделе М., вмешавшись в пеструю толпу, взял этих призраков за горло, и в результате — неожиданное признание Братьев, их действительного существования и чести быть лично знакомым с «Сиятельным». Этот урок для вас и других, извлечённый из вышеприведённого, может пригодиться в будущем, ибо события будут расти и развиваться.

Ваш верный К. Х.

Письмо № 55                        (ML-89) пол. 24 марта 1882 г.

В этом письме говорится о молодом английском медиуме Уильяме Эглинтоне (1857–1933), поехавшем в Индию с объявленной целью исследования теософии. Он слышал о Е.П. Блаватской и "Братьях", и хотел выяснить сам, надёжный ли она источник и являются ли они реальными существами или всё это надувательство. Он отказывался верить в Братьев, потому что его дух-руководитель (Эрнест) не сообщил ему об их существовании, и считал Блаватскую ещё одним медиумом, притязавшим на что-то более высокое. В Индии он тогда остановился у Гордонов, живших в Хоуре, пригороде Калькутты. Гордоны были спиритами, но при этом членами Теософического Общества, преданными Блаватской и Олкотту. Однако Эглинтон не повидался с ними за всё время, пока был в Индии, и смог встретиться с ними только через два года, когда они приехали в Лондон. Хьюм им заинтересовался и рассматривал возможность пригласить его в Симлу; похоже, махатмы сами думали о том, чтобы он прошёл там подготовку, поскольку искали кого-то, кто бы мог для них работать, заменяя Блаватскую. Это не получилось, и Эглинтон, пока был в Индии, оставался в Калькутте. Он вернулся в Англию, отплыв 15 марта 1882 года на пароходе "Вега", всё ещё настроенный скептически по поводу существования махатм.

22-го, через несколько часов после того, как "Вега" покинула Цейлон (первый порт, в который она заходила после Индии), К.Х. посетил Эглинтона в майави-рупе (иллюзорном теле, которое могут создавать махатмы) и у них был долгий разговор. Через два дня, когда "Вега" была уже в 500 милях, в открытом море, с неё в Бомбей были моментально переданы письма, а оттуда (вместе с некоторыми другими предметами) опять почти моментально в Хоуру, в дом Гордонов.

Миссис Гордон описала эту феноменальную доставку письма Эглинтона и заявила, что 17 марта Олкотт покинул Бомбей и отправился оттуда в Хоуру, так что присутствовал, когда было получено это письмо. 22-го Блаватская отправила ей телеграмму, что К.Х. видел Эглинтона на "Веге", полученную 23-го. Эта телеграмма подтверждала посланную Олкоттом предыдущим вечером.

В телеграме, пришедшей позже, Гордонов и Олкотта просили назначить время, когда они могут быть вместе. Они указали 9 по мадрасскому времени 24-го. Они трое сидели треугольником вершиной к северу. Через несколько минут Олкотт за открытым окном увидел махатм М. и К.Х. Один из них указал в комнату, над головой миссис Гордон, и туда упало письмо, а махатмы исчезли. Миссис Гордон рассказывает, что произошло дальше:

«Тогда я обернулась и подняла то, что на меня упало, и нашла: письмо, написанное почерком Эглинтона 24-го числа на "Веге", сообщение мадам Блаватской, написанное 24-го в Бомбее на обратной стороне трех её визитных карточек, а также карточку побольше, из тех, что Эглинтон использовал на своих сеансах. На ней был знакомый нам почерк К.Х., и несколько слов почерком другого «Брата», который был тогда с ним за нашим окном и является руководителем п-ка Олкотта. Все эти карточки и письмо были сшиты вместе синей кручёной шёлковой нитью…».

Письмо от Эглинтона последовало и подтверждало, что он теперь полностью верит в Братьев.

Заслуживает интереса и постскриптум, подписанный шестью лицами и подтверждающий, что они видели Бомбее получение письма от Эглинтона.

В письме к Синнетту из Англии от 24 апреля 1882 г., Эглинтон пишет: «Убежден, что не будь я медиумом, зарабатывающим на жизнь своими способностями, Братья могли бы проявляться с большой чёткостью и достоверностью». При пересылке махатма М. вставил в него записку, говорящую: «Это чтобы доказать, что живые люди могут являться через таких отличных медиумов в Лондоне, хотя сами в Шигадзе, Тибет».

Получено в Аллахабаде 24 марта 1882 г.

Конфиденциально.

Добрый друг, пересылая это письмо, я не стану повторять снова те многие замечания, которые можно сделать по различным возражениям, которые мы имеем право выдвигать против спиритических феноменов и медиумов. Мы выполнили свой долг, и так как голос истины шел по каналу, который нравился лишь немногим, его объявили ложным, а заодно и весь оккультизм. Время для споров прошло, и час, когда будет доказано миру, что оккультная наука — вместо того, чтобы быть, по словам доктора Чемберса, «сутью суеверий», как они склонны думать, — окажется объяснителем и разрушителем всех суеверий, — этот час близок. По причинам, которые вы поймёте, хотя сначала будете склонны рассматривать их (по отношению к себе самому) как «несправедливые», я решил на этот раз, в виде исключения, сделать то, чего никогда раньше не делал, а именно персонифицироваться в другой форме, и пожалуй, другого характера. Поэтому у вас не должно быть недобрых чувств к Эглинтону за испытыанное им удовольствие видеть меня лично, разговаривать со мною и быть «ошеломлённым» мною и результатами его посещения мной на борту «Веги». Это будет сделано между 21-м и 22-м числами месяца, и, когда вы будете читать это письмо, это уже будет «видением прошлого», если Олкотт отправит вам письмо сегодня.

«Всё сущее окутано тайной; мы разъясняем тайны тайнами», — скажете вы. Ну, ну, для вас, как человека заранее предупреждённого, это не должно быть тайной, так как по нескольким причинам — одна другой благовиднее — я принимаю вас в свои доверенные. Одна из них — чтобы уберечь вас от чувства обиды (это слово звучит странно, не правда ли?), когда вы об этом услышите. Так как Эглинтон увидит нечто, весьма отличающееся от действительного К.Х., хотя это всё же будет К.Х., вам не следует чувствовать себя обиженным своим загималайским другом. Вторая причина — надо избавить этого беднягу от подозрения в хвастовстве; третья и самая веская, хотя и не последняя, — теософия и её последователи должны быть реабилитированы. Эглинтон возвращается домой, и если бы он после возвращения ничего не знал о Братьях, то для бедной старой Е.П.Б. и Х.С.О. настанут горькие дни испытаний. Мистер Хьюм упрекал нас, что мы не показались Эглинтону. Он насмехался и подначивал нас явиться Ферну и другим. По причинам, которые он, может быть, поймёт, а может, и нет (но вы поймёте), мы не могли или, вернее, не хотели этого делать, пока Э. в Индии. К тому же у нас имелись не менее важные причины, по которым мы запретили Е.П.Б. переписываться с ним или уделять ему слишком много внимания в «Теософисте». Но теперь, когда он уже уехал и 22-го будет находиться далеко в море, и когда не может быть места никаким подозрениям в обмане, настало время для эксперимента. Он думает подвергнуть испытанию её — но будет испытан сам.

Итак, мой верный друг и сторонник, готовьтесь. Поскольку я порекомендую Эглинтону, в свою очередь, порекомендовать миссис Гордон соблюдать осторожность, и поскольку эта добрая дама может намереваться зайти в ней слишком далеко, понимая её буквально, я заранее снабжаю вас буллой для неё, позволяя ей распечатать свои уста.

А теперь о мистере Хьюме. Он работал для нас и определённо имеет право, чтобы мы с ним считались — пока что. Я бы охотно написал ему сам, но вид моего почерка, с которым он знаком, может произвести поворот в его чувствах к худшему, прежде чем он потрудится прочесть то, что я хочу ему сказать. Не будете ли вы так любезны взять на себя эту деликатную задачу — поставить его в известность о том, что я сейчас пишу вам? Скажите ему, что имеются враги, которые горячо желают уличить «старушку» в ОБМАНЕ, поймать её в ловушку, так сказать, и что по этой самой причине я решился раз и навсегда покончить с этим вопросом. Скажите ему, что воспользовавшись его советом, я — К.Х., покажусь Эглинтону собственной персоной в море между 21-м и 22-м числами этого месяца и что, если этого бунтовщика, отрицающего существование Братьев, удастся образумить, миссис Гордон и её супруг будут об этом факте извещены немедленно. Это всё. Чтобы осуществить наш эксперимент, мы специально ждали до его отъезда, а теперь — СОБИРАЕМСЯ ДЕЙСТВОВАТЬ.

Всегда ваш, К. Х.

Предполагается, что до 25 марта мистер Синнетт  будет держать свои уста запечатанными — как будто находясь при смерти — на трижды по двадцать лет плюс ещё на десять. Ни одна душа, за исключением миссис Синнетт, вашей доброй супруги, не должна знать ни слова из сего письма. Этого я ожидаю от вашей дружбы, и сейчас подвергаю её испытанию. Мистеру Хьюму вы можете писать сейчас с тем, чтобы он получил письмо 24 марта после обеда. Ваше будущее зависит от этого — от вашего молчания.

К. Х.

Письмо № 56[146]                    (ML-100) 25 марта 1882 г.

Фактически это добавление от махатмы К.Х. к письму Блаватской Синнетту от 25 марта 1882 г. Письмо касалось произошедшего на «Веге»; но тема добавления К.Х. к этому не относится, кроме пары косвенных упоминаний. Выражение «новый руководитель» относится к комментарию Блаватской в её письме: «Теперь посмотрим, к какого рода “руководителям” Эглинтон отнесёт К.Х.». Письмо К.Х. было о предложении Хьюма отправиться в Тибет и найти там адептов, которое К.Х. счёл «безумным» и просил Синнетта отговорить Хьюма.

Последняя фраза касается писем о случае на «Веге», которые собирались переслать Хьюму и миссис Гордон, на что Махачохан наложил вето.

Новый «руководитель» пока что должен вам сказать несколько слов. Если вам небезразличны наши будущие отношения, постарайтесь повлиять на вашего друга и коллегу мистера Хьюма, чтобы он отказался от своей безумной идеи отправиться в Тибет. Неужели он действительно думает, что, если мы этого не позволим, он или какая-нибудь армия пелингов будет в состоянии отыскать нас или же принести обратно известие, что мы, в конце концов, оказались «лунным светом», как он выражается? Сумасшедший тот, кто думает, что даже британское правительство достаточно сильно, богато и могущественно, чтобы помочь ему в осуществлении его безумного плана! Те, с кем мы желаем знаться, найдут нас у самых границ. Те же, кто восстановил против себя чоханов, как это сделал он, не найдут нас, даже если пойдут на Лхасу с целой армией. Осуществление его планов стало бы сигналом для абсолютного разобщения вашего мира и нашего. Его идея обратиться к правительству за разрешением отправиться в Тибет смехотворна. Он встретится с опасностями на каждом шагу и даже не услышит никаких вестей ни о нас самих, ни о нашем даже приблизительном местопребывании[147]. Вчера вечером нужно было отправить письмо ему и миссис Гордон. Чохан запретил это. Добрый друг, вы предупреждены — действуйте соответственно.

К. Х.

Письмо № 57                        (ML-122) дат. 27 апреля 1882 г.

Любопытно, что письмо датировано 27 апреля, Лондон. Этому нет объяснения. В «Путеводителе по письмам» Линтона замечено: «Можно предположить, что оно было передано через Эглинтона для проверки его способностей и возможности его использования для этой цели, если он вернётся в Индию». (На это указывают письма №159 и 160 в Приложении.)

Мой добрый друг!

Хотя мистер Эглинтон обещал возвратиться к концу июня, он не сможет этого сделать после той опасности, которая угрожала в самый день его отъезда из Калькутты, если он не будет тщательно защищен от повторений такого позорного случая. Если мистер Хьюм стремится заполучить его, то пусть, за неимением чего-либо лучшего, предложит ему место личного секретаря на год или около того сейчас, когда мистер Дэвисон[148] ушёл. Если вы и мистер Хьюм действительно так сильно хотите увидеть меня (вернее, моё астральное “Я”), у вас есть шанс. Е.П.Б. слишком стара и недостаточно пассивна. Кроме того, слишком много она оказала услуг, чтобы теперь её заставлять. С мистером Эглинтоном же, при его желании, это легко сделать. Поэтому используйте предлагаемый вам шанс, так как через год БУДЕТ УЖЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО.

Ваш К. Х.

Лондон, 27 апреля.

Мистеру А. П. Синнетту, редактору «Пайонира» в Аллахабаде.

Письмо № 58                        (ML-130) дат. 7 мая 1882 г.

Это письмо от Т. Субба Роу, блестящего брахмана-адвайтиста, который возражал против того, чтобы делиться оккультными учениями с западными людьми. Е.П.Б. и Махатма М. (его Учитель) просили его помогать наставлять англичанина.

Трипликейн, Мадрас, 7 мая 1882 г.

А. П. Синнетту, эскв.

Издателю «Пайонира», и т.д. и т. п.

Уважаемый сэр!

В течение последних трех месяцев мадам Блаватская несколько раз просила меня дать вам практические наставления по нашей оккультной науке, какие позволительны по отношению к человеку вашего положения; а теперь ——— приказал мне помочь вам приподнять часть первой завесы тайны. Едва ли мне нужно вам говорить, что от махатм не следует ожидать, что они возьмутся за труд лично наставлять и вести наблюдение за начинающими, подобными вам, как бы искренна и серьезна ни была ваша вера в их существование и в реальность их науки, а также ваше стремление изучить тайны этой науки. Когда вы больше узнаете о них и об их своеобразном образе жизни, я уверен, что вы не будете склонны упрекать их за то, что они лично не преподают вам тех знаний, которые вы так хотите от них получить.

Ставлю вас в известность, что обещанная вам помощь будет оказана, если вы согласитесь на следующие условия: —

1. Вы должны дать мне ваше слово чести, что никогда и никому не раскроете тайн, сообщённых мною, независимо от того, принадлежат они к Теософическому Обществу или нет, если заранее не получите моего разрешения.

2. Вы должны вести такую жизнь, которая бы полностью согласовывалась с духом правил, которые уже были даны вам для руководства.

3. Вы должны снова потвердить ваше обещание способствовать всеми силами, насколько это в вашей власти, целям Теософического Общества.

4. Вы должны действовать строго по указаниям, которые будут вам даны во время обещанного наставления.

К сказанному я должен добавить, что что-либо подобное сомнению в отношении реальности оккультной науки и эффективности предписанных правил может воспрепят­ствовать получению желаемых результатов.

Надеюсь, вы будете так любезны, что в вашем ответе на мое письмо сообщите мне, знаком ли вам санскритский алфавит и можете ли вы произносить санскритские слова правильно и отчётливо.

Остаюсь искренне вашим, Т. Субба Роу

Письмо № 59[149]                    (ML-132) Без даты

Письма № 59 и 60 надо рассматривать вместе, ибо фактически это одно письмо. Письмо № 59 состоит из выдержек из письма Т. Субба Роу махатме М. касательно инструкций Синнетту. Синнетт написал Субба Роу, а тот переслал его письмо махатме с этими комментариями. Махатма К.Х. выбрал их для Синнетта из письма Субба Роу, видимо, думая, что М. может сразу и не уделить этому письму внимания.

Несомненно, ему причинило бы большое неудобство, если бы его обязали изменить свой образ жизни полностью. Из этих писем вы обнаружите, что он очень сильно желает заранее узнать природу тех сиддхи, или чудодейственных сил, которые ожидает приобрести через процесс или ритуал, который я намереваюсь предписать ему.

Сила, с которой он ознакомится посредством процесса, о котором идет речь, несомненно, разовьет чудесные силы ясновидения — некоторые из высших соответствий как зрения, так и слуха. А самое высшее из соответствий предназначено нашим Риши — М.– для проведения кандидата через первые три ступени просвещения, если только он будет надлежаще подготовлен к этому.

Но СЕЙЧАС я еще не готов уверить мистера Синнетта, что буду преподавать ему какие-либо высшие соответствия. То, что я пока намереваюсь ему дать, будет предварительной подготовкой, необходимой для изучения таковых . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  моё предложение для рассмотрения.

Так как я много перемещался в разных направлениях после моего приезда сюда, я не мог закончить своей второй статьи по поводу книги мистера Оксли. Но приложу все силы, чтобы закончить её по возможности скорее.

Пока остаюсь ваш покорный слуга Т. Субба Роу

Мадам Е. П. Блаватской, и пр. Коконада, 3 июня 1882 г.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману