Глава XXVi новые обстоятельства

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 6 из 15Следующая ⇒

Глава XIX Маленькая сиделка

Время шло. Целые дни Гертруда проводила с Эмилией, для которой она стала совершенно необходимой. Никто не умел так хорошо услужить ей и развлечь ее.

Но вдруг Эмилия заболела, и сразу все переменилось. В первый же раз, когда Гертруда хотела войти к ней, миссис Эллис грубо загородила ей дорогу. Напрасно бедная девочка со слезами упрашивала впустить ее: экономка объявила, что ей там нечего делать; когда Эмилия больна, она никого не выносит около себя, кроме миссис Эллис. Три дня Гертруда бродила как потерянная. Наконец однажды утром она увидела на лестнице кухарку, миссис Прим, которая несла наверх чай. Она попросила передать Эмилии только что срезанные, едва распустившиеся розы и спросить, нельзя ли ей войти, а сама осталась на кухне – ждать, пока вернется кухарка. Но кухарка принесла цветы обратно и бросила их на стол.

– Я вам не советую туда ходить, мисс Гертруда.

– Мисс Эмилия не взяла мои цветы? – расстроилась Гертруда.

– Да где уж там! Миссис Эллис выкинула мне их за дверь, да еще обругала, – говорит, мол, надо быть сумасшедшей, чтобы приносить цветы в комнату больной.

Гертруда ничего не могла делать – так ее беспокоило, не опасно ли больна Эмилия. Прошло две недели. Эмилия не поправлялась, и Гертруда не знала о ней ничего, кроме того, что миссис Эллис в ее присутствии сообщала иногда о больной мистеру Грэму. А он и так каждый день видел доктора, лечившего больную, и часто навещал дочь. Раза два она осмелилась обратиться к миссис Эллис, чтобы узнать о здоровье Эмилии, но каждый раз экономка отвечала: «Не надоедай мне, пожалуйста!»

Однажды Гертруда сидела в беседке. Она только что собрала семена и раскладывала их в пакетики. Вдруг послышались шаги, и в беседку вошел домашний доктор Грэмов, мистер Джереми.

– Что вы тут делаете? – резко спросил он. – Разбираете семена?

– Да, сэр, – ответила Гертруда, краснея под пристальным взглядом доктора.

– Я, кажется, где-то видел вас раньше?

– Вы меня видели у мистера Флинта.

– А, помню! Вы его дочка? А бедный Тру-то умер!.. Его все жалеют! Итак, вы – маленькая сиделка, которую я видел у него? Господи! Как дети растут!

– Доктор! – умоляющим тоном обратилась к нему Гертруда. – Скажите мне, пожалуйста, как здоровье мисс Эмилии?

– Да не очень хорошо.

– Она может умереть?

– Зачем ей умирать? Я этого не допущу, а вы мне поможете. Почему вы за ней не ухаживаете?

– Ах! – вскричала Гертруда. – Я так бы этого хотела, но миссис Эллис меня не пускает. Она говорит, что кроме нее там никто не нужен.

– Это ее не касается. Это мое дело, а мне вы нужны. Я скорее доверю больную вам, чем миссис Эллис. Она ничего не понимает. Пусть стряпает свои пироги и соусы. А вы ходите за больной. И завтра же принимайтесь!

– О, как я вам благодарна, доктор!

– Ладно, не спешите благодарить, сначала попробуйте. Ходить за больными – дело нелегкое. Чей это сад?

– Миссис Брюс.

– И это грушевое дерево тоже ее?

– Да, сэр.

– Честное слово, миссис Брюс, я отведаю ваших груш!

И с этими словами доктор, который, несмотря на свои шестьдесят пять лет, был силен и ловок, взобрался на каменную стену, отделявшую его от соседского сада, и, увлеченный собственной смелостью, одним прыжком очутился у подножия дерева.

Гертруда весело глядела на него. Она видела, как доктор чуть не упал, но ухватился обеими руками за толстый ствол. В этот самый момент из высокой травы медленно поднялась голова в бархатном берете, и молодой человек лет шестнадцати, приподнявшись на локте, принялся разглядывать неожиданного посетителя. Доктор, нимало не смущаясь, первым накинулся на молодого человека:

– Ты что это, лентяй, тут валяешься? Чтобы о тебя спотыкались честные люди?

– А где же здесь эти честные люди, сэр? – насмешливо ответил молодой человек.

– Ну хотя бы я и моя приятельница, – возразил доктор, указывая на Гертруду.

– Чем я могу вам служить?

– Да вот я забрался сюда, чтобы попробовать груши. Кстати, вы ведь выше меня и с помощью вашей палки легче управитесь с этим делом.

– Не смею отказаться, – пробормотал юноша, взял палку и, зацепив ею ветку, стал трясти дерево. Спелые плоды градом падали на землю. Доктор набил грушами карманы и снова перебрался через забор.

– Достаточно? – с иронией спросил молодой человек.

– О, да! И даже больше, чем надо.

– Я очень рад, – ответил юноша, снова небрежно растянувшись на траве.

– А ведь вы, я думаю, не на шутку утомились! – пошутил доктор. – Советую вам принять мой совет и хорошенько выспаться!

– Правда? – усмехнувшись, спросил молодой человек. – Спасибо за совет! Я так и сделаю!

Он опустился на траву и закрыл глаза. Доктор выложил свою добычу на скамейку и со смехом принялся угощать грушами Гертруду. Наконец он заметил, что ему пора отправляться домой.

– Уже половина пятого! – воскликнул он, поглядев на часы. – Через десять минут поезд отходит! Кто же отвезет меня на станцию? Где Георг?

– Он на лугу, убирает сено. Но лошадь стоит на дворе, запряженная. Я видела, как он ее привязал.

– Ну так довезите меня до станции!

– Я? Да я не умею править!

– Выучитесь! Я вам покажу! Вы не боитесь?

– Я? Нет. Но мистер Грэм…

– Не беспокойтесь. Ничего не случится.

Гертруда по природе была смелой девочкой. Раньше она никогда не правила, но так как она ничего не боялась, то прекрасно справилась со своей задачей. Потом она часто оказывала доктору эту услугу и вскоре научилась мастерски править.

Доктор Джереми исполнил свое обещание и потребовал, чтоб она ухаживала за больной. Он очень хвалил Гертруду, вспоминая, как умело она ходила за больным Труманом, и с удивлением спросил Эмилию, почему ее не пускали.

– Она боится заразиться, – ответила Эмилия.

– Не верьте этому, – возразил доктор.

– Вы думаете? – живо спросила Эмилия. – А миссис Эллис…

– Она солгала, – прервал ее доктор. – Герти хочет ухаживать за вами и сделает это лучше кого бы то ни было. Ведь уход несложный. Нужен только покой, которого вам не хватает при этой болтунье, что сидит здесь. Таким образом, я ей пропишу отставку, а вам пришлю Гертруду. Она тиха как мышка, и у нее есть голова на плечах.

Эмилия отлично знала, что Герти не может полностью заменить миссис Эллис, которая, при всех недостатках, прекрасно исполняла свои обязанности. Она постаралась устроить все к общему удовольствию. Гертруда заняла при Эмилии свое обычное место, не вытесняя миссис Эллис.

Когда ночью Эмилия просыпалась от тревожного сна, чья-то рука неизменно подносила ей освежающее питье; слыша громкий храп миссис Эллис, больная догадывалась, что не она подает ей лекарство. Кто так старательно обмахивал ее от мух в жаркие дни? Кто часами не уставал менять ей компрессы? Эмилия должна была признать, что доктор Джереми не ошибся в выборе сиделки.

Через две недели Эмилия уже могла вставать с постели, но еще не выходила из комнаты. Потом доктор стал требовать, чтобы она выходила на воздух, советовал кататься хотя бы раз в день.

– Это невозможно, – ответила Эмилия. – Георг очень занят; это будет неудобно.

– Тогда Гертруда будет править; она отлично с этим справляется.

– Гертруда, – улыбаясь, сказала Эмилия, – ты, кажется, сильно поднялась во мнении доктора. Он думает, что ты все умеешь. Ведь ты же никогда не правила.

– Что вы! Вот уже шесть недель, как она ежедневно возит меня на станцию, – возразил доктор.

– Не может быть!

Эмилия была изумлена: она не допускала мысли, что женщина может править лошадью. Но ее быстро разуверили, и скоро эти прогулки вошли в обыкновение. Иногда Эмилия брала с собой миссис Эллис; если же экономка была занята по хозяйству, они отправлялись вдвоем с Гертрудой. Здоровье Эмилии быстро поправлялось.

За это время Гертруда пару раз видела молодого лентяя, о которого споткнулся доктор Джереми, когда полез воровать груши.

Однажды, когда она работала в саду, он уселся на забор и разговорился: удивлялся, как много она работает, спросил о цветах, о докторе Джереми и, наконец, спросил, как ее зовут.

Герти покраснела. Она привыкла называть себя фамилией Флинт, и обычно это ее мало беспокоило. Но когда ей прямо задавали этот вопрос, она вспоминала, что, в сущности, не знала своей настоящей фамилии, и смущалась.

Эмилия пыталась отыскать Нэнси Грант, чтобы расспросить о подробностях детства Гертруды, но Нэнси съехала со старой квартиры, и уже несколько лет о ней не было ни слуху ни духу.

И на вопрос молодого человека она ответила, что скажет ему, как ее зовут, только узнав его имя.

– Я не скажу, и вашего добиваться не стану! – запальчиво ответил юноша и удалился, разбрасывая ногами упавшие в траву яблоки.

Глава XX Перемены

Был вечер после жаркого сентябрьского дня. Эмилия Грэм, утомленная духотой, сидела на террасе перед домом, с наслаждением вдыхая только что поднявшийся освежающий бриз. На западной стороне неба тянулась ярко-красная полоса – последний отсвет великолепного заката; первые лучи почти полной восходящей луны ложились на белое платье Эмилии.

Десять лет прошло с тех пор, как она встретилась в церкви с Гертрудой. Время мало изменило ее. То же ясное спокойствие и теперь отражалось на ее лице. Только самый тонкий наблюдатель мог бы подметить в нем немного больше движения и жизни, немного больше интереса к окружающему. Этим Эмилия была обязана Гертруде. Нежная дружба, неутомимая забота, а главное – умение живо передавать свои собственные впечатления пробудили в душе Эмилии множество почти исчезнувших представлений. Гертруда заменила слепой потерянное зрение.

В этот вечер Эмилия была грустна. Она часто склоняла голову, словно прислушиваясь, и вздрагивала каждый раз, как скрипнет дверь.

Но вот кто-то вышел из-за ограды сада и подошел к двери. Шаги такие легкие, что только чуткий слух слепой мог их различить.

Это наша старая знакомая, маленькая Герти; но узнать ее теперь очень трудно. Она выше Эмилии, стройна и хорошо сложена. У нее смуглый, но здоровый и свежий цвет лица. От быстрой ходьбы она раскраснелась. Шляпу Герти сняла, и ее чудные, хотя по-прежнему непослушные волосы слегка растрепались. Темные глаза уже не кажутся слишком большими. Ласковая улыбка играет на ее губах. Красавицей девушку назвать нельзя, но ее личико очень привлекательно, хотя сама она по-прежнему считает себя дурнушкой.

Увидев мисс Грэм, девушка подбежала к ней и, дружески обняв, повела ее в сад.

– Вот я и вернулась, Эмилия, – сказала она, укутывая слепую шалью. – Вы все время были одна?

– Почти что. Я страшно беспокоилась, как ты там бегаешь по городу в такую жару.

– Мне было не слишком жарко. А теперь-то как прохладно! И какая здесь прелесть после душного и пыльного города!

– Тебе нечего рассказать мне, Гертруда? – спросила Эмилия.

– Многое, но…

– Ты знаешь, что для меня это грустные вести, и не решаешься сообщить их, не правда ли?

– Я не настолько самонадеянна, дорогая Эмилия, чтобы думать, что это может вас опечалить; но со вчерашнего вечера, когда я передала вам слова мистера Уилсона и рассказала о своих намерениях, вы стали так грустны при мысли о предстоящей разлуке, что я усомнилась в разумности своих планов.

– А я, Гертруда, упрекала себя в том, что не сумела скрыть впечатления, произведенного твоими словами. Я не хочу, чтобы под моим влиянием ты изменила тому, что считаешь своим долгом. Мне, напротив, следовало одобрить твое решение.

– Дорогая Эмилия! – воскликнула Гертруда. – Я уверена: знай все, что происходит, вы убедились бы, что иначе поступить нельзя.

– Как? Что-то у миссис Салливан?

– Дела гораздо хуже, чем я вам говорила. Я и сама всего не знала. Сегодня я пробыла у нее весь день, так как мистер Уилсон задержал меня всего минут на пять; невозможно оставлять ее, такую слабую и болезненную, одну с мистером Купером, когда он в таком ужасном состоянии.

– И ты думаешь, что можешь ей помочь?

– Я уверена, милая Эмилия. Я прекрасно с ним лажу. Ведь он капризничает, как ребенок. Миссис Салливан делает все, что он хочет, не только из любви к нему, но и потому, что боится прекословить: он стал таким раздражительным. Она говорит, что у него появляются самые дикие фантазии. То он ночью собирается идти гулять, то настежь отворяет окна, а они ведь живут в нижнем этаже.

– Бедная женщина! Как же она с ним справляется?

– Да вот сегодня утром, когда я приехала, он вздумал растопить камин и навалил целую кучу угля – в такую-то жару! А миссис Салливан сидит и плачет. Ну что она с ним поделает?

– Ей надо бы иметь при нем здоровую женщину, а еще лучше мужчину, который смотрел бы за ним.

– Вот этого-то она и не хочет. Боится, что с ним будут грубо обращаться. К тому же ей неприятно было бы иметь у себя в доме постороннего человека – она так привыкла жить одна.

– Вот уж радость ей на новоселье! Странно только, что она раньше ничего не замечала. Ведь когда я была у них с тобой еще на старой квартире, мне уже тогда показалось, что старик не в своем уме.

– Я также видела кое-что, – согласилась Гертруда, – но ничего ей не говорила.

– Знаешь, Гертруда, я думаю, что это началось уже тогда, когда он потерял место.

– Конечно, он сразу страшно изменился и быстро одряхлел.

– Он, должно быть, очень стар?

– Еще бы! Миссис Салливан уже давно говорила мне, что ему восемьдесят.

– Неудивительно, что он впал в детство.

– Но мне очень жаль миссис Салливан, она меня сильно беспокоит.

– Конечно, все это грустно и тяжело.

– Если бы она еще была здорова, а то и ее здоровье неважно.

– Обращалась ли она к доктору?

– И слышать не хочет, говорит, пустяки. Уже только поэтому мне хотелось бы поскорее быть в Бостоне. Уж я бы устроила так, чтобы ее осмотрел доктор Джереми.

– Ты говоришь о жизни в Бостоне так, будто это решенное дело. Разве все уже устроилось?

– Ах, я ведь еще не рассказала вам о моем посещении мистера Уилсона! Я так ему благодарна! Он обещал дать мне место. Дядя Тру хотел, чтобы я была учительницей; это была его мечта. Как он был бы счастлив, если бы дожил! Не правда ли, милая Эмилия?

– Конечно. Только, пожалуй, он, как и я, нашел бы, что ты берешь на себя слишком много. Половину дня ты будешь занята в пансионе, а затем надо будет еще ухаживать за миссис Салливан и за стариком. Это очень трудно, дитя мое; я буду постоянно беспокоиться за тебя.

– Милая, дорогая Эмилия, не бойтесь за меня! Я здорова, и, право, у меня хватит сил на все! Единственное, чего я боюсь, – это оставить вас одну. Боюсь, чтобы вы не подумали, что я…

– Не бойся; я знаю, что ты меня любишь и не променяешь ни на кого. Ты считаешь себя обязанной помочь миссис Салливан; я это прекрасно понимаю. Но мне не хотелось бы, чтобы ты устраивалась на работу к мистеру Уилсону. Поживи у миссис Салливан, помоги ей; а когда придет время нашего отъезда, твои услуги, может быть, будут уже и не нужны. Тогда ты могла бы поехать с нами на юг, это было бы очень полезно для тебя.

– Но ведь это немыслимо, дорогая Эмилия! Я не могу жить за счет миссис Салливан. Ведь настоящей сиделкой все же я не буду, да миссис Салливан и не согласится, чтоб я исполняла все обязанности сиделки. Значит, делать все то, что я когда-то делала для дяди Тру, я не буду. И я только тогда смогу жить с ней, если получу место у мистера Уилсона.

– Конечно, для миссис Салливан лучше, если ты будешь с ней.

– Я надеюсь, что принесу ей больше пользы, чем кто-либо другой. Она меня любит. Да и старик слушается меня. Не знаю, чем это объяснить, но мне всегда удается уговорить его! При этом я для него как бы «сливаюсь» с Вилли. Конечно, он привык всегда видеть нас вместе. Да и миссис Салливан спокойнее смотрит в будущее, зная, что зимой я буду с ней. Она так радовалась этому, что я даже забыла, как тяжело мне будет расстаться с вами. Как подумаешь, что вы уедете так далеко и сколько времени пройдет, пока мы опять будем вместе, то…

И Гертруда горько заплакала.

Мисс Грэм нежно старалась утешить ее.

– Мне хорошо жилось с тобою, Герти, – говорила она, – и я буду скучать по тебе. Но я знаю, как ты любишь семью Салливанов и как ты обязана им. Знаю, что ты считаешь своим долгом помочь им и поэтому отказываешься от путешествия, которое доставило бы тебе массу удовольствий. Это доказывает, что моя Герти стала именно той честной и доброй девушкой, какой я и хотела ее видеть.

Незаметно они дошли до конца аллеи. Тут и нашла их горничная с сообщением, что в гостиной сидят миссис Брюс с сыном и желают их видеть.

– Ты купила ей пуговицы, Гертруда? – спросила Эмилия.

– Да, я нашла очень подходящие к ее платью. Вы передайте ей, что я исполнила ее поручение, но я сейчас не могу показываться.

– Меня проводит Кэти, а ты сможешь незаметно пройти в маленькую дверь. Я извинюсь за тебя перед миссис Брюс, а когда ты успокоишься, то выйдешь и сама все ей скажешь.

Глава XXI Разрушенные планы

Когда спустя полчаса Гертруда пришла в гостиную, на ее лице не осталось и следа пережитого волнения. Миссис Брюс дружески кивнула девушке; ее сын встал, чтобы пододвинуть Гертруде стул, а мистер Грэм, указывая на кресло, ласково пригласил ее сесть. Но Гертруда, поздоровавшись, села у двери на террасу. Мистер Брюс тотчас же подошел к ней и завел разговор. Это был тот самый молодой человек, который несколько лет тому назад любил проводить время, растянувшись на траве в саду своей матери. Он недавно вернулся из Европы и, похоже, слишком много о себе воображал.

– Так вы провели в Бостоне весь день, мисс Флинт?

– Почти весь день.

– Страшная жара, не правда ли?

– Да, довольно жарко.

– Я тоже собирался в город, даже был на станции, но остался. Я не выношу жары. Конечно, знай я, что вы едете этим поездом, может быть, и рискнул бы – чтобы доставить себе удовольствие погулять с вами по городу.

– Не жалейте, что не поехали. Гулять все равно не пришлось бы. Я езжу в город по делам.

– А разве дела нельзя отложить?

– Конечно, иногда и можно, но на это должна быть уважительная причина.

Молодой человек прикусил губу.

– Вам на все нужна уважительная причина. А скажите, какая уважительная причина заставляет вас носить эту шляпу с широкими полями, в которой вы работаете в саду?

– Да очень простая – она защищает меня от солнца.

– Вот и неправда, мисс Гертруда! Вы ее носите потому, что она вам так идет, что ваши соседи недосыпают, чтобы встать пораньше и полюбоваться вами. Разве вас не мучит совесть, что я каждое утро встаю на заре и мокну от росы? Ведь я могу простудиться!..

– Прекрасно, если я в ответе за ваши ранние прогулки, то на будущее я вам их запрещаю.

– Это было бы слишком жестоко. А я-то еще учил вас садоводству…

В эту минуту к ним подошел мистер Грэм, который, услышав, что речь идет о садоводстве, не мог пропустить разговор на свою любимую тему.

А Гертруда села около миссис Брюс и заговорила с ней. Когда мужчины присоединились к ним, разговор сделался общим.

– Мистер Грэм, – говорила миссис Брюс, – Эмилия рассказывала мне о вашем предполагаемом путешествии. Я думаю, что вы будете очень довольны.

– Надеюсь. Для Эмилии ничего лучшего и желать нельзя. И для Гертруды это тоже будет большое удовольствие.

– Вы тоже едете, мисс Флинт?

– Конечно, – ответил за нее мистер Грэм.

– Это будет чудесно! – воскликнула миссис Брюс, обращаясь к Гертруде.

– Я действительно собиралась ехать с мистером и мисс Грэм, – ответила Гертруда, – и предвкушала много радости от этого путешествия, но я решила остаться на эту зиму в Бостоне.

– Что вы говорите, Гертруда? Вот новости! Но мы не можем без вас, я не хочу! – воскликнул мистер Грэм.

– Я и сама не ожидала этого, сэр, и не могла предупредить вас. Вы очень добры, намереваясь взять меня с собой. И мне очень хотелось бы поехать с вами. Но есть обстоятельства, в силу которых я должна от этого отказаться.

– Но вы нам нужны, Гертруда. И вы поедете с нами несмотря ни на что!

– Боюсь, это невозможно, – твердо ответила Гертруда.

– Но я так хочу! И так как вы находитесь под моей опекой, я вправе ожидать, что вы исполните мои требования.

Мистер Грэм разгорячился не на шутку.

– Изложите мне свои доводы, если они у вас имеются, – сердито сказал он.

– Я вам все объясню завтра.

– Я желаю узнать немедленно!

Миссис Брюс, увидев, что назревает гроза, предусмотрительно поднялась и стала прощаться. Мистер Грэм сдерживал свое раздражение до тех пор, пока она не ушла вместе с сыном; но как только за ними закрылась дверь, он воскликнул с неподдельным гневом:

– Что это значит? Я хлопочу, устраиваю дела, чтобы иметь возможность выехать на юг, хочу всем доставить удовольствие, и вдруг, когда все решено, перед самым отъездом Гертруда объявляет, что она остается! Не мешало бы сообщить мне, какие у нее для этого имеются причины.

Эмилия взялась сама объяснить отцу, какие обстоятельства заставили Гертруду отказаться от путешествия, и прибавила, что она вполне согласна с ней.

Мистер Грэм едва сдерживал досаду:

– Это значит, что Герти предпочла нам семью Салливанов, и ты ее поддерживаешь! Хотел бы я знать, что такого сделали для нее Салливаны и чем она обязана им – по сравнению со мной!

– Они всегда были добры к ней; а теперь, когда их постигло несчастье, она не считает себя вправе покинуть их. И я не удивляюсь этому.

– А меня это удивляет! Она взваливает на себя службу при пансионе мистера Уилсона и такую обузу, как этот старик Салливан, вместо того чтоб остаться с нами…

– Мистер Грэм, – горячо возразила Гертруда, – я не выбираю, где мне лучше; я делаю то, что считаю своим долгом.

– А почему вы считаете это своим долгом, скажите пожалуйста? Оттого, что вы жили с ними в одном доме? Или потому, что Вилли прислал вам верблюжий шарф, клетку каких-то неизвестных птиц и толстую пачку писем? И что же? За это вы должны все бросить и ходить за его родней, кто бы у них там ни захворал? А кому вы обязаны вашим образованием? Я ничего не жалел для вас!

– Сэр, – тихо, но с достоинством ответила Гертруда, – если благодеяния, которые вы оказали мне, могут быть оплачены моими услугами, то вы, разумеется, вправе требовать их от меня.

– Мне не нужны ваши услуги, миссис Эллис может делать для Эмилии и для меня все, что делаете вы. Но я люблю ваше общество и я нахожу, что это большая неблагодарность с вашей стороны – покинуть нас, как вы намереваетесь.

– Отец, – сказала Эмилия, – я думала, что давая Гертруде хорошее образование и воспитание, вы имели целью обеспечить ей независимое положение, а не ставить ее в зависимость от нас.

– Когда любишь людей, – возразил мистер Грэм, – зависимость не тяжела. Это дело чувства. Вы смо́трите на это дело только со своей точки зрения, вы обе против меня, и я не хочу больше об этом говорить!

С этими словами мистер Грэм ушел в свой кабинет, с шумом захлопнув за собой дверь, и больше уже не показывался.

Бедная Гертруда! Выходит, что она оскорбила человека, который был так добр, так великодушен к ней, который никогда раньше не говорил с ней резко. Напротив, он всегда был к ней ласков и снисходителен. И он назвал ее неблагодарной! Мистер Грэм, конечно, считал, что она злоупотребила его добротой, и решил, что Эмилия и он стоят у нее на втором плане.

Сама рассерженная не на шутку, Гертруда поспешила пожелать доброй ночи Эмилии, опечаленной не меньше ее, и, придя к себе в комнату, предалась грустным размышлениям, долго не дававшим ей уснуть.

Глава XXII Эгоизм

Мистер Грэм всегда был добр и приветлив с Гертрудой. Сперва потому, что ее любила Эмилия; со временем он и сам привык к ней. Она, со своей стороны, всегда, чем только могла, старалась выразить ему свою благодарность. Но мистер Грэм, привыкший к всеобщему уважению и почету, принимал это как должное. Действительно, он воспитал Гертруду, дал ей хорошее образование; он к ней привык и не мог или, вернее, не хотел понять, что могло бы заставить Гертруду отказаться от путешествия.

В долгие часы бессонной ночи Гертруда со всех сторон рассмотрела и обдумала обстоятельства, в которых оказалась. Ее задело обращение мистера Грэма. Постепенно чувство обиды уступило место другим, еще более горьким мыслям.

«По какому праву, – думала она, – мистер Грэм так обращается со мной? Почему он говорит, что я должна ехать с ними, а о других моих друзьях говорит так, как будто, не будучи интересными для него, они должны быть ничем и для меня? Не думает ли он, что я за свое воспитание должна заплатить свободой, что я не имею права ничего сказать? Эмилия так не думает. Эмилия, которая любит меня и которой я в тысячу раз нужнее, чем мистеру Грэму, находит, что я вправе так поступить. Она одобряет мои планы. А моя торжественная клятва Вилли, – она что, тоже ничего не значит? Нет, со стороны мистера Грэма жестоко требовать, чтобы я оставалась при нем, и я очень рада, что освободилась от этой зависимости! Он не может лишить меня права свободного выбора!»

В Гертруде говорила гордость, но ее сердце чувствовало, что долго так продолжаться не может. Она привыкла смотреть на поступки других с такой чуткостью, о которой мечтала по отношению к себе, и вскоре на смену горечи явились более отрадные мысли.

«Быть может, – думала она, вспоминая последний разговор, – мистером Грэмом во всем этом руководили хорошие чувства? Может быть, он просто думает, что это будет мне не под силу. Он не знает, как велики мои обязательства в отношении Салливанов и до какой степени я нужна им. К тому же я не думала, что на меня так рассчитывали, готовясь к путешествию. Эмилия говорила мне об этих планах, но мистер Грэм мне ничего не сказал, и я не знала, что мой отказ будет встречен с таким негодованием. Если же он затеял это путешествие, чтобы доставить нам удовольствие, неудивительно, что он задет. Он считает себя вправе направлять мои поступки, потому что долгое время был моим опекуном. Он был бесконечно добр ко мне, совершенно чужой ему, и меня приводит в отчаяние мысль, что в его глазах я выгляжу неблагодарной. Но как же быть? Отказаться от места? Покинуть бедную миссис Салливан? Нет! Не могу! Мне очень жаль, что мистер Грэм будет думать, что я неблагодарна, но я обязана настоять на своем!..»

Только под утро Гертруде удалось задремать. Но все то, что лежало камнем на сердце, не давало ей покоя и во сне: то ей представлялось суровое лицо мистера Грэма, то ей снился грустный Вилли рядом с бледной, умирающей миссис Салливан. Измученная этими снами, она встала и до рассвета просидела у окна. Но решимость не изменила ей.

Только утром, перед завтраком, когда она собралась нажать дверную ручку столовой, ей показалось, что у нее не хватит духу встретиться лицом к лицу с мистером Грэмом; но это была лишь минута слабости. Она открыла дверь и вошла.

Мистер Грэм по обыкновению сидел в кресле, у стола; перед ним лежала газета. Уже года два Гертруда каждое утро читала ему газету вслух. Она подошла и поздоровалась. Мистер Грэм ответил ей вежливо, но сухо.

Она села и хотела взять газету; но он накрыл лист рукой.

– Я пришла прочесть газету, сэр, – сказала Гертруда.

– Мне ничего от вас не надо, пока вы вновь не будете относиться ко мне с уважением.

– Иначе как с уважением я и не могу относиться к вам, мистер Грэм.

– Хорошо уважение, нечего сказать! Впрочем, вы, может быть, одумались и осознали свои обязанности?

– Я сознаю их так же, как сознавала и вчера, сэр.

– Значит, вы остаетесь при своем? – воскликнул мистер Грэм, вставая с места.

– Мистер Грэм, если бы вы знали, в каком я положении, вы не упрекали бы меня. Я все рассказала Эмилии, и она…

– Не говорите мне, пожалуйста, об Эмилии! – прервал ее мистер Грэм, гневно шагая по комнате. – Попросите у нее голову, так она тут же и отдаст! Я лучше ее знаю, на что имею право, и я вам прямо говорю, мисс Гертруда Флинт, и говорю в последний раз, что если вы оставите мой дом, то мы разойдемся окончательно… И мы еще посмотрим, хорошо ли это будет для вас…

– Мне тяжело идти против вас, мистер Грэм, но…

– Тяжело! Оно и видно! Впрочем, не стоит больше об этом говорить. Можете поступать как вам угодно. Но помните одно: если вы уйдете, прошу больше на меня не рассчитывать. Устраивайтесь как хотите. Вы, должно быть, надеетесь, что ваш друг из Калькутты поспешит вам на помощь, но вы ошибаетесь. Он, наверное, давно и думать о вас забыл…

– Мистер Грэм, будьте уверены, что я ни на кого не рассчитываю. Я надеюсь прожить своим трудом.

– Похвальное намерение! – презрительно процедил сквозь зубы мистер Грэм. – Желаю, чтобы ничто не помешало вам выполнить его. Значит, дело решено?

Презрительный тон мистера Грэма не смог поколебать Гертруду; напротив, он придал ей решимости.

– Я ничего не могу изменить. Это мой долг, ради которого я жертвую своим счастьем и тем, что для меня еще дороже, – вашим расположением.

Последние слова Гертруды не дошли до ушей мистера Грэма. Он был так взбешен, что даже не дал ей договорить, а схватил колокольчик и поднял звон на весь дом.

Прибежала с завтраком испуганная Кэти, поспешно вошла Эмилия в сопровождении миссис Эллис.

За завтраком никто не сказал ни слова, но миссис Эллис поняла, что произошло что-то серьезное.

Эмилии и Гертруде было не по себе, зато мистер Грэм позавтракал с обычным аппетитом. Закончив, он обратился к миссис Эллис с просьбой сопровождать его и Эмилию в предстоящем путешествии. Мисс Эллис, впервые услышавшая об этом плане, с большим удовольствием приняла предложение и с подобострастием засыпала хозяина вопросами о маршруте и продолжительности вояжа. Эмилия молча сидела над своей чашкой, а Гертруда спрашивала себя, неужели весь этот разговор затеян только для того, чтобы обидеть ее.

После завтрака Эмилия ушла к себе; за ней последовала и Гертруда. Она рассказала, что произошло между ней и мистером Грэмом.

При таком отношении мистера Грэма самое лучшее для нее было уйти как можно скорее.

– К тому же, – прибавила она, – я теперь больше нужна миссис Салливан.

Эмилия была полностью согласна с ней.

Гертруда принялась укладывать свои вещи, а Эмилия, сидя рядом, давала ей советы на будущее.

– Если бы вы могли писать мне, дорогая Эмилия, во время вашего долгого отсутствия, это было бы большим утешением для меня! – воскликнула Гертруда.

– С помощью миссис Эллис я буду по возможности держать тебя в курсе нашего путешествия. Но даже если ты редко будешь получать мои письма, знай, что я все время думаю о тебе.

Днем Гертруда пришла к миссис Эллис и удивила ее, сообщив, что пришла проститься. Гертруда пожелала ей всего наилучшего и попросила писать ей. Экономка долго не соглашалась, переводя разговор то на платье, то на белье, которое надо взять с собой. Но Гертруда, терпеливо отвечая на ее вопросы, упорно возвращалась к своей просьбе и, наконец, получила обещание писать, но нечасто, так как миссис Эллис уже несколько лет не вела ни с кем переписки.

Перед отъездом Гертруда поднялась в кабинет мистера Грэма в надежде проститься с ним по-дружески. Но он только кивнул головой и сухо сказал:

– Прощайте.

Девушка вышла от него со слезами на глазах: никогда до сих пор она не видела от мистера Грэма такого холодного обращения.

Совсем иначе ее встретили на кухне.

– Благослови вас Бог, дорогая барышня! – говорила миссис Прим. – Пусто будет в доме без вас. Да ничего не поделаешь… Если уж вам нужно ехать, то хоть плачь, хоть нет – слезами не поможешь. А мы с Кэти будем скучать без вас!..

– Правда, мисс Гертруда, – подхватила ирландка Кэти, – и мы желаем вам самого большого счастья. Я думаю, что для вас утешением будет то, что вы уносите наши добрые пожелания и благословения.

– Спасибо, – ответила Гертруда, тронутая их добротой. – Заходите ко мне, когда будете в Бостоне. До свидания. Я буду ждать.

Их прощальные слова шли от сердца; они были с ней, пока она не вышла, и слышались еще, когда уже отъехала увозившая ее карета.

Глава XXIII Старый друг

Прошло два месяца с тех пор, как Гертруда оставила дом мистера Грэма. Стоял ноябрь. Гертруда встала на рассвете и оделась. Помолившись, она прошла в соседнюю комнату, где еще спит миссис Салливан, растопила камин, затем спустилась на кухню и затопила печку. Эта просторная комната служила и столовой. Стол уже был накрыт, и все приготовлено к завтраку, когда, кутаясь в большой платок, вошла миссис Салливан, худая и бледная.

– Гертруда, – сказала она, – отчего ты не будишь меня? Вот уже которую неделю ты встаешь и принимаешься за дело, а я все еще сплю.

– Так и надо, милая тетя: я рано засыпаю с вечера и рано просыпаюсь, а вы спите плохо. К тому же я люблю готовить завтрак. Посмотрите, какой чудесный кофе! Выпейте-ка немножко, сегодня так холодно.

Миссис Салливан улыбнулась: она сама научила Гертруду варить кофе, так как у дяди Тру по утрам всегда пили чай.

– А теперь, – продолжала Гертруда, – садитесь в кресло, поближе к огню, потому что надо следить за кофейником, а я пойду помогу мистеру Куперу.

Скоро Гертруда вернулась, ведя под руку старика. Она пододвинула ему стул, помогла сесть, подвязала, как ребенку, салфетку и, наконец, подала завтрак.

Пока миссис Салливан разливала кофе, Гертруда очистила печеный картофель и яйцо и положила еду на тарелку перед мистером Купером.

Бедная миссис Салливан была так слаба, что почти не могла есть, и Гертруде стоило большого труда уговорить ее проглотить хоть что-нибудь. Теперь она поставила перед ней блюдо с поджаренными устрицами, которые выглядели так аппетитно, что больная решилась попробовать и съела их с удовольствием, которого уже давно не получала от еды.

Глядя на нее, Гертруда думала, что так изменить эту живую, деятельную женщину могла только какая-то серьезная болезнь. И она решила, не откладывая, сегодня же посоветоваться с доктором.

После завтрака надо было вымыть посуду, прибрать комнаты и заготовить все к обеду. Когда дела были закончены, она пошла к себе переодеться. Без четверти девять она вернулась на кухню и весело обратилась к сидевшему у огня старику:

– Ну, мистер Купер, разве вы не идете на стройку новой церкви? Мистер Миллер будет вас ждать; он вчера так мне и сказал.

Старик машинально встал и с помощью Гертруды оделся. Молча прошли они по улице до строящейся церкви. Это было прекрасное новое здание на месте старой церкви, где когда-то служил мистер Купер.

Здание еще не было закончено, и несколько мастеров занималась внутренней отделкой. Гертруда окликнула шедшего перед ними рабочего. Обернувшись, он подошел и поздоровался.

– С добрым утром, мисс Флинт. Как ваше здоровье? Какое чудесное утро! А, и мистер Купер здесь! Хорошо сделали, что пришли. Идемте со мной, я покажу вам, что изменилось после вашего последнего визита. Мне интересно ваше мнение.

Гертруда отвела его в сторону и просила проводить мистера Купера до дома, когда он пойдет обедать.

– Непременно, мисс Флинт, уж вы не беспокойтесь!

Устроив старика, Гертруда поспешила в пансион. Теперь она была спокойна: мистер Купер на все утро в хороших руках.

Мистер Миллер, который помогал Гертруде опекать старика, когда-то работал у мистера Грэма. Однажды Гертруда позаботилась о его больном ребенке, и он не забыл этого. Встретив его на стройке, Гертруда подумала, что посещение будущей церкви может развлечь мистера Купера, и, договорившись с мистером Миллером, стала приводить сюда старика и оставлять его на попечение каменщика. Из благодарности к Гертруде мистер Миллер помог ей убедить старика, что он нужен на стройке, чтобы наблюдать за рабочими. Иногда она заходила за ним по дороге из пансиона, а иногда каменщик провожал его домой.

С тех пор как Гертруда жила у миссис Салливан, с мистером Купером произошла значительная перемена. Он стал спокойнее, послушнее, почти не раздражался и часто имел вполне довольный вид. Кроме того, присутствие Гертруды на некоторое время как будто улучшило состояние здоровья миссис Салливан. Но в течение последних дней ее все возрастающая слабость и несколько обмороков обеспокоили Гертруду. Она твердо решила зайти к доктору Джереми и попросить его навестить больную.

В пансионе дела у Гертруды шли прекрасно; директор не мог нахвалиться своей новой учительницей.

В этот день ей пришлось задержаться дольше обычного; было уже два часа, когда она позвонила у подъезда доктора Джереми. Служанка знала Гертруду; она сказала, что доктор собирается обедать.

Доктор грелся у огня в своем кабинете. Увидев девушку, он пошел ей навстречу, дружески протягивая обе руки.

– Гертруда Флинт! Какими судьбами? Очень рад вас видеть, дитя мое, и хотел бы знать, почему вы раньше не приходили.

Гертруда объяснила, что живет у друзей, из которых один очень стар, а другая больна; к тому же она много времени занята в пансионе, и ей просто некогда ходить по гостям.

– Это не оправдание, – заметил доктор. – И уж теперь-то мы вас без обеда не отпустим!

Он подошел к лестнице и крикнул наверх:

– Миссис Джерри! Иди скорей обедать! Да не забудь надеть нарядный чепец – у нас гости!

Несмотря на уверения Гертруды, что она не может задержаться, что она страшно торопится, доктор настоял, чтобы она осталась обедать.

– Один час не имеет значения, – добавил он. – Вы должны отобедать с нами, а потом я пойду с вами, куда хотите; мы поедем в моей карете, и вы наверстаете потерянное время.

Между тем вошла докторша. Дружески обнимая Гертруду, она глазами искала других гостей. Наконец, с упреком взглянув на доктора, она сказала:

– А ты, доктор, опять соврал! Где же твои гости?

– Да кого ж тебе еще надо, миссис Джерри? Кажется, трудно представить более редкую гостью!

– Так-то оно так! Гертруда совсем нас забыла! Но зачем же было мне надевать мой нарядный чепец? Она меня и так любит, а какой на мне чепец – ей все равно! Ведь так, Герти? А теперь снимай скорее пальто и шляпу и будем обедать.

Вначале за столом говорили об обыденных вещах; вдруг доктор положил вилку и нож и залился неудержимым, почти до слез, смехом. Гертруда вопросительно посмотрела на него, а миссис Джереми сказала:

– Герти, вот уже неделя, как его охватывают приступы бешеного смеха, вот как теперь. Сначала я тоже удивлялась, но должна признаться, что до сих пор не могу понять, что такого смешного произошло между ним и Грэмом.

– Ну что ты, жена? Неужели ты не знаешь, что я хочу сказать? Ха-ха-ха! – снова засмеялся доктор, слегка похлопав Гертруду по плечу. – Я с удовольствием узнал, что он, наконец, получил разумный отпор, причем с той стороны, откуда меньше всего ожидал!

Гертруда с изумлением взглянула на него, поняв, что он прекрасно осведомлен о произошедшей между ней и мистером Грэмом размолвке.

Доктор, все еще смеясь, продолжал:

– Вы удивляетесь, что мне это известно. Я расскажу, откуда. Отчасти – от самого Грэма. Меня больше всего забавляет его старание приукрасить свое положение и убедить меня, что он победил, тогда как я прекрасно знаю, что в конечном счете он потерпел поражение!

– Доктор Джереми, – перебила его Гертруда, – я надеюсь, что…

– Не прерывайте меня, я считаю вас благоразумной девушкой, знающей свои обязанности, что бы там ни говорили Грэм или кто другой. Однажды, месяца два тому назад, – вы лучше знаете, когда именно это могло быть, – меня позвали к заболевшему ребенку мистера Уилсона. В разговоре со мной он сообщил, что принял вас в свой пансион в качестве учительницы. Это меня не удивило: я знал, что Эмилия намеревалась сделать вас учительницей, и я был очень рад, что вы нашли такое хорошее место. Выхожу от Уилсона и встречаю Грэма; он рассказывает мне о своих планах на зиму.

«А что, Гертруда Флинт не поедет с вами?» – спрашиваю я.

«Гертруда? – отвечает он. – Конечно, поедет».

«Вы в этом уверены? Вы приглашали ее?»

«Нет, – говорит он, – но это ничего не значит; я знаю, что она обязательно поедет. Не всякой девушке в ее положении выпадает на долю такое счастье».

Признаюсь, Герти, я был неприятно задет его тоном и ответил ему в его же стиле:

«А я сомневаюсь, что она примет ваше предложение».

Это его взорвало, и он произнес целую речь. Я не могу вспоминать ее без смеха, особенно когда думаю о результатах. Я не сумею передать его слова. Но, Гертруда, послушать его, так не только немыслимо, чтобы вы воспротивились его желаниям, но даже я, всего лишь предполагая такую возможность, являюсь коварным изменником! Конечно, я ему не сказал о том, что слышал у Уилсона; но мне очень любопытно было узнать, чем все это закончится. Раза два-три я собирался с женой поехать к Эмилии, но врач никогда не может располагать своим временем, и мне всегда что-нибудь мешало. Наконец однажды, в воскресенье, я услышал из кухни голос миссис Прим – у нас служит ее племянница – и спустился, чтобы расспросить ее. Она и рассказала мне всю правду.

Дня через два встречаю Грэма.

«А! Когда же вы уезжаете?»

«Завтра», – отвечает он.

«Значит, я не смогу увидеться с дамами. Очень жаль. Передайте, пожалуйста, – говорю, – мисс Гертруде…»

«Гертруда? Я не знаю, где она», – ответил он чрезвычайно сухо.

«Как, – воскликнул я, выражая крайнее удивление, – она ушла от вас?»

«Да!»

«И она посмела, – я процитировал его собственные слова, – проявить к вам так мало уважения, позволила себе так издеваться над вашим достоинством?»

«Доктор Джереми, – воскликнул он, – я больше не желаю слышать об этой особе; она проявила такую неблагодарность, которая может сравниться только с ее глупостью!»

«Послушайте, мистер Грэм, – заметил я, – что касается неблагодарности, не говорили ли вы мне сами, что оказываете ей большую милость, беря ее с собой? Что же до глупости, то, по-вашему, желание создать себе независимое положение – глупость? Но мне только досадно за вас и Эмилию: вам будет трудно без Герти».

«Нам не нужно вашего сочувствия по поводу того, что не составляет для нас потери», – заявил он.

«Да? Разве? – удивился я. – Я подумал иначе, увидев ваше раздражение по этому поводу».

«Миссис Эллис едет с нами», – сказал он.

«Ну что ж, она очаровательная женщина», – ответил я.

Грэм, очевидно, был оскорблен, так как знал, что я терпеть не могу миссис Эллис.

– Вы лучше сделали бы, доктор, – заметила миссис Джереми, – если бы не задевали больного места этого славного человека.

– Я защищал Гертруду, моя дорогая.

– А Гертруде это вовсе и не нужно. Я уверена, что она любит и уважает мистера Грэма.

– Да, – согласилась Гертруда, – мистер Грэм был всегда добр и приветлив со мной.

– Пока вы не пожелали сделать что-то по-своему, – подхватил доктор.

– Мои желания очень редко расходились с его намерениями.

– А когда это случалось?

– Я всегда подчинялась ему – за исключением последнего инцидента, когда у меня появились новые и весьма серьезные обязанности.

– И я полагаю, – заключила миссис Джереми, – что вам было очень неприятно его недовольство. Но поговорим о другом. Я хотела бы знать, как вы устроились, Герти, где вы живете и нравится ли вам место учительницы.

Гертруда ответила на все ее вопросы. А доктор, услышав, что миссис Салливан была большим другом дядюшки Тру и Гертруды, когда он лечил старика, с интересом стал расспрашивать о ее здоровье.

Понимая, что Гертруда торопится, ее не стали дольше удерживать. Пообещав вскоре снова прийти, она уехала с доктором.

Глава XXIV Новые заботы

– Я придумала, доктор, – сказала Гертруда, когда они подъезжали к дому, – как нам действовать, чтобы не испугать миссис Салливан.

– Что же может ее испугать? – удивился доктор.

– Вы сами, если она узнает, что вы врач. Самое лучшее, если вы представитесь просто моим хорошим знакомым и скажете, что проводили меня по случаю скверной погоды.

– Ну, что ж! Давайте играть комедию. Режиссер труппы – Гертруда Флинт, неизвестный – доктор Джереми. Я готов. Что же мне сказать больной?

– Вы умнее меня, доктор, и я полностью доверяю вам. Вы сможете определить ее болезнь, а потом осторожно, постепенно открыть, кто вы на самом деле.

– Прекрасно. Я просто представлюсь любопытным человеком, который очень любит расспрашивать. Я выдержу свою роль.

Они вышли из кареты. Когда открылась дверь, им навстречу поднялась со своего кресла миссис Салливан, явно чем-то очень обеспокоенная; она едва выслушала Гертруду, когда та представляла ей своего знакомого, и взволнованно спросила, не привела ли она мистера Купера.

– А разве его нет дома? – спросила Гертруда, стараясь выглядеть спокойной, хотя это известие ее сильно встревожило.

Успокоив миссис Салливан тем, что она поручила старика мистеру Миллеру, человеку вполне надежному, Гертруда отправилась на поиски. Опасаясь, как бы миссис Салливан не стало плохо от волнения, она попросила доктора не уходить до ее возвращения.

Погода была ужасная. Снег бил в лицо. Добежав до церкви, Гертруда увидела, что мистера Купера там нет и почти все рабочие уже разошлись. Но Миллер был еще на месте, и от него она узнала, что каменщик не смог уговорить старика идти домой и потому повел его к себе; но он думал, что его уже давно уговорили вернуться домой и кто-нибудь из детей проводил его.

Значит, старик, наверное, и до сих пор там. С трудом добравшись до квартиры Миллеров, Гертруда постучала у дверей, но никто не показывался; тогда она вошла. Из кухни раздавался шум нескольких голосов, и Гертруда, решив, что ее не услышат, рискнула зайти туда. При виде незнакомки дети разбежались и попрятались по углам. Миссис Миллер, сконфуженная царившим на кухне беспорядком, начала было извиняться, но тут Герти увидела мистера Купера, сидевшего у камина с опущенной по обыкновению головой. Девушка подошла и хотела заговорить с ним, как вдруг ее внимание отвлекло необычное зрелище. На узкой кровати, прямо напротив двери, лежала больная женщина. Как только показалась Гертруда, она впилась в нее взглядом, приподнялась на постели и, вытянув руки, как будто желая отогнать видение, испустила пронзительный крик.

Невозможно было не узнать этот голос и это лицо. Гертруда, побледневшая и дрожащая, почувствовала, как в ней поднимается что-то вроде давно забытого ужаса: она узнала в больной Нэнси Грант!

– Вон! Вон отсюда! – закричала Нэнси, когда Гертруда после некоторого колебания подошла ближе.

Гертруда остановилась; увидев блуждающий взгляд и злобное выражение лица Нэнси, она боялась еще больше ее разозлить.

– Что ты, тетя Нэнси! – ласково сказала миссис Миллер. – Это же мисс Флинт, добрейшая душа!

– Нет! – выкрикнула Нэнси. – Я ее хорошо знаю!

Миссис Миллер отвела Гертруду в сторонку и заговорила шепотом, в то время как Нэнси, опершись на локоть, стала беспокойно оглядываться. Гертруда узнала от миссис Миллер, что она племянница Бена Гранта; долгие годы она ничего не слышала ни о нем, ни о его жене. Но несколько дней тому назад к ней пришла Нэнси, нищая и больная.

– Я, конечно, не могла выгнать ее, – продолжала она, – но, как видите, я не в состоянии и держать ее у себя. Мне очень неприятно, что она здесь, в кухне. К тому же дети шумят, от этого ей еще хуже, и я боюсь, что несчастная старуха просто не встанет.

– Есть у вас наверху какая-нибудь комнатка, без которой вы можете обойтись?

– Есть комната нашей Дженни. Она у нас хорошая девушка и даже сама предлагала мне поместить там тетю Нэнси, а самой спать с детьми. Да ведь тогда надо будет и ту комнату топить, а это лишний расход. Я и положила ее тут, думала дня на два, а ей все хуже и хуже, да еще мне кажется, что и голова у нее не в порядке.

– Ей нужен покой, – сказала Гертруда. – Будьте так добры, поместите Нэнси в комнате Дженни; я заплачу за топливо и приглашу к ней доктора.

Миссис Миллер принялась было ее благодарить, но Гертруда остановила ее:

– Не благодарите меня, миссис Миллер; я давно знаю Нэнси и хотела бы помочь ей.

Миссис Миллер очень удивилась, но объяснять было бы слишком долго, а Гертруда торопилась.

Но ей все же хотелось поговорить с Нэнси. Она смело подошла к постели, невзирая на дикий и угрожающий взгляд устремленных на нее глаз.

– Нэнси, – сказала она, – вы узнаете меня?

– Да, да, – шепотом ответила Нэнси, не переводя дыхания, – зачем ты пришла сюда?

– Чтобы помочь вам.

Нэнси, глядя по-прежнему недоверчиво, спросила дрожащим голосом:

– А вы видели Герти? Где она?

– Она здорова, – удивленно ответила Гертруда.

Оказывается, больная не узнала ее!

– Она говорила, что прощает вас, что сочувствует вашим страданиям и хочет помочь вам поправиться.

– Правда? – прошептала больная. – Так вы меня не убьете?

– Убью? Вас? О, нет, мы надеемся помочь и вылечить вас.

Тут подошла миссис Миллер с чаем. Гертруда взяла из ее рук чашку и сама стала поить Нэнси. Больная пила, не переставая исподлобья смотреть на Герти. Затем она откинулась на подушки и забормотала что-то, упоминая имя своего сына Стивена. Видя, что ее мысли приняли иное направление, Гертруда отошла от кровати со словами:

– До свидания, я еще приду навестить вас!

– Вы не сделаете мне зла? – приподнимаясь, воскликнула Нэнси.

– Нет, напротив, я принесу вам что-нибудь приятное.

– Только не приводите Герти, я не хочу ее видеть!

– Я приду одна, – ответила Гертруда.

Нэнси улеглась, не спуская глаз с Гертруды, пока та не вышла вместе с мистером Купером.

Между тем доктор Джереми сидел у камина, положив ноги на решетку, и чувствовал себя как дома; казалось, он здесь не для того, чтобы дождаться Гертруду, а для собственного удовольствия. Они беседовали с миссис Салливан о маленьком провинциальном городке, где оба провели несколько лет в детстве. И робкая, застенчивая женщина чувствовала себя с доктором совершенно свободно. К приходу Гертруды доктор был уже вполне осведомлен о болезни миссис Салливан. И когда она ушла в соседнюю комнату за сухой одеждой для отца, он сказал Гертруде:

– Эта женщина очень больна.

– Да?

– Я уверен, – серьезно ответил он. – Жаль, что я не видел ее месяца три назад.

– Разве она так давно заболела?

– Да, да, и даже еще гораздо раньше. Боюсь, что медицина теперь бессильна.

– Доктор, – с отчаянием в голосе сказала Гертруда, – неужели вы хотите сказать, что тетя скоро умрет и покинет меня и своего бедного отца, так и не повидавшись с Вилли? О! Я не думала, что ее положение так опасно!

– Не отчаивайтесь, Гертруда, – мягко сказал доктор. – Я не собирался пугать вас. Она может прожить еще некоторое время. Через несколько дней я поближе познакомлюсь с ее болезнью. Но вы ведь и сами можете заболеть. Не в состоянии ли миссис Салливан нанять сиделку или хотя бы прислугу? Она сказала, что у нее никого нет.

– Думаю, что сможет. Сын достаточно присылает ей; я знаю, что она никогда не тратит всего, что получает.

– В таком случае вы должны уговорить ее взять кого-нибудь вам в помощь. Если вы не сделаете этого, я возьму расходы на себя.

– Я поговорю с ней, – сказала Гертруда. – Я и сама уже чувствую необходимость в этом, но миссис Салливан так боится чужих людей в своем доме, что я не решаюсь сказать ей.

– Ну, это фантазии! Она привыкнет к прислуге.

Когда миссис Салливан вернулась, Гертруда рассказала о своей встрече с Нэнси Грант и попросила доктора, который знал историю ее детства и часто слышал о Нэнси, побывать у нее.

– Это будет благотворительный визит, потому что Нэнси, скорее всего, без гроша.

– Ничего, – ответил доктор, – если надо, я схожу к ней сегодня же, а завтра заеду сюда, чтобы сообщить, как она, и выслушать окончание вашего рассказа. Но Гертруда, дитя мое, пойдите, смените обувь, если сами не хотите расхвораться!

Миссис Салливан была в восторге от доктора Джереми, и когда он вышел, стала его расхваливать, хотя вообще-то недолюбливала людей его профессии.

– Как он не похож на других врачей, – сказала она, – как он добр и любезен! Я могла говорить с ним о своем здоровье так же свободно, как с тобой.

После ужина мистер Купер отправился спать, а миссис Салливан, лежа на своем диване, наслаждалась редкими минутами, когда она оставалась наедине с Гертрудой. Вопреки опасениям, она согласилась нанять прислугу. Гертруда посоветовала ей взять Дженни Миллер, и было решено поговорить с ней завтра утром.

Десять часов. В доме тихо. Мистер Купер крепко спит. Миссис Салливан также уснула, приняв лекарство, прописанное доктором Джереми. Одна Гертруда не спит. Она заперла двери, прибралась в квартире и теперь может немного почитать, помечтать и помолиться. Положение ее не из легких. Ей предстоят тяжелые испытания, на ней лежит огромная ответственность. Но совесть ее спокойна: она сделала все, что могла.

Глава XXV Видение

Наступили каникулы, во время которых Гертруде было легче справляться со своими многочисленными обязанностями. Дженни Миллер согласилась пойти к ним в услужение; ей не слишком нравилось жить вдали от семьи, но она не могла ответить отказом Гертруде, которая так много сделала для ее родителей. Она была чистоплотна, сообразительна и вскоре смогла заменить миссис Салливан во всех работах по дому. Это дало Гертруде возможность чаще посещать Нэнси, болезнь которой проходила самый опасный период и требовала много хлопот.

Она просиживала ночи у постели больной, которая, несмотря на жар и беспамятство, перестала пугаться присутствия девушки. В бреду Нэнси часто упоминала имя Герти: то она говорила с ней, то ей казалось, что это мать Герти пришла узнать, что Нэнси сделала с ее ребенком. Тогда она доходила до крайнего возбуждения. Постоянные уверения Гертруды и все ее старания облегчить страдания больной убедили Нэнси, что мать девочки, перед которой она была виновата, нашла свою Герти живой и здоровой и не знала о тех мучениях, которым ее подвергали.

В последнюю ночь перед смертью Нэнси особенно сильно металась и бредила. И часто повторяла имя Герти. Гертруда прислушивалась. Она все надеялась, что в бессвязной речи умирающей ей удастся уловить хоть что-нибудь о своей семье.

Вдруг Нэнси, обращаясь к кому-то, громко вскрикнула:

– Стив! Стив! Отдай мне часы! А куда ты дел кольца? Ведь с меня спросят! Что же я скажу?

Затем, неожиданно дрогнувшим голосом, она прошептала:

– Нет, нет, Стив, не бойся, я не скажу! Никогда, никогда!

Внезапно ее взгляд упал на Гертруду; дрожь пробежала по ее телу, и, на минуту придя в себя, она воскликнула:

– Ты слышала? Ты скажешь? Берегись, если скажешь!..

Она поднялась было, но, обессиленная, без чувств грохнулась навзничь. Гертруда в ужасе бросилась за Миллерами. Испугавшись, что ее присутствие слишком раздражает умирающую, она оставила их у постели, а сама ушла в другой конец квартиры, чтобы немного успокоиться. Через час миссис Миллер подошла к ней и сказала, что Нэнси лежит без движения и еле дышит. На рассвете миссис Миллер объявила ей, что Нэнси скончалась.

Не прошло и трех недель со дня смерти Нэнси Грант, как и Пол Купер тихо уснул вечным сном…

Герти очень тосковала по Эмилии, от которой не поступало никаких известий. За все время было только одно письмо от миссис Эллис из Гаваны. Грэмы жили там в отеле, который был заселен приезжими из Бостона, Нью-Йорка и других северных городов.

«Не могу сказать, – писала миссис Эллис, – чтобы путешествие было особенно приятным. Я более всего желала бы поскорее возвратиться живой и здоровой домой, причем не только для себя, но и для Эмилии. Удобств здесь нет никаких; в целом доме не найдешь ни ковра, ни камина, хотя по утрам бывает очень холодно.

В этом же отеле живет одна вдова со своим братом и двумя племянницами. Дама эта страшно задается и любит, чтобы за ней ухаживали. Мистер Грэм устраивает для нее прогулки – то верхом, то в экипаже. Смешно смотреть, право! Человеку под семьдесят! Эмилия, конечно, молчит, но я знаю, что ей здесь не нравится, и ей тоже хотелось бы поскорее вернуться в Бостон.

Я так хочу домой, но очень боюсь этого ужасного парохода. По дороге сюда я чуть не умерла от морской болезни, не знаю, что будет со мной на обратном пути».

Гертруда часто писала Эмилии; но так как ее письма обязательно проходили через руки миссис Эллис, она не могла писать с той откровенностью, с какой привыкла делиться с Эмилией всем, что было у нее на душе.

Из Индии приходили вести от Вильяма Салливана. Удачливый в делах, счастливый в разлуке тем, что его любимые спокойно пользуются плодами его трудов, он в своих письмах передавал наполнявшую его радость.

Однажды вечером, спустя несколько недель после смерти мистера Купера, Гертруда сидела с распечатанным письмом в руках. Судя по множеству марок на конверте, легко было понять, откуда оно пришло. В третий раз она читала его миссис Салливан, которая уже не вставала с постели. Письмо было полно самых блестящих надежд. И сердце Гертруды сжималось, когда она перечитывала то место, где Вилли писал, с каким нетерпением ждет минуты, когда ему удастся обнять свою милую, дорогую мамочку.

Опасения доктора оправдались; миссис Салливан буквально таяла на глазах. Но Гертруда не знала, сознает ли она свое положение: больная никогда не говорила об этом.

Когда Гертруда дочитала письмо, миссис Салливан несколько минут лежала молча. Затем, открыв глаза, спокойно сказала:

– Гертруда, ведь мне уже не увидеть моего Вилли! Ты напишешь, что я тебе продиктую? Я хочу сама приготовить моего сына к горю, которое его ожидает. Нельзя терять времени; у меня, может быть, скоро не хватит сил говорить. Ведь в последнем письме, где ты писала ему о болезни и смерти дедушки, ты не упоминала ничего, что могло бы встревожить его на мой счет?

– Нет, тетя.

– Тогда пора известить бедного мальчика. Ты ведь сама хорошо это знаешь, – добавила она, глядя на Гертруду, которая села на край кровати и убрала волосы с лица больной.

– Да, Герти, – продолжала она, – скоро Господь призовет меня к себе… Знаю, что на то Его святая воля… А как хочется мне обнять сына, в котором было все мое счастье на земле… Почитай мне, дитя мое, что-нибудь, что смирило бы мою душу… Знаю, что грешу, что должна благодарить Бога, который вместо сына послал мне такую добрую, любящую дочь!..

Гертруда взяла Евангелие и открыла его наудачу; она попала на предсмертную молитву Спасителя в Гефсиманском саду. Что могло быть более подходящим в такой момент?

Слова Евангелия сделали свое дело. Когда Герти закончила, миссис Салливан, казалось, молилась вместе со Спасителем. Лицо ее было спокойно. Через полчаса Гертруда нашла ее спящей.

Когда больная проснулась, была уже ночь.

– О, Гертруда! Какой я видела дивный сон! – сказала она. – Мне снилось, что я лечу. И звезды так ярко, ярко горят. Лечу я плавно, будто плыву. Подо мной лежал большой, красивый город – с колокольнями, башнями, памятниками и веселыми толпами людей. Подлетев ближе, я стала различать их лица, и в одном из них увидела Вилли; вскоре я убедилась, что не ошиблась. Он казался старше – в сравнении с тем, каким мы его видели в последний раз, и был такой, каким рисовало его мое воображение по его собственным описаниям. Я последовала за ним по улицам города и вошла в огромное здание, расположенное в самом центре. Мы миновали много роскошных комнат, затем попали в столовую, где был накрыт стол, уставленный бутылками, стаканами и остатками такого десерта, какого мне никогда не приходилось видеть. Несколько молодых людей сидели за столом; все были хорошо одеты, некоторые были красивы, и вид их вначале очаровал меня; но я обладала странным даром читать в сердцах и обнаруживать все дурное, что в них было. У одного из них было подвижное, умное лицо и вид талантливого человека; он и был таким на самом деле; но весь его талант и вся ловкость были направлены на то, чтобы обманывать неразумных людей, а в глубине его кармана лежала пара фальшивых игральных костей.

Второй развлекал все общество своим остроумием, но я увидела в нем любовь к пьянству, которая скоро поглотит его и уничтожит все его достоинства.

Было еще много других, и все вели более или менее беспорядочную жизнь, но вид у них был оживленный, радостный, и Вилли, глядя на них, испытывал удовольствие и влечение к ним.

Один из этих людей предложил ему место за столом, и все наперебой стали приглашать его. Он сел, и тот, что сидел справа, протянул ему стакан с вином. После некоторого колебания Вилли взял его и хотел поднести к губам, но я тронула его за плечо. Он оглянулся, увидел меня, и стакан, выскользнув из его руки, разбился на тысячу кусков. Я сделала сыну знак; он встал и пошел за мной. Веселая компания громко звала его; один даже взял его за руку, чтобы удержать, но Вилли освободился, и мы вышли. У выхода тот, который первым привлек мое внимание и которого я считала опаснее всех, вышел из боковой комнаты и, подойдя к Вилли, прошептал ему на ухо несколько слов. Мой сын обернулся и уже готов был пойти за ним, но я стала прямо против него и сделала ему знаки головой и рукой. Он перестал колебаться, освободился от соблазнителя, вышел за дверь и раньше меня спустился по лестнице. Я, кажется, двигалась очень быстро, потому что вскоре оказалась впереди него, указывая ему путь по извилистым, запруженным прохожими улицам. У нас было много приключений; каждый раз на пути встречались ловушки, в которые попадали неосторожные. Не раз мои знаки спасали сына от опасности, которой он не избежал бы без меня. Иногда я теряла его из виду и должна была возвращаться. Иногда толпа разделяла нас, и он терял дорогу или сам останавливался, чтобы посмотреть на забавы этого веселого народа и даже принять в них участие. Всегда, однако, он слушал мой голос, и мы продолжали путь вместе.

Но, в конце концов, на одной ярко освещенной улице (уже была ночь) я увидела, что сына нет со мной. Целый час искала я его по улицам, звала, но никто не отвечал. Наконец я развернула крылья и, высоко взлетев над многолюдным городом, окинула взглядом все его улицы в надежде отыскать сына.

И я нашла его. В богато убранном, ярко освещенном зале, среди веселой толпы я увидела Вилли. Под руку с ним шла молодая женщина чудной красоты, но в душе она была высокомерна и бессердечна. Она ценила только красоту Вилли – все остальное для нее не существовало. Я спустилась в толпу и опять тронула сына за плечо. Он оглянулся, но красавица заговорила с ним, и, очарованный, он не видел и не слышал ничего кругом. Тогда я схватила его на руки и снова полетела, унося с собой. Чем выше мы поднимались, тем меньше и меньше становился мой сын и, наконец, на моих руках оказался ребенок, его кудрявая головка покоилась у меня на груди. Мы стремительно летели над землей и морем и опустились только на зеленом холмике под тенью густых деревьев, где я увидела мою милую маленькую Герти. Тогда я сложила свою ношу к ее ногам и… проснулась.

Это знаменательный сон, Герти! Мне теперь ясны неисповедимые пути Провидения. Оставшись в живых, я не могла бы удалить Вилли от всевозможных искушений и всяческого зла. Душа же матери будет всесильной. Одна мысль о том, что мать с небес следит за каждым его шагом, уже предохранит его от опасностей и заблуждений. Теперь я могу сказать: «Да будет воля твоя, Господи!»

С тех пор и до самой смерти, которая последовала через месяц, миссис Салливан сохраняла поразительно ясную голову и спокойное настроение. Тоска по Вилли больше не мучила ее. Письмо, которое она продиктовала, было полно веры в него. Она напоминала сыну свои первые наставления. Она просила, стоя на краю могилы, чтобы ее влияние не уменьшалось, а наоборот, увеличивалось, чтобы он всегда чувствовал ее незримые советы, которые в будущем позволят ему одолеть любые беды и невзгоды.

Когда, закончив и сложив письмо, Гертруда отправилась на урок, миссис Салливан, уже едва владея пером, сделала к нему приписку, в которой благодарила Гертруду за все ее заботы. «Пока в сердце твоем, – писала она, – будет жить память о матери и дедушке, не забывай, чем мы были обязаны этой благородной девушке».

Миссис Салливан постепенно теряла силы, причем так незаметно, что, несмотря на явный ход болезни, ее смерть наступила неожиданно для Гертруды.

И однажды ночью, без чьей-либо помощи, в присутствии одной только Дженни Гертруда приняла последний вздох миссис Салливан.

– Тебе не страшно видеть, как я умираю, Герти? – спросила она за полчаса до смерти.

– Нет, – ответила девушка.

– Тогда поверни меня к себе, чтобы твое лицо, дорогое мое дитя, было последним, на чем остановится мой взгляд.

Ее желание было исполнено; она умерла, держа Герти за руку и нежно глядя на нее.

Все тревоги и заботы последних месяцев не обошлись для Гертруды даром. Она была измучена – и нравственно, и физически. Несколько недель после смерти миссис Салливан доктор Джереми боялся за здоровье Гертруды, и не напрасно – она действительно слегла. Но кризис миновал, опасные симптомы исчезли, и она, хотя была еще слабой и бледной, вернулась к своим занятиям и начала искать другую квартиру.

Миссис Джереми сначала обиделась, когда Гертруда ответила отказом на ее приглашение поселиться у них и жить, сколько захочется. Сам доктор сказал тоном, не допускающим возражений:

– Гертруда, переезжайте прямо к нам, и без рассуждений!

Девушка даже опасалась, что при такой слабости ее могут увезти силой. Но, отдав Дженни распоряжение уложить вещи Гертруды, запереть квартиру и возвращаться к родителям, доктор все же дал Герти время подумать и изложить причины, по которым она отказывается от его великодушного предложения. Однако ее доводы не удовлетворили доктора и его жену.

– К чему ей независимое положение? Она будет вполне свободна у нас, а ее общество доставит нам такое удовольствие, что она не должна колебаться. Разве она не видит, что оказывает нам услугу, а вовсе не обязывает нас?

Наконец Гертруда была вынуждена привести последний аргумент, который имел наибольшее влияние на ее решение и должен был, по ее мнению, убедить доктора.

– Доктор, – сказала она, – вам известно, что произошло между мной и мистером Грэмом. Вы знаете, что он был против того, чтобы я ушла от них; он думал, что я не в состоянии жить своим трудом, что мне придется опять сесть кому-нибудь на шею. Жалованья, которое я получаю у мистера Уилсона, мне вполне достаточно, и я хочу, когда мистер Грэм вернется, доказать ему, что могу жить без посторонней помощи.

– Ах, так! Значит, Грэм воображал, что без его помощи вы будете нищенствовать? Это на него похоже!

– Нет, – возразила Гертруда, – он просто смотрел на меня как на ребенка и упустил из вида, что, получив хорошее образование, я тем самым защищена от нужды.

– Понимаю, понимаю. Он думал, что вы не выдержите и сочтете за счастье вернуться к нему! Так-так!..

– Может быть, он так и не думал, – сказала миссис Джереми, – а просто был сердит и сам не знал, что говорит. Я думаю, он давно уже забыл об этом. А Гертруда из гордости стоит на своем.

– Дорогая, – заметил доктор, – за такую гордость надо уважать, и я вполне понимаю Гертруду. Не будем больше приставать к ней. Пусть наймет где-нибудь комнату, а нас лишь почаще навещает. Излишне говорить, что в случае болезни или какого-нибудь несчастья двери нашего дома для нее всегда открыты.

– А я не совсем согласна, милая Гертруда, – прибавила миссис Джереми. – Делайте, как знаете, как вам лучше, я вмешиваться не буду. Но на одном я настаиваю: вы должны сегодня же оставить этот дом, который напоминает вам столько грустного, и пожить у нас, пока полностью не поправитесь.

На это Гертруда охотно согласилась. Благодаря попечениям миссис Джереми и искусству доктора силы быстро вернулись к ней.

Все знакомые наперебой предлагали ей свои услуги. У миссис Арнольд была сестра, вдова, которая сдавала комнаты молодым девушкам. Хотя Гертруда не знала ее, но много о ней слышала и надеялась через жену пастора устроиться у этой дамы уютно и недорого. И действительно, у миссис Уоррен оказалась свободной чудесная просторная комната. Миссис Арнольд горячо порекомендовала Гертруду и договорилась о цене.

Миссис Салливан завещала Герти всю обстановку, часть которой была куплена по настоянию Вилли. Пока девушка гостила у доктора, миссис Арнольд с двумя старшими дочерьми организовала перевозку мебели и обустройство Гертруды на новом месте. А для нее было большим облегчением, что ей не пришлось участвовать в этом. И все же сердце девушки сжалось, когда, войдя в первый раз в свою новую комнату, она увидела вещи умершей. Но скоро Герти почувствовала благодарность к окружающим, которые так заботились о ней, и поняла, что ей было бы грешно жаловаться на свое одиночество.

В первый же день своего пребывания у миссис Уоррен, войдя вечером в столовую, Гертруда, не ожидавшая встретить знакомых, очень удивилась, увидев Фанни Брюс.

Мать и брат девочки отправились путешествовать, а ее оставили на зиму в Бостоне, пансионеркой у миссис Уоррен. Фанни, девочка лет двенадцати-тринадцати, видела Гертруду у Грэмов, брала у нее книги и иногда забегала посоветоваться насчет какого-нибудь рукоделья.

Фанни была очень доброй девочкой, но мать мало обращала на нее внимания, поскольку больше была привязана к сыну. Часто она отправлялась с ним путешествовать, а Фанни оставляла в каком-нибудь пансионе. Чувство покинутого ребенка, о котором родная мать не слишком беспокоится, девочку очень угнетало. Она привыкла, что никто не интересуется ее успехами и не заботится о том, чтобы она была счастлива.

Гертруде стало жалко девочку. Часто, хотя ей и хотелось побыть одной и отдохнуть, она приглашала Фанни к себе в комнату. Нередко она забывала собственное горе, стараясь развлечь свою юную приятельницу.

Весь март был ненастным, и девочка почти каждый вечер проводила в комнате Гертруды; живой, часто забавный разговор с Фанни отвлекал девушку от собственных грустных мыслей и заставлял забывать одиночество. Постепенно Герти поняла истину пророческих слов дяди Тру: «В том, что она будет делать для счастья других, она найдет свое собственное».

Наступил апрель, а известий от Эмилии все не было. Гертруда страдала от того, что не могла излить ей свое горе, найти у нее утешение, ободрение и поддержку. Ей хотелось рассказать, как часто зимой ей недоставало теплого прикосновения руки Эмилии, которая так ласково ложилась на ее голову, как ей хотелось слышать милый голос подруги и наставницы. Вначале Гертруда писала регулярно, но теперь она даже не знала, куда писать, так что со смертью миссис Салливан переписка между ней и путешественниками прервалась.

Однажды вечером, сидя у окна, она думала о тех, кого так любила и кого отделяли от нее далекое расстояние или смерть. Неожиданно ее позвали вниз: пришли мистер Арнольд и его дочь Анна.

После обычных приветствий мисс Арнольд обратилась к Гертруде:

– Вы, конечно, знаете новость, Гертруда?

– Нет.

– Как? – удивился мистер Арнольд. – Вы не знаете, что мистер Грэм женился?

Гертруда изменилась в лице.

– Мистер Грэм женился? Вы серьезно, мистер Арнольд? Когда? На ком?

– На вдове Ольбрук, сестре мистера Клинтона; она была в Гаване с компанией, которая приехала с севера, и Грэмы там с ней встретились.

– Но почему же вы, Гертруда, ничего об этом не знаете? – спросила мисс Арнольд. – Это было во всех газетах!

– Последние дни я не читала газет.

– А мисс Грэм, наверное, из-за своей слепоты не может вам писать, – сказала Анна. – Но я думала, что мистер Грэм сам вас известит.

Гертруда промолчала, а затем спросила:

– Вы знаете миссис Ольбрук?

– Немного, – ответил мистер Арнольд. – Я видел ее иногда у мистера Клинтона. Это красивая женщина, которая любит роскошь и удовольствия.

– А я видела ее довольно часто, – добавила Анна. – Она груба, шумлива и заносчива. В ней есть все, чтобы сделать Эмилию несчастной…

Мистер Арнольд с упреком взглянул на дочь.

– Анна, – сказал он, – ты уверена в том, что говоришь?

– Белла Клинтон для меня авторитет, отец. Так она в школе говорила о своей тетке.

– И что, Изабелла так обрисовала свою тетку?

– Наоборот, она всегда восхваляла ее, но мне никогда не нравилось то, что она о ней говорила.

– Не будем осуждать ее, пока не узнаем ближе, – кротко сказал мистер Арнольд.

– А об Эмилии вы ничего не знаете? Скоро они вернутся?

– Не знаю. В газетах помещено только объявление о свадьбе. А вам они давно не писали?

– Да, давно. Жена мистера Грэма, вероятно, и есть та самая дама, о которой мне писала миссис Эллис.

Разговор перешел на другие темы, но Гертруда больше ни о чем не могла думать. От необходимости ответить на какой-то вопрос, которого она даже не слышала, ее, к счастью, избавил неожиданный приход мистера и миссис Джереми. Доктор держал в руке письмо на имя Гертруды, надписанное почерком мистера Грэма. Передавая его, он воскликнул, потирая руки:

– Наконец-то мы узнаем правду об этой загадочной истории!

Все с нетерпением ждали, когда Гертруда прочтет письмо.

Девушка сорвала печать.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману