Глава xlii томительная неизвестность

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 15 из 15

Глава XL Печальная повесть

– Я была моложе тебя, Гертруда, когда меня постигло это несчастье, – начала Эмилия. – Матери я не знала: она умерла при моем рождении. Отец вскоре снова женился. Его вторая жена была прекрасная женщина. Я всегда встречала с ее стороны только любовь и заботу. Как сейчас вижу ее: она была высокого роста, с кротким и добрым, но всегда печальным лицом. Здоровье у нее было неважное, она часто хворала. Она была вдова, и у нее был сын, который стал моим другом. Как часто, когда ты рассказывала мне о своей дружбе с Вилли, мне вспоминался этот товарищ моего детства. Как мы сдружились! Он всегда руководил мной, он знал, чего хотел, и уже в те годы отличался твердой волей. Но бывали минуты, когда мой друг прибегал ко мне и у меня искал защиты и поддержки. Ему часто нужен был посредник между ним и моим отцом. Мать любила сына до безумия, но мой отец был с ним всегда строг и суров.

Суровое отношение отца к мальчику приносило много горя его матери. Помню, как она старалась скрыть его проступки и как часто учила меня, как упросить за него отца. Из любви ко мне отец часто прощал ребенку его выходки. Ты на себе испытала, как отец нетерпим, когда что-нибудь не по нему. Моя мачеха была бедной женщиной; после первого замужества она осталась без средств и оказалась в полной материальной зависимости от моего отца. Это всегда было поводом для тяжких оскорблений самолюбия мальчика, который с детства отличался гордым характером. Любая подачка из рук отчима казалась ему страшным унижением, а отец не понимал этого и упрекал мальчика в неблагодарности. Пока жива была мать, мы существовали более или менее мирно; мне шел уже шестнадцатый год, когда она заболела и умерла. В последнюю ночь она позвала меня к себе и уже холодеющими губами прошептала:

«Эмилия, я умираю… Прошу тебя… Не покидай моего сына… Будь ему, как была… Ангелом-хранителем…»

– Видит Бог, я так хотела исполнить ее просьбу! – прибавила Эмилия. По щекам ее текли слезы.

– Сыну моей мачехи было тогда около восемнадцати лет, – продолжала она. – После ее смерти мы, конечно, сошлись еще ближе. Все свободное время мы проводили вместе. Отец часто уезжал по делам, а если и был дома, то запирался в библиотеке, предоставляя нам заниматься чем вздумается. Я училась и много читала, а он всегда помогал мне, как тебе – Вилли. Но его столкновения с отцом продолжались.

Прошло около шести месяцев, и мы стали замечать, что отец старается пресечь дружеские отношения между мной и его пасынком. В дом в качестве экономки была взята миссис Эллис. Очевидно, он хотел разорвать существовавшую между нами привязанность, которая могла со временем перейти в более глубокое чувство, а этого отец не мог допустить, так как молодой человек отнюдь не пользовался его симпатией. Это привело к тому, что мы стали видеться украдкой. Несомненно, это был лишь протест против тирании отца. Он наблюдал за нами, ничем не проявляя своих намерений. Я даже думаю, что отец желал незаметно удалить юношу, воспользовавшись случаем, – например, послать его в качестве представителя торгового дома за границу или куда-нибудь в отдаленную часть Соединенных Штатов. Пока он сдерживал свое неудовольствие, не желая огорчать меня.

Но, к несчастью, прежде чем отец привел в исполнение свое намерение, обстоятельства сложились так, что погубили обоих молодых людей.

Голос рассказчицы прервался, она склонилась на плечо Гертруды и горько зарыдала.

– Дорогая Эмилия, – попросила Гертруда, – не говорите дальше. Не будите из-за меня воспоминания о прошлых несчастьях.

– Прошлые! – встрепенулась Эмилия, утирая слезы. – Разве они когда-нибудь были для меня прошлыми? Я никогда не забывала этих минут. Мне немного осталось рассказывать.

Она продолжала тихо, почти шепотом:

– Я заболела. Миссис Эллис, которую я не любила, считая ее шпионкой, ухаживала за мной день и ночь с такой заботой, с такой преданностью, какой я не ожидала, и благодаря ее уходу и лечению доктора Джереми я через несколько недель стала поправляться. Однажды – уже начав вставать с постели – я вышла в библиотеку отца, которая находилась рядом с моей комнатой. Я прилегла на диван. Миссис Эллис заглянула ко мне и, уходя за чем-то по хозяйству, придвинула к дивану столик с лекарствами. Был июньский вечер; в окно было видно, как заходит солнце. Мне было скучно. За все шесть недель я не видела никого, кроме миссис Эллис. Иногда ко мне заглядывал отец. И вдруг – представь себе мою радость – в комнату вошел мой друг, которому запретили меня навещать на все время моей болезни. Мы спешили наговориться.

Стемнело. Вдруг в библиотеку вошел отец, быстро подошел к нам и, скрестив руки на груди, гневно и презрительно поглядел на пасынка. Тот встал со своего места и посмотрел на отчима гордо и вызывающе.

Трудно описать то, что произошло потом. Среди прочего отец бросил своему пасынку обвинение в том, что тот подделал подпись, чтобы добыть крупную сумму денег.

Я смутно помню все, что произошло вслед за этим, но некоторые подробности до сих пор встают в моем воображении – как последнее, что я видела на земле.

Отец стоял спиной к свету, и я не видела его лица. Но тот, другой, был ярко освещен последними лучами заходящего солнца, и его черты врезались мне в память. Гордо откинув голову, он сжал кулаки и крепко стиснул зубы. Он не мог говорить, тогда как отец осыпал его суровыми и оскорбительными упреками.

Вдруг юноша сделал шаг вперед и поднял руку. Хотел ли он призвать небо в свидетели своей невиновности в том, в чем его обвиняли; хотел ли ударить своего обидчика – я не смогла понять. Я бросилась между ними, умоляя их прекратить ссору, но сил у меня не хватило; я вскрикнула и упала без чувств.

Он бросился ко мне… Протянул руку, чтобы взять одеколон, который стоял на столике. Там было несколько склянок. И впопыхах он нечаянно схватил ту, в которой была какая-то кислота. Она была крепко заткнута, он торопился. Вырвал пробку и нечаянно плеснул…

– Вам в глаза!.. – вне себя от ужаса вскричала Гертруда.

Эмилия только кивнула головой.

– Бедная Эмилия! Несчастный юноша!..

– О да, несчастный! – горячо сказала Эмилия. – Его надо пожалеть: его участь была самой печальной из нас двоих.

– Что же с ним сталось?

– Отец выгнал его из дома и заявил, что не хочет его больше знать. И неудивительно, ведь он стал виновником слепоты его дочери!

– И вы никогда ничего о нем не слышали?

– Спустя много времени я узнала от доктора, что он отправился в Южную Америку. Это известие меня приободрило. Состояние моих глаз несколько улучшилось, и доктор Джереми начал надеяться, что ему удастся вернуть мне зрение. Прошло немало времени. Мой друг доктор разузнал его адрес. С помощью миссис Эллис я написала ему письмо, умоляла его вернуться. Но Бог судил иначе… Он умер от лихорадки, которая не щадит чужестранцев, умер один, в чужой земле, без родных, без друзей… Никому до него не было дела, он был всем чужой… Узнав об этом, я столько плакала, что всякая надежда восстановить мое зрение исчезла навсегда!..

Эмилия смолкла. Гертруда обняла ее, и они долго сидели, прижавшись друг к другу. Общее горе связало их сильнее прежнего.

– Можешь себе представить, Гертруда, – продолжала Эмилия, – что за жизнь наступила для меня. Вместо жизни, полной радостей и веселья, я видела впереди одну только долгую, беспросветную ночь. Я доходила до отчаяния, когда познакомилась с мистером Арнольдом. Он сумел просветить мою душу светом веры, указал мне путь в этом мире.

Слушая грустную повесть Эмилии, Гертруда почти забыла о своем горе; она чувствовала в сердце такую глубину любви, такую бездну веры и надежды, которые посещают нас только в часы печали.

Глава XLI Крушение

Мистер Грэм писал, что встретит их на пристани в Нью-Йорке. Поэтому доктор Джереми решил, что проводит их только до Олбани, где они сядут на пароход, а сам с женой отправится по железной дороге прямо в Бостон. Миссис Джереми торопилась домой и не имела ни малейшего желания ехать по такой жаре в Нью-Йорк.

– До свидания, Герти, – сказал доктор, прощаясь. – Почему-то вы теперь не так веселы, как раньше. Постарайтесь исправиться к нашей встрече в Бостоне!

За несколько минут до последнего свистка появилась веселая компания молодежи, которая сопровождала мисс Клинтон. Со всех сторон раздавались шутки и громкий смех. Но вдруг все стихло: подошел Вильям Салливан. В руках у него был саквояж и толстый плед. Он с грустным видом прошел мимо Гертруды, быстро опустившей вуаль, подошел к Изабелле и сложил свою ношу на стоявший возле нее стул. Раздался звонок, и он едва успел сказать мисс Клинтон несколько слов. Уже уходя, он скороговоркой произнес:

– Так, значит, если вы постараетесь вернуться в четверг, до тех пор я потерплю.

Пароход уже тронулся, когда какой-то господин высокого роста, все время стоявший на пристани, к всеобщему ужасу зрителей смело перепрыгнул расстояние, уже отделявшее пристань от борта парохода. Затем, удалившись в мужскую каюту, он улегся на диван, вынул из кармана книгу и принялся читать.

Когда пароход шел уже полным ходом и все вокруг более или менее стихло, Эмилия шепотом сказала Гертруде:

– Я слышала голос Изабеллы Клинтон.

– Да, – подтвердила Гертруда, – она здесь.

– Она нас видела?

– Думаю, да.

– Может быть, миссис Грэм вызвала ее в Нью-Йорк?

– Очень может быть.

Время шло. Отплыли уже на довольно большое расстояние; пароход двигался быстро, даже слишком быстро, как показалось Гертруде.

Сначала она сидела в раздумье, почти не обращая внимания на прекрасные виды, которыми раньше так восхищалась. Теперь она только следила за пенистыми волнами, которые с плеском разбегались в стороны; постепенно у нее появились тревожные мысли, которые вызвали опасения – и за себя, и в первую очередь за Эмилию.

Еще когда они только отчалили, их пароход уже не раз то перегонял, то отставал от другого судна, шедшего в том же направлении; раз-другой они даже чуть было не столкнулись.

Распространился слух, что это своего рода состязание в скорости.

Некоторые смельчаки с интересом следили за этим соревнованием. Но большинство относилось к нему с тревогой и негодованием. У пристаней или не останавливались вовсе, или так спешили, что чуть ли не спихивали пассажиров, рискуя их покалечить; багаж швыряли как попало.

Около полудня волнение пассажиров возросло до такой степени, что никакие заверения капитана об отсутствии опасности не могли их успокоить.

Гертруда сидела рядом с Эмилией, со страхом прислушиваясь к тревожным разговорам.

Эмилия своим чутким слухом давно уловила тревожное настроение публики; она сидела спокойно, но была очень бледна. Время от времени она спрашивала Гертруду, где находится тот пароход, столкновения с которым все опасались. Наконец их пароход далеко опередил соперника. Все вздохнули с облегчением. Кто взялся за газету, кто вернулся к прерванному разговору. В толпе, окружавшей Изабеллу Клинтон, снова послышался веселый смех.

Эмилия все еще была бледна и, видимо, сильно устала.

– Спустимся в каюту, – сказала Гертруда, – опасность миновала. В дамской каюте есть диваны, и вы сможете отдохнуть.

Мисс Грэм согласилась. Через несколько минут она уже лежала на удобном диване в углу каюты. В столовую они не пошли, хотя все было уже спокойно и пассажиры шумно размещались там в ожидании обеда.

Гертруда вынула из корзинки припасенную провизию, но не знала, что можно предложить Эмилии: у них с собой оказалось лишь несколько сухих ломтиков языка и черствый хлеб.

В это время дверь вдруг отворилась и вошел лакей, неся на большом подносе обед, который он осторожно поставил на ближайшей стол и вежливо спросил, не прикажут ли чего еще.

– Это не для нас, – сказала Гертруда, – вы, вероятно, ошиблись.

– Извините, мисс; мне ясно было сказано: «Для слепой дамы и для молодой мисс, которая ее сопровождает». Прикажете еще что-нибудь?

– Ешь, Гертруда, – сказала Эмилия, – это, похоже, действительно для нас.

– Но кто же мог позаботиться об этом?

– Может быть, буфетчик сжалился над нашей слабостью и прислал сюда обед, увидев, что нас нет в столовой. Поешь, пока не остыло!

Гертруда не хотела есть; она только выбрала кое-что для Эмилии.

Возвратившись за посудой, лакей был огорчен тем, что они так мало поели. Гертруда вынула кошелек и, дав ему на чай, спросила, сколько с них причитается.

– Господин уже заплатил, – ответил лакей.

– Какой господин? – удивленно спросила Гертруда.

Но он не успел ответить, потому что в дверях появился другой лакей и сделал знак первому, который, подхватив поднос, моментально скрылся.

Эмилия и Гертруда приписали все это предусмотрительности доктора Джереми, и на долю старика выпали незаслуженные похвалы.

После обеда Эмилия снова прилегла, а Гертруда сидела, оберегая ее сон. Эмилия проспала долго: ведь всю предыдущую ночь она провела без сна. Проснувшись, она спросила, который час.

– Скоро будет четверть четвертого, – ответила Гертруда, посмотрев на часы.

– Так мы уже недалеко от Нью-Йорка, – сказала Эмилия, – где мы находимся?

Гертруда точно не знала; она вышла посмотреть.

У лестницы, ведущей на палубу, она услышала какой-то шум. Пока она поднималась по трапу, ее толкали со всех сторон; люди бежали куда-то с испуганными лицами. Уже выйдя на палубу, она увидела бледного, запыхавшегося человека, который кричал:

– Пожар! Горим!

Поднялась невообразимая суматоха, послышались стоны и крики; всеми овладело отчаяние. Кто-то звал на помощь; даже самые отважные теряли присутствие духа, понимая весь ужас положения.

Повсюду царили страх и смятение.

В самой середине судна, где от раскаленной в сумасшедшей гонке машины загорелись сухие доски, поднималось зловещее пламя; огненные языки взмывали высоко вверх.

Гертруда бросилась по лестнице, чтобы вернуться к Эмилии. Но вдруг две сильные руки подхватили ее, удерживая на палубе, и знакомый голос произнес:

– Гертруда, дитя мое, дочь моя дорогая! Не бойся, я не дам тебе погибнуть!

– Нет, нет, мистер Филипс, – закричала она. – Пустите меня! Надо спасать Эмилию!

– Где она?

– Она там, в каюте! Пустите меня к ней!

Он огляделся вокруг и сказал:

– Успокойся, дитя мое! Я спасу вас обеих.

И бросился в каюту.

Эмилия стояла на коленях, сложив руки и откинув голову: она молилась, с покорностью ожидая смерти. Когда мистер Филипс собрался поднять ее, она стала умолять его оставить ее и спасти Гертруду. Медлить было нельзя. Мистер Филипс подхватил ее на руки и вынес из каюты; Гертруда пошла за ними.

– Только бы добраться до носа парохода, – говорил он сдавленным голосом, – там мы спасены!

Но пробраться на нос нечего было и думать: дорогу преграждала стена пламени.

– Боже, – вскричал мистер Филипс, – поздно! Назад!

Они с трудом пробрались обратно в большую каюту.

До пожара пароход направлялся к берегу, но когда появился огонь, он налетел на скалу и разбился. Поэтому нос судна находился достаточно близко к берегу, и оттуда пассажиры легко могли спастись. Но те, кто находился на корме, оставались во власти двух одинаково грозных стихий.

Вернувшись в каюту, мистер Филипс выбил оконную раму и, выбравшись на борт, привлек к себе Эмилию с Гертрудой. Над окном висели канаты. Он схватил один из них и крепко привязал к борту.

– Гертруда, – сказал он, – я вынесу Эмилию на берег. Если огонь дойдет сюда, держитесь за веревку; наденьте на шею вашу синюю вуаль: это будет мне знаком, куда плыть. Я скоро вернусь!

– Нет, нет! – воскликнула Эмилия. – Пусть Гертруда будет первой!

– Тише, Эмилия, мы будем обе спасены, – спокойно ответила Гертруда.

– Держитесь крепче за мое плечо, Эмилия, – сказал мистер Филипс, не обращая внимания на ее протесты. Он снова взял ее на руки; Гертруда услышала, как они бросились в воду.

В этот самый момент кто-то обхватил ее сзади. Обернувшись, она увидела Изабеллу Клинтон; на коленях, обезумев от ужаса, она так вцепилась в Гертруду, что обе не могли двинуться с места, и кричала страшным голосом:

– О, Гертруда, Гертруда, спасите меня!

Гертруда хотела поднять ее, но не смогла. Не пытаясь спасаться сама, Белла в панике прятала голову в складках платья Гертруды, как будто защищаясь от огня, и чем ближе подходил огонь, тем крепче прижималась она к Гертруде, умоляя спасти ее.

Изабелла судорожно сжимала Гертруду, так что та ничего не могла предпринять для ее спасения; о себе Гертруда даже не думала.

Она посмотрела в окно и с радостью увидела, что мистер Филипс плывет обратно. Он доставил Эмилию на лодку и возвращался за Гертрудой.

Пламя уже так близко подошло к ним, что Гертруда ощущала его жар; обе девушки задыхались от дыма.

Тогда у Гертруды мелькнула мысль: мистер Филипс уже близко, и он спасет Изабеллу! Вилли любит ее, он будет оплакивать ее смерть…

– Мисс Клинтон, – сказала она строго, – встаньте! Делайте, что я скажу, и вы будете спасены.

Изабелла вздрогнула, но не пошевелилась.

Гертруда нагнулась и, отрывая от себя вцепившиеся в нее руки Беллы, прикрикнула еще строже:

– Изабелла, если вы сделаете, что я приказываю, через пять минут вы будете спасены; если же вы так и останетесь стоять, мы сгорим обе. Немедленно поднимайтесь и слушайте меня!

Изабелла с трудом поднялась и, глядя в спокойное лицо Гертруды, сказала дрожащим голосом:

– Что надо делать? Я попробую…

– Видите этого человека, который плывет сюда?

– Да.

– Он сейчас будет здесь. Держитесь крепко за эту веревку, а я потихоньку спущу вас в воду. Но подождите! – и, сняв свою синюю вуаль, она обвязала ей шею Изабеллы и набросила ей на голову.

Мистер Филипс был уже близко.

– Скорей, скорей, – кричала Гертруда, – или будет поздно!

Изабелла схватила веревку, но близость воды так же пугала ее, как и огонь.

Только новый язык пламени, ворвавшийся в окно, заставил ее поспешить; с помощью Гертруды она спустилась вниз по веревке. Мистер Филипс подоспел как раз вовремя: измученная, она уже не в силах была удерживать канат.

Гертруда больше не могла следить за ними. Огонь настигал ее; она задыхалась в черном дыму. Еще секунда, и огонь охватит ее. Нельзя больше медлить и колебаться. Она схватила веревку, по которой спустилась Изабелла, и бросилась за борт горящего судна. В тот миг, когда ее ноги коснулись холодной поверхности воды, огромное колесо тонущего корабля последний раз провернулось, и поднятые им пенистые волны унесли с собой легкое тело Гертруды.

На даче мистера Грэма царит спокойствие.

Хозяин устал и от путешествия, и от пережитых за последние дни волнений. Он гуляет по аллеям своего сада, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть, как подросло любимое деревце или какой-нибудь редкий кустарник. На лице его так и светится удовольствие от сознания, что он снова дома.

Эмилия и Гертруда тоже наслаждаются тишиной и покоем.

Да, Гертруда дома, она спасена из пучины, которая чуть было не поглотила ее. Когда ее унесло течением, она сразу потеряла сознание; только много позже, придя в себя после долгой борьбы между жизнью и смертью, девушка узнала, что ее вытащили из воды незнакомые люди, пришедшие на помощь пострадавшим.

Гертруда ничего не помнила. С той минуты, как кинулась в воду, держась за канат, и до тех пор, как открыла глаза и увидела склонившееся над ней встревоженное лицо Эмилии, она была без сознания.

Через несколько часов после этого ужасного происшествия мистер Грэм прибыл на место катастрофы, а на другой день они втроем отправились домой.

Старое поместье выглядит так же приветливо, как и раньше, когда Герти ребенком приезжала сюда к мисс Грэм. Вековые вязы окружают лужайку перед домом. Широкая, усыпанная песком аллея ведет к калитке; там она делится: направо ведет в рощу, налево – в питомник персиковых деревьев. А вот и старое-престарое дерево с плотно обвившей его козьей жимолостью; вот беседка, небольшой пруд, фонтан и цветник. Все это ей хорошо знакомо, здесь она чувствует себя как дома.

Одинокая птичка прыгает по дорожке, а потом, взлетев на крышу беседки, вертит головкой во все стороны – ищет, не уцелела ли где-нибудь лакомая вишня; целая семья белок, любимиц Гертруды, снует вверх и вниз по дереву с орехами в зубах, запасаясь на зиму.

Старый дом дышит миром и уютом. Дверь отворена настежь; кресло мистера Грэма стоит на обычном месте; птички – любимицы Гертруды – весело порхают в своей большой клетке, подвешенной над дверью. Старая собака спокойно греется на солнце: никто ее не прогонит. В гостиной масса цветов.

Эмилия все еще не может оправиться после аварии на реке. Она сидит у себя, бледная, с тревожным выражением лица. Всякий раз, когда отворяется дверь, она вздрагивает, ее лицо вспыхивает.

Гертруда пытается развлечь ее чтением, но Эмилия ежеминутно прерывает ее вопросами о пожаре на пароходе, о том, кто и как спас их от смерти. Даже общество Гертруды тяготит ее. Она хочет побыть одна. Гертруда чувствует это и уходит в свою комнату. Оставшись одна, Эмилия заливается слезами и долго безутешно рыдает.

Как только Гертруда садится за работу у себя в комнате, является миссис Эллис. Она плотно притворяет дверь, садится и заводит разговор о том впечатлении, какое произвел на Эмилию этот пожар.

– Она совсем расстроена, – твердит экономка, – и Бог знает, чем это кончится. Да и то сказать: чего было таскать ее по курортам! Она такая слабенькая, ей самое лучшее – сидеть дома.

Все эти разговоры еще больше расстраивают Гертруду.

К счастью, миссис Эллис вызывают на кухню, и Гертруда остается наедине со своими тяжелыми думами.

Опять кто-то стучит в дверь.

Посыльный принес письмо!..

Первая мысль, что оно от Вилли. Но нет… Почерк ей совершенно незнаком. С дрожью в руках она распечатывает письмо и читает:

...

«Милая Гертруда, милое дитя мое! Да, дитя мое, потому что ты – моя дочь. Не раз за время, проведенное с тобой, у меня являлось непреодолимое желание обнять тебя, но я сдерживался. Даже теперь, когда я выдал себя, я постарался бы скрыться, чтобы и дальше вести свою грустную, одинокую жизнь. Будь ты радостна, весела и счастлива – я прошел бы мимо тебя молча, и даже тень моя не омрачила бы твоего счастья. Но я видел тебя в слезах, видел страдание, которое ты напрасно пыталась скрыть. Твое горе не может быть мне чуждо; оно не может разъединять нас: мы оба несчастны…

У тебя доброе и чуткое сердце, Гертруда. Однажды ты плакала над горем совершенно чужого человека, так неужели теперь ты откажешь в жалости отцу, дрожащая рука которого подпишет это письмо именем преступника, сломавшего жизнь и себе, и самому близкому для него человеку? Уже два раза я начинал писать, но откладывал перо. Но как ни тяжело говорить, а успокоить мятущееся сердце еще тяжелее. Итак, слушай меня, быть может, в последний раз. Имя мое приведет тебя в трепет, ибо оно связано с темным, постыдным делом. Я вижу, как любишь ты Эмилию, а значит, будешь ненавидеть ее врага. Да иначе и быть не может! Ах! Я дрожу при мысли, что мое дитя в ужасе отступит пред отцом, узнав глубокую тайну, которую ему так тяжело раскрыть… Узнав, что его зовут Филипп Амори».

Слезы сочувствия выступили на глазах Гертруды, но она не понимала смысла прочтенного письма. Несколько минут она смотрела в пространство, потом бросилась с письмом к Эмилии, но у самой двери остановилась. Эмилия и без того слишком тяжело переживала последствия страшных событий; ее нельзя волновать…

Гертруда вернулась к себе и снова прочла письмо, стараясь вникнуть в его смысл. Сомневаться в том, что письмо написано мистером Филипсом, было невозможно. У нее в ушах до сих пор стояли слова, вырвавшиеся у него в минуту опасности: «Дитя мое, дочь моя дорогая!» Ее сердце замирало от счастья при мысли, что этот незнакомец, так самоотверженно подвергавший себя риску, чтобы спасти ее и Эмилию, был ее отцом.

Придя в сознание, она первым делом спросила о господине, который спас Эмилию и Изабеллу. Но он бесследно исчез, а потом за ними приехал мистер Грэм, и они должны были вернуться домой.

Таинственное письмо взволновало Гертруду; она снова и снова перечитывала его. Наконец, взяв лист бумаги, она села за ответ.

...

«Дорогой отец, как мне писать вам, когда все ваши слова для меня – тайна? Отец! Благословенное слово! О, если я действительно дочь моего благородного друга, скажите, объясните мне все… Увы! У меня ужасное предчувствие, что этот прекрасный сон – ошибка. Я никогда не слышала имени Филиппа Амори. Моя добрая, кроткая Эмилия учила меня любить всех. В целом мире у нее нет ни одного врага; у нее их никогда не было и не могло быть.

Не старайтесь уверить меня, что вы были преступником. Это невозможно! С какой радостью положу я свою голову на грудь такого отца! С каким счастливым чувством я стану утешительницей такого доброго, такого благородного человека! Когда вы обняли меня и назвали дочерью, я подумала, что от волнения вы приняли меня за другую. Теперь я все же думаю, что это ошибка, и я по-прежнему сирота; я издавна привыкла к этой мысли. Если вы потеряли дочь, дай Бог вам найти ее; и пусть она любит вас так, как любила бы я. Не считайте же меня посторонней. Я готова духовно быть вашей дочерью. Позвольте мне любить вас, молиться за вас и плакать вместе с вами. И хотя я не смею верить, я дрожу против воли, когда на секунду представляю себе, что это возможно… Но нет, нет! Я не хочу так думать, потому что не перенесу потери этой надежды. Я не знаю, что пишу… Отвечайте немедленно или приходите ко мне, отец! Я хочу хоть раз так назвать вас, даже если потом мне пришлось бы навсегда от этого отказаться.

Гертруда».

Она запечатала конверт и отдала письмо ожидавшему ответ почтальону. Для живых и деятельных людей, подобных Гертруде, нет более тяжкой муки, чем неизвестность.

Она снова принялась за работы по дому, пытаясь заглушить терзавшие ее мысли.

Глава XLIII Спорный вопрос

Был вечер. В одном из лучших отелей Нью-Йорка, в роскошно меблированной комнате, у стола, положив голову на руки, в глубокой задумчивости сидел Филипп Амори, уже знакомый нам как мистер Филипс.

Уже больше часа просидел он в таком положении, только изредка отбрасывая седые волосы с пылающего лба. Какой-то звук вывел его из задумчивости; он вскочил, выпрямился и принялся широкими шагами ходить по комнате.

Кто-то тихонько постучал в дверь. Он хотел крикнуть, что не принимает, но в дверях уже стоял Вильям Салливан.

– Извините, мистер Филипс, – сказал он. – Я, кажется, помешал вам.

– Пустяки! – возразил мистер Амори. – Садитесь, пожалуйста.

Вилли сел на предложенный ему стул.

– А вы очень изменились, сэр, – сказал он.

– Да, – рассеянно ответил Филипп.

– Вы нездоровы?

– Я совершенно здоров, – сухо перебил его мистер Амори, а затем прибавил: – А давно мы с вами не виделись. Я не забыл, что обязан вам за помощь против вероломных арабов. Позвольте мне еще раз поблагодарить вас.

Вилли улыбнулся:

– Я пришел к вам не за тем, чтобы получить благодарность, а чтобы выразить ее вам.

– За что? – резко спросил Филипп. – Вам не за что благодарить меня.

– Родные и друзья Изабеллы Клинтон никогда и ничем не будут в состоянии выразить вам свою признательность.

– Вы ошибаетесь, мистер Салливан; в этом случае я не заслуживаю ни малейшей благодарности.

– Вы спасли ей жизнь.

– Положим. Но я не намеревался ее спасать. Мисс Клинтон обязана своим спасением великодушию девушки, которую я хотел снять с пылающего парохода. Она пожертвовала своей жизнью, и я даже не подозревал, что вынес на берег другую.

– Но она не погибла? – воскликнул Вилли.

– Нет, каким-то чудом она спасена. Ее и надо благодарить за спасение мисс Клинтон.

– Но кто же она?

– Я ничего не могу вам сказать, – отрезал мистер Амори, – с тех пор я ее не видел…

Было ясно, что этот разговор ему неприятен.

Вилли удивился резкому тону и волнению мистера Амори. Но, помолчав несколько минут, он прибавил:

– Хотя вы, мистер Филипс, и отказываетесь от благодарности за спасение мисс Клинтон, все же вы являетесь, хоть и ненамеренно, ее спасителем. Мистер Клинтон, отец девушки, просил меня передать вам, что, сохранив ему дочь, вы несомненно продлили его жизнь, так как при его болезни он не перенес бы этой потери. Пока жив, он будет ежеминутно просить Бога послать вам и вашим близким счастье, какое только возможно на этом свете.

Слеза блеснула в глазах мистера Амори, но, поборов свое волнение, он возразил:

– Я не могу сомневаться в искренности слов мистера Клинтона, но ведь вы не только от его имени приносите мне благодарность, мой молодой друг, а и от себя так же. Не так ли?

Вилли явно был удивлен этим вопросом, но без колебаний ответил:

– Конечно, сэр; как один из друзей семейства Клинтонов, я вам безгранично обязан. Здоровье мистера Клинтона расстроено, и он не пережил бы смерти любимой дочери.

– А знаете ли вы, мистер Салливан, что в Саратоге ходили слухи, будто мисс Клинтон – ваша невеста?

Большие серые глаза Вилли пристально смотрели на мистера Амори, его лицо выражало недоумение.

– Это недоразумение! – воскликнул он. – И было бы в высшей степени досадно, если эти слухи дойдут до мисс Клинтон. Это будет ей крайне неприятно.

– Почему же это могло быть ей так уж неприятно? Вы слишком скромны! Я уверен, что и отец, и дочь с радостью согласятся.

– Мистер Филипс, – ответил Вилли. – Я уже говорил вам, что мистер Клинтон сильно болен. Он овдовел, его дочь и сестра слишком заняты собой. Мне же приходится часто бывать у него по делам. Отсюда, вероятно, и выводят заключение, что он благоволит ко мне, но это еще не значит, что он выдает за меня дочь. И притом у нее такая толпа поклонников, что было бы слишком самонадеянно полагать…

– Ну, ну, ну! – вскричал Филипп, дружески похлопывая молодого человека по плечу. – Скромность – прекрасное качество! А позвольте вам напомнить, кто был тот молодой человек, на общество которого мисс Клинтон променяла и пение Альбони, и восторженные улыбки, и льстивые речи толпы поклонников? Вот вам, голубчик, и курортные сплетни! А все же, скажу вам, будущее – в ваших руках! Говорят, вы правая рука мистера Клинтона, и если не добьетесь того, чтобы и дочь не могла обходиться без вас, то пеняйте на себя!

Вилли засмеялся:

– Если бы я действительно собирался польститься на богатую партию, то, наверное, пришел бы за советом к вам, но все эти блестящие перспективы, которые вы рисуете, не для меня.

– Не думаю. Вы получили хорошее образование, а ваши способности уже составили вам репутацию недюжинного бизнесмена. Все это прекрасно, но понадобится еще много времени и труда, чтобы достичь такого положения в обществе, какое вам сразу доставила бы женитьба на мисс Клинтон. А ведь, кроме того, она удивительно красива…

Мистер Амори замолчал, пристально глядя в глаза Вилли и стараясь уловить впечатление, произведенное его словами.

Но Вилли был невозмутим.

– Мистер Филипс, – твердо сказал он, – я сознательно посвятил лучшие годы моей юности работе вдали от родных и друзей, причем, разумеется, небескорыстно: у меня были свои стремления и надежды, но не те, которые вы предполагаете. Я ценю и положение, и богатство, и знатность, а тем более – прелесть красоты и взаимной любви. Но хоть я и молод, но достаточно знаю жизнь, чтобы не увлекаться внешностью, а искать более прочных привязанностей.

– Каких же, например?

– Я хочу создать настоящую семью – с той, с кем я привык делить и радость, и горе. Год назад кроме нее у меня еще были близкие родственники, но Бог не судил нам свидеться… Впрочем, эти подробности вам, наверное, безразличны и неинтересны…

– Почему же? – перебил его мистер Амори. – Пожалуйста, продолжайте. Я полагаю, что заслужил ваше доверие своими советами. Говорите со мной как с другом. Меня все это очень интересует.

– Давно не приходилось мне откровенно говорить о себе, – сказал Вилли. – Но если вас интересует, как я думаю устроить свою жизнь, то у меня нет причин скрывать это. Я рано познакомился с нуждой. Я жил с матерью и с дедом. Мать была слаба и болезненна, дед был стар и не имел ничего, кроме скудного жалованья. Несмотря на это, на мое воспитание не жалели ничего. И я рано понял, что обязан вознаградить их за заботы и лишения. Я поступил на службу и начал работать, чтобы помогать семье. Мне пришлось пережить немало тяжелых минут, когда случилось остаться без места… Но, наконец, счастье улыбнулось мне: я получил такую работу, что моего жалованья с избытком хватало на всех; моя семья была обеспечена. По делам фирмы мне пришлось уехать в Индию и провести там шесть долгих лет, усиленно работая, чтобы со временем обеспечить полное благополучие матери, которую я боготворил. Я обязан ей всем, что есть во мне самого лучшего. Но Бог, повторю, судил иначе… Я уже мечтал о возвращении на родину, когда внезапно получил известие о смерти деда, а вслед затем – и матери. Я остался один на свете, и у меня не было бы цели в жизни, не будь той, любовь к которой будет жить во мне, пока я существую на земле.

– Кто же она? – взволнованно спросил мистер Амори.

– Эта девушка – круглая сирота, – ответил Вилли, – без средств, и не такая уж красивая, но с таким благородным характером и такой чистой душой, что любая красота меркнет перед ней.

Мистер Амори слушал внимательно, не проронив ни слова.

Вилли продолжал:

– В том же доме, где жила моя мать, снимал комнату старик-фонарщик. Он жил бедно, но был человек в высшей степени добрый. Однажды вечером, вернувшись домой с работы, он привел с собой маленькую девочку, которую подобрал на улице: злая женщина, у которой та жила, выкинула ее из дома в темную морозную ночь. Девочка была больной и слабой. Впрочем, благодаря уходу и заботам дяди Трумана и моей матери она поправилась. Правда, ее упрямство, ее вспыльчивый, необузданный характер приносили множество неприятностей.

Очутившись в другой среде, окруженная любовью и лаской, девочка буквально переродилась.

Вначале я полюбил ее просто из жалости, но по мере того как она развивалась, мы сблизились как товарищи: вместе учились, вместе делили радость и горе. Если раньше я был только участником ее игр и учения, то потом нашел в ней разумную советницу.

А как она любила своего приемного отца! Когда старика разбил паралич, как она ухаживала за ним! Своей заботой, ежеминутным уходом она, сама еще ребенок, отплатила ему за все его хлопоты с ней в раннем детстве. Зайдешь, бывало, вечером в их комнату – справиться, не нужно ли чего, и увидишь, как она, бедняжка, сидит у постели старика, держит его за руку и ласково говорит что-то, а если ему не спится – читает Библию.

Но, несмотря на ее заботы, старый дядя Труман умер. Это было незадолго до моего отъезда в Индию. Я старался утешить и развлечь нашу маленькую Герти. Она должна была перейти жить к одной даме, которая принимала в ней участие еще при жизни дяди Трумана. Перед отъездом я поручил Герти беречь мать и деда, и она свято исполнила мою просьбу.

Она не остановилась даже перед размолвкой с мистером Грэмом – отцом ее воспитательницы – и переселилась к моей матери, когда та заболела, чтобы всецело посвятить себя уходу за ней и за стариком.

Ребенком я любил ее как сестру; теперь меня влечет к ней другое чувство, которое не уйдет никогда.

Мистер Амори терпеливо выслушал до конца.

– Конечно, – сказал он, – ваша привязанность к ней делает вам честь. Положим, не всякая пошла бы на это, но молодому человеку, начинающему свою карьеру, нельзя так увлекаться и связывать себя с девушкой, не обладающей ни богатством, ни красотой, только из-за того, что она близка вам по воспоминаниям, как подруга детства. Разве вы уже обещали жениться на ней?

– Об этом еще не было речи, – ответил Вилли.

– Ну, так послушайте меня. Не поступайте опрометчиво. Ведь вы шесть лет ее не видели. Кто знает, какие перемены могли произойти в ней за это время. Подумайте, какова будет роль этой бедной сиротки, этой учительницы среди бездушного большого света…

– Я вам не говорил, что она была учительницей! – быстро перебил его Вилли. – Откуда вы это знаете?

Мистер Амори понял, что невольно выдал себя, но не подал виду и спокойно ответил:

– Говоря по правде, мистер Салливан, я видел эту девушку со стариком доктором.

– С доктором Джереми?

– Да. Как-то я встретил доктора Джереми, и с ним была Гертруда Флинт. Он мне рассказал о ней кое-что; все это рекомендует ее с самой лучшей стороны. Впрочем, я ведь предостерегаю вас от неравного брака не по отношению именно к ней, а вообще…

Вилли внимательно следил за выражением лица собеседника и ждал, что он скажет дальше. Мистер Амори продолжал:

– Да, так вот, эта Герти, как я и говорил, будет для вас большой обузой: она не создана для большого света. Я руководствуюсь простым здравым смыслом, советуя вам хорошенько все взвесить и обдумать, прежде чем решиться на такой важный шаг, от которого будет зависеть счастье вас обоих.

– Я верю, сэр, – ответил Вилли, – что все доводы, которые вы привели, весьма разумны. Я ценю вашу искренность и очень благодарен вам за доброе отношение. Но я докажу вам, что действую отнюдь не опрометчиво. Не скрою, мое желание разбогатеть было не лишено честолюбия: я знал, что богатство даст мне доступ в высший круг общества. Благодаря мистеру Клинтону я попал в этот круг раньше, чем ожидал. Когда весной мы приехали в Париж, моя близость к его семье и его дружеское расположение сразу открыли мне все двери. Его здоровье не позволяло ему участвовать в развлечениях дочери; поэтому мне приходилось сопровождать мисс Клинтон, которая страстно любит светскую жизнь. Я был опьянен. Все льстило моему тщеславию. Оглядываясь назад, я часто удивляюсь, как я мог устоять против тех искушений, которые подстерегали меня со всех сторон. Должно быть, воспоминание о матери сдерживало меня и не давало пропасть. Чем ближе я узнавал жизнь и нравы большого света, тем яснее понимал многое, чего сперва просто не замечал. Меня поражали его суетность и пустота. Я видел, что под внешним лоском, под утонченной вежливостью нередко кроется невежество, безнравственность и лицемерие.

– Вы очень проницательны, – заметил мистер Амори, – и для меня удивительны такие взгляды у молодого человека. Надо много наблюдать, многое испытать в жизни, чтобы прийти к таким заключениям.

– Да, разумеется, это явилось не вдруг, – согласился Вилли. – Я начал замечать ложный блеск этого круга только тогда, когда рассеялся туман, застилавший мне глаза. Кто знает, может быть, несмотря на воспоминание о той, которая неизменно жила в моем сердце, я увлекся бы какой-нибудь из прелестных девушек, с которыми приходилось сталкиваться в свете. Но из всех женщин, которых я знал более или менее близко, ни одна не могла сравниться с ней. Ее ум, самоотверженная, любящая натура – все это де лает ее способной дать счастье тому, с кем она свяжет свою жизнь. Вы ошибаетесь, полагая, что Гертруда может оказаться помехой для того, кто изберет ее подругой жизни. Вы говорите, что у нее нет средств, что она бедна, – пусть так. Но у нее золотое сердце!

Вы так красноречиво распространяетесь о женской красоте. Не знаю, какова теперь Гертруда. Когда я уехал, она была ребенком. Говорили, что со временем она станет недурна. Но я совершенно не обращал на ее внешность внимания! Я любил эту милую рожицу, большие глаза, светившиеся умом, подвижные черты. Конечно, за шесть лет она, наверное, сильно изменилась; но я надеюсь, что время не унесло того, что я больше всего ценю в ней. Моя любовь относится к ее внутренним качествам, каких я не встречал больше ни в ком. Я ищу домашней семейной жизни, тихой и счастливой. Жизни с подругой, которая будет мне по душе, которая станет мне помощницей, с которой мы пойдем рука об руку навстречу любым невзгодам, поддерживая друг друга нравственно и сливаясь друг с другом душой.

– А та, которую вы так любите, вы в ней уверены?.. – с трудом вымолвил мистер Амори и остановился на полуслове.

– Нет, – серьезно ответил Вилли. – Я не уверен, что мои надежды сбудутся. Ведь вполне может быть, что Гертруда и думать забыла обо мне… Мне будет тяжело это пережить. Но любить ее я не перестану!.. С тех пор как я вернулся в Америку, я всей душой стремился увидеть ее. Пока мне это не удалось. Но завтра же я поспешу к ней!

Он протянул руку, которую мистер Амори горячо пожал; прощание было сердечнее, чем встреча.

– Прощайте, – сказал Филипп, – и поверьте, что я искренне желаю вам успеха.

«Странный человек! – думал Вилли, возвращаясь в свой отель. – Как он сердечно пожал мою руку, когда я уходил! Как он дружески простился со мной, несмотря на то, что встретились мы далеко не по-приятельски. К тому же я весь вечер настойчиво отвергал все его советы…»

Глава XLIV Возвращение

– Мисс Гертруда! – воскликнула миссис Прим, отворяя дверь. – Господи помилуй! Этого недоставало! Никак вы сами снимаете занавески у миссис Грэм. Охота вам, мисс Гертруда! Ведь они приедут не раньше, чем через две недели, и миссис Эллис успела бы все сделать сама!

– Да мне нечего делать, миссис Прим.

Гертруда подняла глаза на старую кухарку и приветливо прибавила:

– А ведь приятно снова очутиться у себя дома, не правда ли?

– Еще бы! – охотно согласилась миссис Прим. – И по правде сказать, я часто думаю, как славно было бы, если бы никого больше и не прибавилось…

Гертруда улыбнулась:

– Да, сейчас здесь так, как было раньше, давным-давно, когда я приехала сюда первый раз маленькой девочкой…

– Боже милостивый! Да вы и теперь еще ребенок! Ради Бога, мисс Гертруда, не думайте, что вы стареете. Надо считать себя молодой – и никогда не состаришься! Посмотрите, к примеру, на мисс Патти Пэтч…

– А я, кстати, как раз хотела спросить о ней, – сказала Гертруда, снова принимаясь за занавески. – Как она? Жива, здорова?

– И жива, и здорова, и умирать не собирается. Я и шла вам сказать: булочник просил передать, что мисс Патти хочет как можно скорее вас увидеть. Но, по-моему, мисс Гертруда, спешить нечего, успеется. Вам нужно еще немного отдохнуть, а то вы не слишком хорошо выглядите.

– Она просит меня прийти? Бедная старушка! Непременно пойду после обеда; вы не беспокойтесь, миссис Прим, я совершенно здорова.

Сомнения и неизвестность так измучили Гертруду, что она обрадовалась случаю немного развлечься.

Мисс Патти сидела у камина, скрючившись от ревматических болей. Она от души обрадовалась Гертруде и закидала ее вопросами, особенно о жизни в Саратоге, о последних модах и общественных развлечениях.

– А как же, душечка, насчет жениха? Неужели никого не нашлось по душе? – спросила она, когда Гертруда терпеливо рассказала ей все, что интересовало пожилую даму. – А право же, жаль! Не потому, конечно, что уходит время, – вы еще так молоды, – но как приятно делить жизнь с человеком, которого любишь! Да, а так ведь – сколько приходится переносить неприятностей! Я не задумываясь улетела бы куда-нибудь, только чтобы быть подальше от моих родственников. Я уже думала, что отделалась от них навсегда, но в этом году они открыли мое убежище.

– Я не знала, что у вас есть родственники; но, похоже, чувства у них далеко не родственные.

– О! – воскликнула мисс Пэтч. – Я благодарю судьбу, что они не носят мое имя: они недостойны его, так они низки и грубы! Их три брата, и один хуже другого. Старший приходит ко мне, чтобы запугать меня; держит себя высокомерно и называет меня «тетушкой», по-видимому, заявляя таким образом о своем родстве. Он воображает себя моим наследником! Двое других просто босяки! И Бог с ними! Пусть и остаются кем были! Вы меня понимаете, мисс Гертруда, вы девушка умная, и я хочу просить вас оказать мне услугу, о которой прежде и не думала. Я звала вас, чтобы написать завещание.

Голос старушки дрожал, она, казалось, была так растрогана, что Гертруде стало ее жалко. Она сказала, что готова исполнить ее желание.

К величайшему удивлению Гертруды, мисс Патти прекрасно знала форму завещания и сама продиктовала его Гертруде. Затем оно было должным образом засвидетельствовано и запечатано. Своим наследником мисс Пэтч назначила Вильяма Салливана.

К чести Вилли следует сказать, что он впоследствии не пожелал воспользоваться довольно значительным капиталом мисс Патти, а распределил его между ее беднейшими родственниками.

Гертруда провозилась часа два, пока закончила завещание и смогла отправиться домой. Небо было покрыто тучами, шел мелкий дождь; впрочем, идти было не так уж далеко, и ее лишь слегка намочило. Но это не укрылось от Эмилии.

– Твое платье промокло, душа моя, – сказала она. – Пойди в гостиную и обсушись у камина. Я спущусь только к чаю. А отец там, и будет тебе очень рад – он с самого обеда сидит в одиночестве.

Мистер Грэм расположился у ярко горевшего камина; он что-то читал, иногда задремывая. Гертруда села было рядом с ним на низком табурете, но пламя камина было слишком горячо, и она перешла на диван в другом конце комнаты.

Не успела она сесть, как позвонили.

Вошел Вилли.

Гертруда встала; она дрожала так, что не могла сделать ни шагу. Вилли подошел, внимательно посмотрел на Гертруду, поклонился и после минутного колебания спросил:

– Мисс Флинт… здесь?

Щеки Гертруды вспыхнули; она не смогла произнести ни слова.

Но краска ее выдала. Вилли узнал свою подругу.

– Герти! Неужели это ты?.. – воскликнул он, ласково взяв ее за руку.

Неподдельная радость, с которой он произнес эти слова, сразу успокоила ее. Перед ней был Вилли, прежний Вилли, ее друг, товарищ ее детских игр, и она нашла в себе силы прошептать:

– О, Вилли, наконец-то ты вернулся! Как я рада тебя видеть!

Их голоса разбудили мистера Грэма; он обернулся и встал.

Вилли оставил руку девушки и подошел к нему.

– Мистер Салливан, – сказала Гертруда, представляя его.

Поздоровавшись, все трое сели; но разговор не вязался: чувствовалась общая неловкость.

Оба не могли решить, с чего начать разговор, а присутствие мистера Грэма только осложняло дело. Наконец Вилли нашелся первым:

– Я едва узнал тебя, Гертруда, или, если честно, совсем не узнал.

– Ты тоже очень изменился, Вилли…

– Климат Индии сильно меняет людей, – ответил Вилли. – Но трудно представить, чтобы я изменился настолько, насколько изменилась ты. Ведь когда я уезжал, ты была еще совсем ребенком.

– Когда ты уехал из Калькутты? – спросила она.

– В конце февраля. Весну я провел в Париже.

– Ты не писал мне об этом, – дрогнувшим голосом заметила Гертруда.

– Я со дня на день собирался уезжать оттуда и хотел сделать тебе сюрприз.

Она почувствовала, что не сумела достаточно ясно выразить свое удивление, и поспешила добавить:

– Я беспокоилась и сердилась. Но я очень рада, что наконец вижу тебя, Вилли!

– Ну, думаю, не так, как я, – сказал он, понизив голос. – Чем больше я гляжу на тебя, тем больше вижу свою прежнюю Герти. И начинаю думать, что мне следовало предупредить тебя о своем приезде.

– Нет, – улыбнувшись, возразила Гертруда, – я люблю сюрпризы. Разве ты забыл?

Манеры Вилли совершенно не изменились, он говорил так же ласково и сердечно, как прежде.

Как раз в эту минуту птички в клетке, подвешенной к окну, возле которого сидел Вилли, принялись чирикать. Он взглянул вверх.

– Это твои птички, – сказала Гертруда.

– Все живы и здоровы?

– Все.

– Ты, значит, хорошо их берегла. Они нежные и редко выживают.

– Я их очень люблю…

– Как здоровье мисс Грэм? – спросил Вилли.

Гертруда ответила, что Эмилия еще не оправилась от потрясения, вызванного недавней катастрофой.

Зашла речь о крушении; Гертруда умолчала о том, что была в числе пассажиров погибшего судна. Вилли строго осудил беспорядки в пароходстве и преступную небрежность капитанов, которая привела к таким трагическим последствиям. У него тоже были знакомые на этом пароходе, но он не знал, что и мисс Грэм была там. Разговор становился все более непринужденным.

Речь шла о жизни в Калькутте, о парижских новостях, о педагогической деятельности Гертруды, но о том, что лежало на сердце у обоих, не было сказано ни слова.

Присутствие мистера Грэма мешало им говорить вполне откровенно.

Вошел лакей и доложил, что чай подан. Мистер Грэм встал с места; поднялся и Вилли. Мистер Грэм холодно пригласил его остаться; Гертруда тоже попросила не уходить, но Вилли решительно отказался, и она поняла, что его задел холодный прием мистера Грэма.

Старик вообще не любил молодежь; кроме того, он не забыл, что Гертруда покинула их из-за семьи Вилли, и это воспоминание не могло не сказаться на его отношении к гостю.

Гертруда проводила своего друга до дверей. Дождь прошел, но гудел сильный ветер, и становилось холодно. Вилли, взяв руки девушки, взглянул на нее, как будто хотел что-то сказать, но, увидев, что она избегает его взгляда, грустно пробормотал:

– До свидания, – и, пообещав приехать завтра, быстро вышел.

А Гертруда смотрела ему вслед, пока стук колес экипажа не дал ей знать, что он уехал. Тогда она убежала в свою комнату.

Ей хотелось побыть одной…

Как ни храбро она выдержала первое свидание, которого так ждала и так боялась, Гертруда чувствовала, что самое трудное еще впереди, и мужество готово было ее покинуть. Если бы Вилли сильно изменился, она могла бы разлюбить его. Но он вернулся таким, каким был: та же прямота, то же благородство, та же приветливость. Это тот Вилли, которого она знала и любила. Он ничего не забыл, вплоть до мельчайших подробностей их далекого детства.

Кто-то тихо постучал в дверь.

Думая, что ее пришли звать к чаю, она, не вставая с постели, сказала:

– Бригита, это ты? Я не хочу ужинать.

– Я не затем, барышня, я принесла вам письмо.

Гертруда одним прыжком вскочила с кровати и открыла дверь.

– Какой-то мальчик дал мне его и удрал, – сказала Бригита, передавая ей пакет.

Гертруда распечатала конверт, вынула несколько густо исписанных листков и начала жадно читать.

Глава XLV Жизнь отца

Вот содержание письма.

«Моя милая дочь, мое милое, дорогое дитя!

Моя дочь, моя добрая, нежная дочь!

Теперь, когда твои собственные слова успокоили меня относительно самого главного, а именно, что мое имя не было запятнано в твоих глазах и ты не осудила отца, я поведаю тебе историю моей жизни и докажу, что ты моя дочь, и ты поверишь мне, полюбишь и, может быть, не откажешь мне в доверии, которого меня несправедливо лишили.

Я не скрою ничего, как это ни тяжело для меня.

Мистер Грэм – мой отчим. Связанный таким образом с теми, кто так дорог тебе, я все же несу их проклятие, потому что не только моя рука (о, не презирай меня, Гертруда!) погрузила в вечный мрак несчастную Эмилию, но помимо этого ужасного несчастья я был еще обвинен и в бесчестном поступке. Живя под тяжестью этого проклятия, безнадежно осужденный, я все же невиновен. Ты поймешь это, если поверишь моему рассказу.

Природа наделила меня строптивым характером, а воспитание только усугубило его. Я был кумиром моей слабохарактерной матери; за ее любовь я вечно благословляю ее память, но у нее не было воли обуздать и подчинить себе своевольный и неуравновешенный характер сына. Я не был ни злым, ни испорченным, и хотя и дома, и среди товарищей я любил главенствовать, у меня было много друзей. Моя мать вновь вышла замуж, и вскоре я с горечью почувствовал, в какие цепи собирается заковать меня мистер Грэм, ее муж. Если бы он обращался со мной ласково, по-человечески, если бы он старался завоевать мою любовь (а это было совсем не трудно, потому что по своей горячности я был склонен и к сильной привязанности, и к глубокой благодарности), он мог бы оказать огромное влияние на мой неустановившийся характер.

Но он обращался со мной сдержанно и холодно. Он с пренебрежением оттолкнул мои лучшие побуждения, когда по настоянию матери я назвал его отцом. Но, отвергнув это звание, он пользовался его преимуществами, оскорбляя меня этим на каждом шагу и настраивая против себя.

Два факта усиливали мою неприязнь к отчиму: я знал, что всецело материально завишу от его милости, а ненависть ко мне мистера Грэма, оказывается, объяснялась старинной враждой его с моим отцом.

Но как ни сильна была борьба в моем сердце, власть мистера Грэма оказалась сильнее; я был еще ребенком, к тому же я не мог оставаться глухим к мольбам матери, которая умоляла меня из любви к ней покориться. Редко, только в случаях особенной несправедливости, я бунтовал открыто. Так проходили годы. И хотя моя любовь к мистеру Грэму не увеличивалась, но привычка, интерес к наукам и приобретенное умение владеть собой постепенно сделали мою жизнь более или менее сносной.

К тому же моя привязанность к Эмилии и ее отношение ко мне вознаграждали меня за все неприятности. Я любил ее не потому, что она была всегда моей заступницей пред отцом, и не потому, что она подчинялась моим желаниям и во всем помогала мне, но потому, что наши характеры были как будто созданы один для другого; чем старше мы становились, тем теснее была наша дружба, и только варварская рука могла разорвать ее.

Умерла мать. Против своего желания я служил тогда в торговом доме мистера Грэма и продолжал жить в его семье. Но вдруг и без всякой видимой причины мистер Грэм повел себя со мной так жестоко, что моя гордость восстала; нравственные пытки, которым он подвергал меня, доводили меня до бешенства. Он хотел отнять у меня единственное утешение – Эмилию. Не буду рассказывать здесь ни о его побуждениях, ни о тех средствах, которые он употреблял; скажу только, что все это превратило мою антипатию к нему в сильнейшую ненависть, а мое безотчетное неповиновение – в открытую и решительную борьбу.

Вместо того чтобы подчиниться этой тирании, я все время изыскивал способы видеться с Эмилией и пользовался любым случаем, чтобы даже в присутствии отца говорить ей о своем желании никогда не расставаться с ней.

Эмилия заболела, и целых шесть недель я не видел ее. Как только она поправилась, я стал искать возможность повидаться с ней и, наконец, такой случай представился. Мы около часа сидели и разговаривали в библиотеке, когда вошел мистер Грэм – с таким лицом, какого я никогда не забуду. Мне казалось, что я подготовлен к любым последствиям его появления, но то, что случилось, было для меня полной неожиданностью.

Я думал, что он обвинит меня в неподчинении его воле, которую он неоднократно выражал, и открыто выразит свое желание воздвигнуть барьер между Эмилией и мной, и готов был ему возражать. Но, накинувшись на меня с градом самых грубых обвинений, он, среди прочего, посмел обвинить меня в мошенничестве – в подделке подписи.

До этого я был только сильно раздражен, но теперь, охваченный бешенством, я поднял руку, и не знаю, что я мог сделать, если бы душераздирающий крик Эмилии не отрезвил меня. Я обернулся и увидел, что она без чувств лежит на диване.

Забыв все и только осознав, в какое состояние повергла ее эта сцена, я бросился к ней на помощь; рядом стоял столик, а на нем было несколько склянок. Я схватил то, что мне показалось просто освежающим, и в волнении пролил содержимое на лицо Эмилии. Не знаю, что это была за жидкость и для чего ее использовала миссис Эллис, но действие ее было моментальным. Я совершил непоправимое!

Эмилия как безумная заметалась по комнате и, наконец, забилась в угол. Я бежал за ней, испытывая не менее ужасную муку; но она отталкивала меня с дикими криками. Мистер Грэм, на время парализованный этой сценой, с бешенством накинулся на меня. Вместо того чтобы помочь мне поднять бедную Эмилию и хоть немного сжалиться надо мной, он возобновил поток своих оскорблений и стал обвинять меня в убийстве дочери. Он выгнал меня из дома со словами, которые и теперь еще звучат в моих ушах. Убитый горем, я не мог и не хотел противиться этому изгнанию.

Какую ужасную ночь я провел! Как мне передать свои страдания? Я шел куда-то с пылающей головой, в каком-то полубреду, тщетно стараясь собрать свои мысли. Но когда начало светать, я понял необходимость принять какое-то решение и составить план на будущее.

Все, что было у меня, – деньги, одежда и несколько ценных вещей, память о матери, – все осталось в моей комнате. Я решил еще хоть раз вернуться туда и пусть даже ценой самой страшной ярости мистера Грэма получить хоть какие-нибудь сведения об Эмилии. Но уже около дома я почувствовал, что не смею войти. Мистер Грэм, исчерпав все словесные оскорбления, пригрозил употребить силу, если я когда-нибудь перешагну порог его дома. Мне не хотелось драться с человеком, который и без того был жестоко наказан. Я решил никогда не попадаться ему на глаза. Но мне надо было увидеть Эмилию или хотя бы узнать, в каком она состоянии. Для этого надо было дождаться ночи.

Целый день я слонялся без всякой цели, со жгучей тоской в груди, даже не думая о пище. Часы казались мне бесконечными, и этот день был равен целому году страданий.

Наконец настала ночь, черная, туманная. Густая мгла окутывала весь город, и только подойдя совсем близко, я увидел дом мистера Грэма. Заметив карету доктора, я понял, что мистер Грэм дома, и не вошел.

Сквозь стекла входной двери я видел, как миссис Эллис несколько раз поднималась и спускалась по лестнице. Скоро показался доктор Джереми; он медленно шел в сопровождении мистера Грэма. Доктор собирался выйти, но его задержал мой отчим; судя по сильнейшей тревоге, которую выражало его лицо, он расспрашивал о здоровье дочери. Доктор стоял спиной ко мне, и его ответ я мог только угадать по лицу собеседника. Мистер Грэм, и так усталый и растерянный, с каждым словом доктора становился все более печальным и подавленным.

Этого было для меня достаточно, чтобы понять, что несчастье непоправимо. И я чувствовал, что главный виновник – я, и несчастный отец не мог проклинать меня больше, чем я сам проклинал себя. Но я не мог забыть и тех его слов, которые довели меня до такого состояния, что сам не знал, что делаю.

После отъезда доктора отчим вышел из дому. Когда при свете фонаря я увидел, что выражение горя на лице его уступило место обычному – спокойному и высокомерному, и понял, что он не ощущает такого раскаяния, какое грызло меня, я перестал жалеть его.

Когда мистер Грэм свернул за угол, я подкрался к дому, открыл дверь и вошел. Было тихо. В нижних комнатах не было никого. Я бесшумно поднялся по лестнице и проник в маленькую комнатку в конце коридора, смежную с комнатой Эмилии. Я долго простоял там; ниоткуда не доносилось ни звука. Наконец, боясь, что вернется мистер Грэм, я решил пройти в свою комнату на втором этаже, взять свои вещи, потом спуститься в кухню и справиться у миссис Прим об Эмилии. Это была милейшая женщина, и я был уверен, что она не прогонит меня.

Первая часть моего плана была выполнена, и я спускался по черной лестнице к миссис Прим, когда неожиданно встретил миссис Эллис; она шла из кухни с чашкой в руке. Эта женщина всего несколько недель жила в доме; мистер Грэм нанял ее, чтобы шпионить за мной, и я не выносил ее. Она прекрасно знала все подробности происшествия и была свидетельницей моего изгнания. Увидев меня, она вскрикнула, выронила чашку и хотела бежать, как от дикого зверя.

Я преградил ей путь и заставил остановиться и выслушать меня. Но я не успел сказать ни слова.

– Вы хотите выжечь мне глаза, как ей, злодей? – закричала она.

– Где Эмилия? Пустите меня к ней.

– К ней? Негодяй! Нет, вы и так достаточно заставили ее страдать. Пожалейте ее и оставьте в покое!

– Что вы хотите сказать? – воскликнул я, схватив ее за руку и тряхнув изо всех сил, потому что ее слова жгли мое сердце, как раскаленное железо.

– Я хочу сказать, что Эмилия никого больше не увидит, а если бы и увидела, так вы были бы последним, кого ей хотелось бы видеть.

– Значит, она ненавидит меня?

– Ненавидит ли она вас? О да!.. И даже больше: она не может найти слов для выражения своей ненависти! В минуты страданий она говорит: «Жестокий! Злой!» Она дрожит при звуке вашего имени, и его запрещено произносить при ней.

Больше я не стал слушать и убежал. Этот момент решил мою участь. Гром грянул и раздавил меня. Надежда, счастье, удача, доброе имя – все потеряно… Оставался последний луч во мраке – Эмилия, единственная, в кого я верил. С этой утратой уходила моя молодость, моя вера, моя жизнь. Я был ничто на этой земле; теперь мне было безразлично, куда идти и что со мной станет…

С тех пор я стал другим человеком. До того дня моей мечтой было стать благодетелем людей; теперь я видел в них врагов, с которыми надо неустанно сражаться.

Не знаю, каким путем я шел из дома мистера Грэма. Я не помню ни одной улицы, хотя все они были мне знакомы.

Один раз сознание вернулось ко мне, и я понял, что оказался на набережной; помню, что я ощущал непреодолимое желание одним прыжком найти забвение в темных водах реки.

Простая случайность помешала мне.

Мое внимание привлек плеск весел; я увидел лодочку, которая причалила к тому месту, где я стоял; на набережной послышались торопливые шаги и, обернувшись, я увидел при свете луны здоровенного моряка; он нес под мышкой свою морскую куртку, а в руках – потрепанный саквояж. У него было добродушное лицо, и, проходя мимо, он дружески похлопал меня по плечу и весело воскликнул: «Ну что, а не поехать ли и тебе с нами?»

Сам не знаю, как это вышло, но я согласился. Он пристально посмотрел мне в лицо, окинул взглядом мой костюм и, ни о чем не расспрашивая, – ни о том, кто я такой и есть ли у меня средства заплатить за проезд, со смехом крикнул: «Тогда милости просим в лодку!»

Очевидно, он думал, что я шучу. Но я прыгнул в лодку и через несколько минут очутился на небольшом корабле. Мне было решительно все равно, куда он идет. Через два дня я узнал, что мы шли в Рио-де-Жанейро.

На пароходе была еще одна пассажирка, Люси Грэй, дочь капитана. В первые дни я почти не замечал ее и, может быть, до конца пути не обратил бы внимания на этого полуребенка, если бы мое странное поведение не побудило ее действовать так, что я сначала удивился, а потом заинтересовался. Мой беспокойный вид, постоянно тревожное состояние духа, отвращение к пище, безразличное отношение ко всему происходящему вокруг крайне изумили ее и возбудили в ней сострадание. Вначале она решила, что я ненормальный, и держала себя со мной соответственно. Она садилась напротив и целый час могла рассматривать мое лицо, даже не подозревая, что я тоже глядел на нее, а потом уходила с глубоким вздохом. Иногда она приносила мне что-нибудь вкусное и просила съесть; тронутый ее вниманием, я охотнее принимал пищу из ее рук. Кончилось тем, что она стала заботиться обо мне. Но когда я стал спокойнее, когда волнение перешло в меланхолию, которая все же была не так ужасна, как лихорадочное возбуждение первых дней, она стала сдержаннее. А когда я наконец овладел собой и смог принимать участие в общей жизни, Люси начала держаться от меня подальше, и для того чтобы сказать ей что-нибудь, я должен был ее искать. Она явно избегала меня.

Как-то дурная погода загнала меня в каюту, где Люси обычно сидела и читала. Мы часто бывали там вместе, тем более что капитан Грэй (тот самый моряк, который пригласил меня), был этим доволен. Этот добряк не меньше дочери огорчался, глядя на меня, и думал, что эти беседы разгонят мою грусть.

Робость Люси понемногу исчезла, и постепенно я перестал быть для нее чужим. Мы разговаривали, или, вернее, она говорила со мной свободно; несмотря на ее любопытство, я упорно молчал о себе. Но она все же делала попытки развлечь меня и с наивной откровенностью рассказала мне почти все о своей жизни. Иногда я слушал ее внимательно, но случалось, что, погруженный в горестные воспоминания, я забывал о ее присутствии.

До четырнадцати лет она жила с матерью в маленьком домике на мысе Код. Их семейный очаг лишь изредка оживлялся присутствием отца. Когда он приезжал, они отправлялись в соседний город, где стоял его пароход, и там проводили несколько недель беззаботного счастья; потом возвращались домой, опечаленные отъездом веселого капитана, и начинали считать месяцы и недели до его возвращения.

Люси рассказала мне о смерти своей матери, о горе, которое она пережила, и о том, как плакал отец, когда вернулся из плавания. С тех пор она постоянно жила на пароходе, и в бурю, когда капитан стоял на посту, а она оставалась одна в каюте и слушала завывание ветра и перекаты сердитых волн, девочка чувствовала себя несчастной и одинокой.

Слезы стояли у нее в глазах, когда она говорила об этом, и я с сочувствием смотрел на нее, как на сестру, посланную судьбой.

Однако я стал таким нелюдимым, что шутки капитана и веселый, музыкальный смех его дочери задевали меня как личное оскорбление. Но и она тоже вдруг становилась серьезной и даже печальной, когда видела скорбь на моем лице.

Дитя мое, я должен описать тебе множество событий за долгие годы. Поэтому мне придется только кратко излагать факты. И я не стану описывать ужасную бурю, длившуюся два дня и одну ночь, во время которой бедная Люси почти обезумела от страха. Но я, равнодушный к опасностям и к бушующей стихии, в свою очередь имел возможность ободрять и поддерживать ее. Этот случай, как и многие другие за наше долгое путешествие, внушил ей большое доверие ко мне, но впоследствии это стоило мне тяжелых испытаний…»

Глава XLVI Мать Гертруды

«Капитан Грей умер. Оставалась неделя пути до места назначения, когда он тяжело заболел; за три дня до того, как мы бросили якорь в Рио-де-Жанейро, добрый моряк скончался. Мы вместе с Люси ухаживали за больным. Я закрыл глаза покойному и унес его бесчувственную дочь на другой конец парохода. Мои дружеские слова привели ее в себя, но когда она осознала свое одиночество, то впала в еще более тяжелое состояние. Капитан Грей не оставил никаких распоряжений относительно дочери, да это было и не нужно, как показало состояние его дел. Бедная Люси не напрасно предавалась отчаянию. Она осталась без родных, без денег и приближалась к чужому берегу, где сироте не было приюта. Мы похоронили ее отца в волнах; исполнив эту печальную обязанность, я подошел к Люси с целью попытаться объяснить ей ее положение и поговорить о будущем. Мы приближались к порту, и через несколько часов должны были покинуть пароход. Она слушала меня, но ничего не отвечала.

Тогда я сказал, что должен покинуть ее, и спросил, что она собирается делать. Вместо ответа Люси зарыдала. Я утешал ее как мог.

Прерывающимся голосом она стала молить меня о жалости. С детской простотой она просила не покидать ее; говорила, что она одна на свете, что на берегу она окажется среди чужих людей, умоляла не дать ей пропасть в одиночестве.

Что делать? Жизнь моя не имела цели. Оба мы были сиротами и оба несчастны. Я нашел человека, которому моя жизнь может быть полезной. И хотя я мог спасти ее только от нужды, но это было лучше, чем то, что могло ожидать ее без меня.

Единственным свидетелем нашей свадьбы, которая состоялась через несколько часов после нашего разговора, был старый, закаленный в бурях матрос, знавший и любивший Люси с детства. Имя его, быть может, тебе знакомо: его звали Бен Грант. Но его преданность Люси и погубила ее, как ты узнаешь позже.

С большим трудом я нашел работу у человека, который неожиданно оказался старинным другом моего отца. Он согласился взять меня к себе в контору; иногда он посылал меня в другие города. Служба была постоянная и выгодная; мы перестали нуждаться.

Доброта и веселый нрав даже в нужде не покидали Люси. Она была как цветок, выросший на могиле моих надежд. Но он был рано отнят у меня…

Через два месяца после твоего рождения, дитя мое, и еще раньше, чем ты научилась узнавать отца, я был послан в один из отдаленных от Рио городов. Я аккуратно писал, но мне кажется, что ни одно мое письмо не было получено. Дела забросили меня еще дальше. Спустя месяц я заболел свирепствовавшей в той местности желтой лихорадкой и несколько недель провел между жизнью и смертью. Но страдания мои были ничто в сравнении с тем беспокойством, которое я испытывал, думая о Люси и о тебе. Я рисовал себе всевозможные ужасы, но ни один из них не был ужаснее действительности, которая ожидала меня, когда после болезни я отправился в Рио – без денег, изнуренный, едва прикрытый лохмотьями. Я пришел в свой дом. Он был пуст. Мне посоветовали уехать из этой местности, так как эпидемия той самой болезни, которой переболел я, почти опустошила всю округу. О жене и ребенке никто ничего не мог мне сказать. Я побежал в то ужасное место, где складывали трупы неизвестных, но среди этих полуразложившихся останков я не смог узнать любимых лиц. Целыми неделями скитался я по городу в надежде, что кто-нибудь скажет мне, где Люси, но ни одна живая душа не слышала, что с ней сталось. Я ходил по улицам и по набережной, разыскивая Бена Гранта, которому я поручил тебя с матерью, когда уезжал, но и о нем никто ничего не знал.

Первой моей мыслью было то, что Люси, так долго не получая известий, справится обо мне у хозяина, и, найдя свою квартиру пустой, я прежде всего отправился к нему. Но он тоже пал жертвой эпидемии. Контора была закрыта, дело ликвидировано. Я продолжал свои поиски до тех пор, пока не угасла последняя надежда. Убедившись наконец, что рок продолжает преследовать меня, я сел на пароход и покинул страну, о которой остались такие ужасные воспоминания.

С этих пор начались мои скитания – без конца и без отдыха, и в них прошла вся последующая жизнь. Я объехал, считай, весь свет. Пустыня мне так же хорошо знакома, как и любой город; я знаю дикаря так же, как и цивилизованного человека, и из всего виденного заключил только одно: что мира нет нигде.

Один раз я посетил места своего детства. Неузнанный, незамеченный, я увидел лицо Эмилии, довольное и счастливое, несмотря на слепоту. У камина сидела юная девушка с книгой в руке. Я не понял тогда, что влекло меня к ней и почему мне было так приятно смотреть на нее. Не знаю, быть может, безумное желание войти, назвать себя, умолять Эмилию простить меня, услышать от нее слово прощения и взяло бы верх над страхом, но в это время вошел мистер Грэм, холодный и надменный, как всегда. С минуту я смотрел на него, потом скрылся и на следующий день уехал очень далеко.

Много раз мне хорошо удавались различные предприятия; это приносило мне временную независимость, и я мог предпринимать дорогие путешествия. Но я никогда не старался разбогатеть. Да и что мне было делать с деньгами? Однако случай принес мне богатство, которого я не искал.

Проведя целый год в прериях Запада с приключениями, которые показались бы тебе невероятными, я продолжал свой путь по этим землям – исключительно с целью удовлетворить свою потребность в скитаниях. В конце концов я очутился в краях, которые называли обетованной страной, но которые для многих эмигрантов стали страной обмана и разорения. А я, не искавший золота, был осыпан им. Я одним из первых открыл россыпи. На все заработанные деньги я купил обширный участок земли, не предполагая, что это пустое поле вскоре превратится в богатый город.

Однако это случилось, и я без труда приобрел огромное богатство.

Это было еще не все. Счастливый случай помог мне открыть такую жемчужину, в сравнении с которой ничто и вся Калифорния, и другие золотые россыпи.

Настал голод, за ним болезни и мор. Люди падали на дорогах, те люди, которые, стремясь собрать обильную жатву, не находили и колоса.

Несмотря на неприязнь, которую возбуждали во мне эти люди, я не мог не помогать тем, кто встречался на моем пути, и был за это вознагражден.

Как-то к моей палатке подполз несчастный – в лохмотьях, чуть живой, и умирающим голосом попросил подаяния. Я взял его в мое тесное жилище и постарался помочь ему. Он страдал от голода больше, чем от болезни, и, удовлетворив голод, стал очень грубо относиться ко мне и к моему гостеприимству. Через несколько дней он окреп. Желая отделаться от него, так как он стал казаться мне подозрительным, я предложил ему оставить меня и дал денег, чтобы он мог добраться до ближайших копей и устроиться там на работу. Но ему это не понравилось; он попросил позволения остаться до следующего утра – под предлогом, что скоро ночь, а у него нет крова.

Я, ничего не подозревая, не протестовал. В полночь (у меня чуткий сон) я проснулся и увидел, что мой жилец ограбил меня и собрался бежать. Мало того: когда я схватил его, он был готов убить меня. Но благодаря своей силе и ловкости я обезоружил его. Тогда он стал ползать у моих ног и молить о пощаде. Это его спасло: я позабыл о преступлении гостя и вернул ему свободу взамен этого сокровища.

По моему приказанию он вернул мне украденное золото. При этом из его карманов среди золотых монет к моим ногам упала драгоценность, которая была мне дороже похищенного золота.

Это было обыкновенное кольцо, некогда принадлежавшее моему отцу; до своего второго брака с мистером Грэмом моя мать носила его, потом отдала мне. Я всегда хранил его как самое дорогое наследство и в числе немногих других вещей унес из дома отчима. Я оставил его вместе с часами и другими ценностями Люси, когда уезжал из Рио, и оно теперь для меня было голосом из могилы. Я с волнением спросил своего пленника, где он взял кольцо, но вор упорно молчал. Только мое обещание освободить его от наказания, если расскажет, вырвало у него признание.

Человек этот был Стивен Грант, сын моего старого друга Бена. Он слышал от отца обо всех злоключениях твоей матери. Из его рассказа я понял, что честный, но недоверчивый Бен объяснял мое долгое отсутствие тем, что я решил покинуть семью. Бедное дитя, для которого мое прошлое было тайной, а многое в моем поведении необъяснимо, разделяло страхи и подозрения старого матроса. Она справлялась у моего хозяина, но тот, зная, что я заболел, не хотел огорчать ее и отвечал на ее вопросы так неопределенно, что подозрения Люси укрепились. Уезжать из дома она не хотела, все еще надеясь, что я вернусь, и жила там до тех пор, пока не начала свирепствовать ужасная эпидемия. К этому времени сила и бодрость изменили ей, и Бен, все больше и больше убеждаясь, что наивная Люси покинута, уговорил ее распродать все оставшееся имущество и бежать из зараженной местности, пока не поздно. И она уехала в Бостон на том судне, где Бен служил матросом.

Здесь, в Бостоне, в доме Нэнси Грант и закончилось печальное существование твоей матери. А ты, Гертруда, стала жить у жестокой женщины, которая с удовольствием прогнала бы тебя, если бы не боялась, что ее преступление обнаружится. Это была бессовестная кража, совершенная Нэнси и ее сыном у твоей матери. Нэнси воспользовалась краденым; часть драгоценностей сын продал и забрал деньги, а то, что ему понравилось, оставил себе.

Старое кольцо, которое теперь у меня, последовало бы за другими вещами, если бы не показалось ему слишком малоценным. Однако оно, хотя и временно, спасло вора от наказания. Я же не знал тогда, станет ли оно для меня ключом к счастью или самым ужасным проклятием. Я расспросил Стивена о тебе. У него не было больше причин скрывать правду, и он сказал, что ты жила у Трумана Флинта, а что было позже, не знает. Он знал только, что тебя приютил фонарщик…

Этого было достаточно. Я горел желанием найти свою дочь и поспешил возвратиться в Бостон. Мне нетрудно было напасть на след твоего благодетеля (хотя его уже давно не было в живых), потому что он пользовался очень хорошей репутацией. Я справился о его приемной дочери; девочку тоже не забыли в том квартале, где протекло ее детство.

Но, увы! В то время как я восхищенно слушал похвалы своей дочери, меня как гром поразили слова: “В настоящее время ее взяла на воспитание Эмилия Грэм, слепая барышня”.

Я направился в знакомую контору, и мне сказали, что вся семья Грэмов (и ты тоже) провела зиму в Париже, а теперь находится в Германии. Я сел на пароход и поехал в Ливерпуль, оттуда – в Баден-Баден.

При первом же случае я постарался познакомиться с миссис Грэм. Вскоре я узнал от нее, что вы с Эмилией остались в Бостоне и живете у доктора Джереми.

Я тотчас же уехал обратно и пришел к дому Джереми. Там с виду было пусто, и рабочий, который что-то чинил в доме, сказал, что хозяева уехали; он не мог сказать мне, куда именно, и предложил справиться у слуг. Я храбро позвонил. Ко мне вышла миссис Эллис, та самая женщина, которая двадцать лет назад сказала мне те ужасные слова, мой страшный приговор. Она спокойно выдержала мой испытующий взгляд, и я понял, что она не узнала меня.

Она сообщила мне, что Джереми уехали в Нью-Йорк и возвратятся не раньше, чем через две-три недели.

Ничто не могло быть благоприятнее этого обстоятельства. Я мог присоединиться к вам в путешествии и познакомиться в качестве случайного спутника.

Своей свободой действий я обязан слепоте Эмилии; я мог подходить к вам и даже бывать в вашем обществе. Эмилия не могла меня видеть, а доктор считал умершим. Но все же я боялся говорить в ее присутствии: она могла узнать мой голос. И только когда смерть смотрела нам в глаза, я не смог больше скрываться и заговорил.

Теперь ты должна понять, почему в течение этих недель я так внимательно прислушивался к твоим словам и оценивал твои действия; я старался по твоему лицу читать твои сокровенные мысли.

Особенно в тот день, когда я увидел тебя в горе, мне мучительно хотелось открыться тебе. Не раз я готов был потерять власть над собой, если бы не боялся Эмилии, великодушной ко всем, кроме меня. Я не мог примириться с мыслью, что после признания я из друга превращусь в ненавистного отца. Я предпочитал издали заботиться о своем ребенке.

Я молчал до того страшного часа, когда я невольно выдал свою тайну.

Сможешь ли ты полюбить меня, Гертруда? Я не хочу лишать тебя дома, где ты выросла, и не хочу отнимать у Эмилии ребенка, который ей дорог так же, как и мне. Единственное, чего ищет мое измученное сердце, – твоего обещания, что ты по крайней мере постараешься полюбить своего отца.

И я жду этого с тревогой и надеждой в старой беседке прямо напротив твоего окна».

Глава XLVII Примирение

Прочитав эту рукопись, Гертруда вскочила; листки рассыпались по полу. Через секунду ее уже не было в комнате. Она стремительно сбежала по лестнице, миновала переднюю и, прыгая через мокрые от росы грядки, помчалась в беседку, где ждал мистер Амори. Она кинулась ему на шею и, дав полную свободу долго сдерживаемым чувствам, разразилась слезами. Отец крепко прижал ее к своей груди и постарался успокоить:

– Ну, ну, дитя мое, перестань, ты пугаешь меня…

Гертруда подняла голову и улыбнулась сквозь слезы; изгнанник, долгие годы не видевший дружеской улыбки, почувствовал, как согревается его одинокое сердце.

– Ты полюбишь меня? – наконец произнес он прерывистым шепотом.

– Да я уже люблю вас! – горячо ответила Гертруда, снова обнимая и целуя отца.

При этих словах он опустил голову; по его лицу текли счастливые слезы.

Гертруда взяла его за руку; ее голос прозвучал твердо и решительно:

– Идем…

– Куда? – с удивлением спросил он.

– К Эмилии.

Он в ужасе отступил:

– Не могу…

– Но она ждет вас! Она плачет и молит Бога о том, чтобы вы вернулись.

– Эмилия? Да ты не знаешь, что говоришь, дитя мое…

– Нет-нет, отец, это вы ошибаетесь. Эмилия вовсе не ненавидит вас, и этого никогда не было. Идем! Она сама расскажет вам, из-за какой роковой ошибки вы оба так долго и сильно страдали. Она все эти годы думала, что вас нет в живых…

В большой гостиной, с ее старинной мебелью, было очень уютно. В камине горел огонь. Свечи слабо освещали комнату, и причудливые тени скользили по стенам и по потолку.

Эмилия сидела у огня; пламя ярко освещало ее лицо.

Она пребывала в глубокой задумчивости и только изредка, когда порыв ветра ударял в окно, поднимала голову, как будто прислушиваясь.

Вдруг лай собаки заставил ее вздрогнуть. Послышались шаги… Эмилия испуганно вскочила; когда появились Гертруда и мистер Амори, она походила скорее на изваяние, чем на живое существо.

Гертруда выскользнула за дверь. Мистер Амори взял Эмилию за руки, опустился перед ней на колени и тихо-тихо назвал ее по имени.

Слепая опустила руку ему на голову и прошептала:

– Филипп! Неужели ты вернулся? Неужели это не сон?..

Проводя рукой по лицу и волосам Филиппа, она, казалось, хотела угадать, какие перемены произошли в нем с годами.

Немного успокоившись, Эмилия рассказала ему о своих надеждах, страхах, отчаянии. Филипп, в свою очередь, рассказал ей о своей жизни, о приключениях и испытаниях, о безвременной смерти Люси. Слезы текли из глаз Эмилии и капали на его руку, которую она держала в своей. Но когда она узнала, что та, которую она с такой любовью воспитала, – дочь Филиппа, ее сердце наполнилось благодарностью судьбе…

– Если бы я могла, Филипп, любить ее сильнее, то полюбила бы еще больше – из-за тебя и ее несчастной матери.

– Так ты, значит, прощаешь меня, Эмилия? – спросил Филипп.

– Филипп! – с упреком воскликнула Эмилия. – Неужели ты мог подумать, что я хоть на минуту, хоть в глубине души, обвиняла тебя?

– Но ты не говоришь о том, чего я никогда в жизни не забуду. Когда ты так ужасно страдала, ты не могла простить того, чья рука причинила тебе столько горя!

– О, Филипп, никогда, даже в минуты ужаснейших мук, я не обвиняла тебя. Мое сердце восставало против несправедливости отца, но в нем никогда не было никакой обиды на тебя!

– Значит, эта женщина солгала, когда сказала, что ты дрожишь при звуке моего имени?

– Если я и дрожала, Филипп, то только от ужаса из-за той несправедливости, которая обрушилась на тебя.

– Боже! – воскликнул Филипп. – Как же зло она меня обманула!

– Не надо так думать. Миссис Эллис тогда была чужой среди нас и не знала тебя. Если бы ты видел, как потом, когда пришло известие о твоей смерти, она убивалась и страдала, сознавая, что отчасти стала причиной твоего бегства, ты понял бы, что, несмотря на внешнюю суровость, у нее доброе сердце. Но теперь все это можно забыть!

Неожиданно открылась дверь и в гостиную вошел мистер Грэм.

Он взглянул на дочь, ожидая, что она представит его гостю. Но Эмилия молчала, а лицо Филиппа было невозмутимо.

Мистер Грэм направился к незнакомцу, но, встретив острый взгляд его орлиных глаз, остановился; он покачнулся, протянул руку, как будто пытаясь схватиться за что-то, и чуть не упал, но Филипп успел пододвинуть ему кресло.

Не было произнесено ни слова.

Наконец мистер Грэм, не отрывавший глаз от лица пасынка, воскликнул:

– Господи! Филипп Амори!

– Да, отец, – воскликнула Эмилия, взяв старика за руку, – это Филипп! Тот, кого мы считали умершим, вернулся к нам живым и здоровым!

Мистер Грэм встал и, опираясь на плечо дочери, подошел к Филиппу, стоявшему неподвижно, со скрещенными на груди руками: он не принял протянутой ему стариком руки.

Мистер Грэм обернулся к Эмилии и с горечью воскликнул:

– Я не могу порицать его! Я так виноват перед ним!..

– О да! – воскликнул Филипп. – Вы были более чем неправы! Вы погубили мою юность, разбили жизнь и запятнали мое честное имя!

Голова мистера Грэма склонялась все ниже и ниже под тяжестью его упреков.

– Нет, Филипп, нет, – возразил он. – Настоящий виновник был найден раньше, чем узнали, что я подозревал вас.

– Вы, значит, признаете, что это была ошибка?

– Да, да! Виноватым оказался мой главный конторщик. Это вскоре открылось, но, к несчастью, было уже поздно: вы исчезли. Согласитесь, что моя ошибка легко объяснима: этот человек двадцать лет служил у меня, и я верил в его честность.

– Ну, конечно, – возразил Филипп, – обвинение обязательно должно было пасть на меня…

– Я был неправ, Филипп, – ответил мистер Грэм, – но для этого у меня были свои причины… А теперь пожмем друг другу руки и забудем прошлое!

На этот раз Филипп не отказался, но рукопожатие его было холодно.

Мистер Грэм стал расспрашивать Филиппа о его жизни, и было видно, что он искренне интересуется судьбой пасынка.

Когда речь зашла о дошедшем до них слухе о его смерти, Филипп сообразил, что это было как раз в то время, когда он лежал в лихорадке и когда его хозяин сам потерял надежду на выздоровление Филиппа. Самое сильное впечатление на мистера Грэма произвело то обстоятельство, что девушка, воспитанная в его доме, оказалась дочерью Филиппа.

Уходя к себе в библиотеку, он несколько раз повторил:

– Какое удивительное совпадение!

Как только он вышел, тихонько открылась другая дверь, и Гертруда осторожно заглянула в гостиную.

Отец обнял одной рукой ее, а другой Эмилию и долго не отпускал их…

Было уже около полуночи, когда мистер Амори встал, чтобы проститься. Эмилия упрашивала его остаться, но он отказался.

– Филипп, – на прощание сказала Эмилия, – ты так и не помирился с моим отцом? Но ведь ты простишь его?

Помолчав немного, он ответил:

– Я прощу его, дорогая Эмилия. Со временем…

Гертруда проводила отца до дверей и пару минут постояла, глядя ему вслед; луна светила тускло, и вскоре его высокая фигура скрылась в ночной тьме.

Глава XLVIII Вознаграждение

Дядя Труман был похоронен на сельском кладбище в окрестностях города. От дачи мистера Грэма до этого кладбища было мили полторы, не более. Здесь же в одной ограде были похоронены и мистер Купер, и миссис Салливан.

На этих могилах Гертруда пролила немало слез; каждую годовщину она украшала их свежими венками.

В это утро, почти через неделю после описанных событий, она вновь отправилась на кладбище, и всю дорогу ее не покидали грустные мысли о Вилли.

За эти дни Вилли был у нее дважды, но с каждым его визитом все больше ощущалась неловкость. Несколько раз Вилли пытался поговорить откровенно, но Гертруда избегала этого. Ей было неприятно вспоминать, как она увидела его в Саратоге с Изабеллой Клинтон, тогда как была уверена, что после возвращения он первым делом придет к ней. Она объясняла это себе только тем, что старая дружба больше не существовала для него. Гертруда уже стала тяготиться этими свиданиями. Огорчало ее и то, что Вилли не чувствовал себя счастливым, и она горячо жалела друга своего детства.

Скоро показались высокие сосны, росшие у входа на кладбище. Она шла по главной аллее, медленно поднимаясь на взгорок. Казалось, здесь было тише, чем обычно. Ни звука кругом, только изредка прощебечет птичка… Среди этой торжественной тишины ею овладело то печальное и возвышенное настроение, которое охватывает нас при воспоминании об умерших близких.

Она свернула на боковую дорожку, прошла по узкой тропинке и очутилась у огороженного участка, где покоились ее друзья.

Место было тенистое и уединенное, с одной стороны укрытое выступом горы; с другой стороны столетний дуб простер над ним свои густые ветви. Простенькая железная решетка заросла посаженным Гертрудой плющом.

Девушка присела на камень у могилы дяди Трумана и несколько минут сидела задумавшись; затем встала, открыв корзинку, высыпала на траву цветы и принялась плести венок. Когда он был готов, она положила его на могилку старого Тру; оставшиеся цветы легли на два других надгробия. Потом Гертруда достала лопаточку и принялась выпалывать сорную траву и окапывать украшавшие могилы растения.

Закончив работу, она присела отдохнуть и снова задумалась; мысли вереницей сменяли одна другую. В тот день сравнялось девять лет со дня смерти дяди Трумана, но он стоял перед ней как живой. Эти воспоминания снова навели ее на мысль о том, кто был неразрывно связан с этими светлыми днями. Она так была поглощена своими мыслями, что невольно воскликнула вслух:

– Дорогой дядя, голубчик, вот мы вместе с тобой, только Вилли уже нет с нами!

– О, Гертруда! – раздался рядом знакомый голос. – Разве Вилли виноват в этом?

Она вздрогнула и обернулась; перед ней стоял тот, о ком она все время думала.

– Герти, скажи, почему ты разлюбила меня?

В ответ она только заплакала.

– В чем моя вина? – горячо продолжал он. – Чем я заслужил это? Неужели в твоем сердце не осталось хоть маленького уголка для друга твоего детства?

– Вилли! – воскликнула Гертруда. – Что ты говоришь?

– Разве ты не знала, что я люблю тебя? Не из-за тебя ли я терпел и тоску разлуки, и тяжелый, часто непосильный труд? Я надеялся, что впереди меня ждет счастье с тобой!

– Вилли, – перебила его Гертруда, – честно ли с твоей стороны так говорить? Разве ты забыл…

– Нет! – с жаром ответил он. – Я не забыл, что насильно мил не будешь. Я не буду стоять у тебя на дороге. Я уеду, но помни, что где бы я ни был, я не забуду тебя, и что бы ни случилось, ты всегда найдешь во мне друга!

– Вилли, – удивилась Гертруда, – но ведь ты изменяешь Изабелле! Что же мне думать о тебе?

– Мисс Клинтон! Значит, и до тебя дошел этот слух, и ты поверила этой сплетне!

– Сплетне? О, Вилли! – вскричала Гертруда. – Ты хочешь сказать, чтобы я не верила своим ушам и глазам? Я все знаю! Не скрывай от меня ничего, Вилли, скажи мне правду! Неужели я не сто́ю твоего доверия?

– Я не понимаю тебя, Гертруда. Если бы ты могла заглянуть в мое сердце, то увидела бы, что оно принадлежит одной тебе. А насчет мисс Клинтон твои глаза и уши обманули тебя…

– Нет, Вилли! А как же твои ухаживания за ней, твоя грусть при ее отъезде и нетерпение в ожидании ее возвращения? Когда ты говорил, что эти несколько дней покажутся тебе вечностью?..

– Постой! – прервал ее Вилли, – откуда ты все это знаешь?

– Откуда? Так ведь я увидела тебя в первый раз не в гостиной мистера Грэма! В парке в Саратоге, на берегу озера, на пароходе, шедшем в Олбани – я всюду видела тебя вместе с Изабеллой. Ты не узнавал меня, а я слышала твои слова, которые заставили меня поверить в то, что я считала невозможным…

– Послушай, Гертруда, – серьезно сказал Вилли. – Здесь лежит моя мать, которая учила меня быть правдивым и честным. Так пусть она будет порукой, что я скажу тебе только правду. Дай же мне объяснить, как все это было. Я был очень огорчен отъездом мисс Клинтон из Нью-Йорка; я старался отговорить ее от этой поездки и убеждал ее вернуться как можно скорее. Ты, наверное, не знаешь, что ее старик-отец, который любит ее без памяти и готов на любые жертвы, лишь бы ей хорошо жилось, был в то время при смерти. Меня возмущало равнодушие, с которым она покидала его, оставляя на руки чужих людей. Не мог же и я бросить его – человека, которому я столь многим обязан, которого я искренне люблю и уважаю. Что же удивительного в том, что я действительно с нетерпением ждал ее возвращения к отцу, потому что спешил туда, где ожидал более приветливого, более ласкового приема. И что же? Какой же прием я встретил?

– Но теперь ты знаешь причину, – ответила Гертруда, улыбаясь сквозь слезы.

– Так значит, никакой другой причины нет! – радостно воскликнул Вилли.

И тут же они в первый раз признались друг другу, как их детская дружба с годами переросла в более глубокое чувство, как их любовь окрепла в разлуке и что теперь она обещает им счастье на долгие годы.

– Но, Герти, – сказал Вилли, когда они уже собрались уходить, – как ты могла подумать, что я променяю тебя на Изабеллу Клинтон! Ты говоришь, она красавица, – пусть так. Но разве красота – это все? Одной красоты для счастья мало. Изабелла горда и бездушна. Ей скучно было сидеть дома и ухаживать за больным отцом; ей нужны были развлечения, поклонники… Теперь, когда мы снова вместе и уже никогда не расстанемся, – я так счастлив, Герти! Жаль только, что нельзя поделиться этим счастьем с теми, кто так любил нас обоих!

Эпилог

Солнце уже низко стояло на небе; его косые лучи пробивались между деревьями, и длинные тени ложились на дорогу, когда Гертруда и Вилли вышли из ворот кладбища.

Лошадь давно уже нетерпеливо фыркала; она за считанные минуты домчала их до места.

Подъезжая к дому, Гертруда сразу поняла, что произошло что-то необычное. Парадная дверь была открыта настежь, всюду мелькали огни, и пламя от камина, топившегося в гостиной, играло на стеклах окон. А когда они подъехали ближе, то увидели, что прихожая завалена сундуками и чемоданами: вернулась миссис Грэм.

Конечно, для Гертруды это нашествие было некстати, особенно теперь, когда ей хотелось представить Вилли как своего жениха Эмилии и своему отцу; ей не терпелось поделиться с ними своим счастьем.

Вилли в восемь часов обязательно должен был быть в Бостоне; он тотчас уехал в город, а Гертруда, не успев отворить калитку, сразу очутилась в объятиях Фанни Брюс. Та слышала о крушении, и они впервые виделись после этого. Гертруда спросила у нее, приехала ли миссис Грэм.

– Все, все приехали! И миссис Грэм, и Китти, и Изабелла, и еще маленькая девочка, и больной господин… Кажется, мистер Клинтон. Был и еще один господин, только он уехал.

– Кто же это?

– О! Такой высокий, с черными глазами и важным видом; очень красивый, только седой, как старик… Он не с ними приехал. Когда я пришла, он уже был здесь, а потом уехал.

Они дошли до дома, и Гертруда, отворив дверь, услышала голос миссис Грэм:

– И подумать только, что там были и вы, и наша Изабелла! Бедняжка! Она до сих пор не может опомниться! И Гертруда тоже там была! Говорят, она замечательно себя держала…

Она обернулась: в комнату входила Гертруда. Миссис Грэм подбежала к ней и горячо расцеловала.

– Ах! – воскликнула она. – Надо последовать примеру девочек и пойти стряхнуть с себя всю эту пыль. Где Бригита? Я хотела, чтобы она отнесла наверх мои вещи.

– Я помогу вам, – сказала Гертруда, взяв дорожный мешок, и пошла рядом с миссис Грэм. Она накинула на руку шарф, который валялся на полу, а на ходу поддерживала накидку, сползавшую с плеч миссис Грэм.

На первой площадке к ней бросилась Китти и сердечно расцеловала.

Наверху к ним вышла Изабелла, чем-то очень недовольная. Но, увидев Гертруду, она почти ласково обняла ее.

– Я очень рада видеть вас, – сказала она, – хотя не могу глядеть на вас без содрогания: вы напоминаете мне тот ужасный день, когда мы обе чуть не погибли. Как мы все-таки счастливо отделались, когда столько народа погибло в волнах! Я до сих пор все еще поражаюсь вашему спокойствию, Гертруда… Но не будем больше говорить об этом, мне и думать-то страшно! – она передернула плечами, а потом ее лицо приобрело свое обычное недовольное выражение.

– Китти, я думала, что ты принесешь воды, – сказала она Китти, которая только что поднялась с чемоданом тетки.

– Дайте мне кувшин, – предложила Гертруда, – мне все равно надо спуститься, и я пришлю вам воду с Бригитой.

– Благодарю, – сказала Белла.

– Нет, нет, Гертруда, я сама сбегаю! – крикнула Кити, но Гертруда уже ушла.

Миссис Эллис была возмущена.

– Подумать только, – воскликнула экономка, – приехать впятером, даже не предупредив! Дома ничего нет, ни пирожков, ни ветчины… А с дороги всем только подавай!..

– Ну, если они голодны с дороги, миссис Эллис, то поедят и солонины, и сухарей, и простого печенья, – успокоила ее Гертруда. – Дайте-ка мне ключи и не волнуйтесь, все обойдется.

Стол был накрыт, и всего оказалось вдоволь. Миссис Эллис с гордостью осмотрела столовую и, встретив сияющие глаза и веселую улыбку девушки, воскликнула:

– Глядя на вас, Гертруда, можно подумать, что вы не нарадуетесь их приезду!

Гертруда промолчала, продолжая доставать салфетки из буфета.

В эту минуту в дверях показалась Китти; она вела за руку девочку.

Китти с улыбкой подошла к Гертруде, обняла и прошептала ей на ухо:

– Я так счастлива, Гертруда!

Она засмеялась, затем расплакалась, а в промежутке между тем и другим успела рассказать Гертруде, что она теперь невеста, а девочка – племянница ее жениха, сирота, которую он любит как дочь.

– И знаете, Гертруда, я так вам обязана!

– Мне? – удивилась Гертруда.

– Да, вам. Прежде я была пустой и ветреной, а после знакомства с вами я стала серьезнее. Разве иначе он полюбил бы меня и счел бы, что я смогу заменить мать этой девочке, этой маленькой Грейс?

Она нежно взглянула на ребенка.

– Можете себе представить, Гертруда, такую ветреницу, как я, – женой священника?

Гертруда от души пожелала ей счастья.

Пока они разговаривали, маленькая Грейс, которая все время держала Китти за руку, потихоньку просунула другую ручку в руку Гертруды. Тогда и Гертруда пристально взглянула на нее и очень удивилась, узнав в ней девочку, которую она выручила от насмешек избалованных детей в зале отеля «Конгресс».

К чаю все собрались, стало шумно и весело. Молодежь сгрудилась в уголке, подальше от камина; у огня остались только мистер Клинтон и мистер Грэм; миссис Грэм и Эмилия сидели рядом на диване.

В другом углу у стола Гертруда и Китти рассматривали альбом с видами Европы, который привез мистер Грэм. На коленях у Китти сидела маленькая Грейс, а Фанни пристроилась к Гертруде.

Вдруг открылась дверь, и вошли мистер Амори и Вилли.

Все удивились, увидев их вместе, как старых знакомых. Мистер Грэм представил Филиппа мистеру Клинтону (не упомянув, однако, о том, кем он ему приходится) и собирался представить его жене, но это оказалось излишним, так как она не забыла их встречи в Баден-Бадене.

Вилли был знаком со всеми, кроме Эмилии. Когда он подошел поздороваться с мистером Клинтоном, тот о чем-то тихо спросил его. Получив утвердительный ответ, он взял за руку Изабеллу и, подойдя к мистеру Амори, громко сказал дрожащим голосом:

– Мистер Салливан сообщил мне, что вы спасли мою дочь…

В это время в комнату вошла Гертруда с газетой для мистера Грэма.

Мистер Амори обнял ее и сказал, подводя к мистеру Клинтону:

– Вот кто спас жизнь вашей дочери, сэр. Правда, я вынес мисс Клинтон на берег, но я был уверен, что спасаю свою дочь, и даже не подозревал, что она добровольно уступила вашей последнюю возможность спастись от гибели.

– О, Гертруда! – воскликнула Изабелла. – Я и не знала… Я никогда не думала…

– Как вашу дочь? – перебила Изабеллу миссис Грэм, обращаясь к мистеру Амори.

– Да, мою дочь, – ответил Филипп, – мою дочь, которая, по счастью, наконец возвращена мне… И которую я, ее отец, отдаю молодому человеку, достойному ее, – продолжал он, соединив руки Вилли и Гертруды.

На минуту все смолкло.

Затем мистер Грэм встал, сердечно пожал руки жениха и невесты и поспешно удалился в библиотеку, его обычное убежище от всяческих волнений.

– Гертруда, вы помолвлены с Вилли? О, как я рада! Как я рада! – закричала Фанни, кружась по комнате.

– И я рада! – подхватила Грейс, встав на носочки, чтобы поцеловать Гертруду.

Тогда поднялся мистер Клинтон и сказал растроганным голосом:

– Я счастлив, что Гертруда нашла себе награду в любви человека, которому каждый отец может без опасения вверить судьбу своей дочери!

Такие переживания не прошли даром для бедного старика; он почувствовал себя неважно. Вилли заботливо проводил его в кабинет и оставался с ним, пока старику не стало легче; затем вернулся к остальному обществу. Его подвели к Эмилии и представили. Она поздравила его и пожелала счастья.

И долго еще они говорили о прошлом, о счастливом настоящем и о надеждах на будущее…

* * *

В тридцати милях от Бостона среди живописной местности, на берегу маленького озера стоял старинный дом. Это имение некогда принадлежало деду Филиппа Амори, но отец вынужден был продать его.

Давним желанием Филиппа было выкупить его и привести в порядок. Теперь, когда он был богат, он поспешил осуществить свою мечту.

Грэмы вернулись в свой дом в Бостоне. Эмилия без Гертруды чувствовала себя осиротевшей.

И вот однажды к ней явился Филипп, взял ее за руку и сказал:

– Вам эта обстановка не годится, Эмилия. Вы здесь одиноки, так же как и я на моей ферме. Мы любим друг друга, как любили в молодые годы. Зачем же нам жить врозь? Я думаю, что вы, дорогая Эмилия, не откажете составить радость и счастье старого друга.

Но Эмилия в ответ покачала головой:

– Нет, нет, Филипп, не говорите об этом. Подумайте, как я слаба и беспомощна.

– Здоровье ваше поправляется, Эмилия, да и не мой ли долг заставить вас забыть все пережитое?

– Хорошо, Филипп, пусть будет по-вашему.

И когда зазеленела трава, расцвели цветы и запели птицы, Эмилия перебралась жить к Филиппу. Миссис Эллис поступила к ним на службу – смотреть за домом и за фермой. Миссис Прим тоже просила взять ее кухаркой, но Эмилия уговорила ее остаться.

– Как же мы все покинем отца, миссис Прим? Кто же станет поджаривать ему сухарики и следить, чтобы топился камин в библиотеке, как он любит?

А что же мистер Филипс – счастлив ли он наконец?

Да, он счастлив. Он нашел все, чего можно желать на этой земле.

Он глубоко осознает и ценит свое счастье.

* * *

– Герти, – сказал Вили, стоя у окна, – подойди сюда, посмотри, какой чудный вечер!

Это было уже в Бостоне. Снег покрывал землю; было холодно, на небе мерцали звезды. Луна поднималась над старым, почерневшим домом – тем самым, который Гертруда и Вилли видели в детстве, когда, сидя рядом на ступеньках квартиры Салливанов, ждали восхода луны.

Гертруда оперлась на плечо Вили; оба молчали, но мысли у обоих были одни и те же: им вспоминалось прошлое.

В эту минуту фонарщик прошел по улице, и как бы одним мановением руки зажег яркий свет в фонарях, стоящих по краям тротуара.

– Работа дяди Трумана была потруднее, – вздохнув, сказала Гертруда. – С тех пор многое изменилось…

– Правда, – сказал Вилли, оглядывая свою квартиру, где было так тепло, так светло и уютно. – Жаль, что он не может видеть все это и радоваться вместе с нами!

Слеза скатилась по щеке Гертруды; прижавшись к Вилли, она указала ему на яркую звезду; это была та самая звездочка, глядя на которую – давным-давно, на старом чердаке Нэнси Грант, – она впервые задумалась, а потом всегда искала в ней улыбку доброго старика.

– Милый дядя Тру, – сказала она, – твой огонек зажжен, и свет его не угаснет на земле…

Примечания

О́мнибус  (от лат. omnibus  – для всех) – общественный транспорт второй половины XIX века; многоместная (15–20 мест) повозка на конной тяге; предшественник автобуса.

Ридикю́ль  – дамская сумочка.

Ка́пор  – женский головной убор, соединяющий в себе черты чепца и шляпы, с завязывающимися под подбородком лентами.

Негоциа́нт  – торговец, купец, коммерсант.

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности