Глава IV Будем любить друг друга

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 15Следующая ⇒

Глава III Утешение в горе

Уже месяц котенок жил у Герти, когда она вдруг сильно простудилась – оттого, что долго была на ветру и под дождем. Нэнси, опасаясь, что она серьезно захворает, а еще больше беспокоясь из-за связанных с болезнью ребенка хлопот, приказала ей сидеть дома и не выходить из комнаты, где топился камин. Герти сильно кашляла, и ей было очень приятно сидеть в тепле, но ее мучила мысль о котенке. Она боялась, как бы он не пропал, не умер бы с голоду, прежде чем она поправится и сможет позаботиться о нем. Котик мог бы пробраться к ней сюда, однако его весь день не было видно. Вечером, когда жильцы пришли ужинать, один из них нечаянно споткнулся обо что-то.

– Что за черт! – вскричал он. – Чуть не наступил на кошку! У вас, Нэнси, нынче и кошки водятся. А я думал, вы их терпеть не можете!

– Это не моя кошка, – возразила Нэнси, – прогоните ее!

Но котенок бросился в сторону, забился под стол, а потом, прошмыгнув между ногами ловивших его мужчин, вскочил на руки Герти, тревожно следившей за каждым его движением.

– Что это за кошка, Герти? – спросила Нэнси.

– Моя, – смело ответила девочка.

– Это еще что за новости? Кто тебе позволил держать кошек?

Девочка не решалась сказать, кто дал ей котенка: Нэнси и так была сердита на фонарщика за то, что он заступался за Герти. Девочка не умела лгать. Она промолчала и залилась слезами.

– Ну ладно, оставь ее, Нэнси, – сказал один из жильцов, – и давай нам скорее ужинать!

Нэнси стала собирать на стол, продолжая ворчать.

Как только закончился ужин, перед дверью остановился шарманщик. Мужчины вышли и присоединились к толпе, состоявшей главным образом из жильцов их дома, которых особенно забавляла танцующая под музыку обезьянка. Герти подошла к окну, чтобы поглядеть на это увлекательное зрелище. Восхищенная прыжками зверька, не отрывая от него глаз, она не заметила, как котенок выскользнул из ее рук и, запрыгнув на стол, набросился на остатки ужина. Вдруг она услышала сердитый окрик Нэнси и увидела, как та схватила котенка. Девочка вскочила и вцепилась в руку Нэнси, стараясь отнять своего любимца.

Нэнси грубо оттолкнула ее и швырнула котенка прямо в чан с горячей водой. Котенок недолго бился и вскоре затих.

Тогда Герти пришла в ярость. Она схватила стоявшее около дверей полено и запустила им в Нэнси. Она метила верно: полено попало прямо в голову женщины. Кровь потекла из раны, но Нэнси почти не заметила этого – так велик был ее гнев. Она набросилась на Герти, схватила ее за плечи и, открыв дверь на улицу, вышвырнула девочку на тротуар.

– Чтоб и духу твоего здесь больше не было, чертовка! – крикнула она, вернувшись в дом и оставив ребенка на улице в темную, холодную ночь.

Герти в криках изливала все свое горе и злобу. Она не рыдала, как обыкновенно делают дети, а испускала частые пронзительные вопли. Герти не думала о себе, о том, что она может замерзнуть… Нет, она думала только о единственном существе, которое она любила и которое погибло такой лютой смертью. Обессилев, она легла ничком у стены и не видела и не слышала ничего, что делалось вокруг.

Вдруг она почувствовала, что кто-то ее поднимает. Это был фонарщик. Узнав Герти, он начал расспрашивать, что с ней случилось. Но Герти только твердила: «Моя кошечка! О, моя кошечка!»

– Как, та, которую я тебе дал? Ты потеряла ее? Не стоит из-за этого плакать.

– Нет… Не потеряла… О! Бедная моя кошечка! – в отчаянии кричала девочка.

В то же самое время бедное дитя кашляло так сильно, что Труман испугался за нее. Старик не знал, как ее успокоить; он говорил, что она сильно заболеет, что ей надо идти домой.

– Нет, нет, она меня больше не пустит, – ответила Герти, – да я и сама не пойду!..

– Кто тебя не пустит? Твоя мать?

– Нэнси Грант.

– Кто такая Нэнси Грант?

– Злая женщина, которая утопила моего котеночка в кипятке!

– А где же твоя мать?

– У меня нет матери!..

– Чья же ты, моя бедная крошка?

– Ничья.

– У кого же ты живешь?

– Жила у Нэнси Грант, но я ее ненавижу! Я бросила полено ей в голову, и жаль, что не убила…

– Молчи, молчи. Нельзя так говорить. Постой, я потолкую с ней.

Фонарщик пошел к дому и хотел повести за собой Герти, но та сопротивлялась, да так энергично, что он вынужден был оставить ее на улице. Он вошел прямо в комнату, где Нэнси в этот момент перевязывала себе голову старым платком, и стал говорить, что надо взять ребенка с улицы, что девочка замерзнет.

– Пусть мерзнет! – ответила Нэнси. – С меня довольно! Это какое-то проклятие, какое-то дьявольское отродье! Удивляюсь, как я могла держать ее до сих пор. Надеюсь никогда больше ее не видеть. А что, по-вашему, я должна взять ее? За то, что она пробила мне голову?!

– Но куда же ей деваться? – сказал Труман. – Ведь в такой мороз она может замерзнуть и умереть.

– Да вам-то что за забота? Берите ее к себе, коли хотите, а я уж довольно терпела от нее! Пусть замерзает, мне это безразлично. Но не бойтесь: эти дети, которые появляются неизвестно откуда, не так-то легко погибают. Это дитя улицы, пусть город о ней и позаботится; и вы поступите разумнее, если пойдете своей дорогой и займетесь своими делами.

Труман не стал настаивать. Горящие гневом глаза Нэнси, ее угрожающий вид не предвещали ничего хорошего, и он предпочел благоразумно удалиться, прежде чем разразится буря.

Когда он вернулся, Герти уже не плакала.

– Ну, вот, – сказал он, – она не берет тебя.

– Какое счастье! – воскликнула девочка.

– Куда же ты пойдешь?

– Не знаю. Можно мне пойти за вами и смотреть, как вы будете зажигать фонари?

– А потом? Где ты будешь спать?

– Уж и не знаю. На улице, наверное. Буду смотреть на звезды. На улице не очень темно. Вот только холодно!..

– Холодно? Да ведь ты замерзнешь раньше, чем настанет утро.

– Что же тогда делать?

Труман со страхом смотрел на Герти. Он не мог оставить ее на улице, да еще в такой холод. Но что делать? Привести ее к себе? Он был беден и жил один.

Страшный приступ кашля, который в этот момент сотряс грудь ребенка, рассеял неуверенность старика. Взяв Герти за руку, он сказал ей:

– Идем со мной.

И Герти, не спрашивая куда, доверчиво пошла за ним.

Когда старик останавливался зажигать фонари, Герти смотрела на его работу с таким вниманием, как будто это было ее единственной целью. И только когда они повернули за угол и прошли еще некоторое время не останавливаясь, она спросила, куда они идут.

– Домой, – ответил Труман.

– И я с вами?

– И ты со мной. Вот мы уже и пришли.

Труман отворил калитку, и они вошли в узкий дворик, который тянулся вдоль приличного на вид двухэтажного дома. Они миновали несколько окон и, подойдя к маленькой двери с задней стороны дома, старик открыл ее и ввел девочку в свою комнату. Холод пробирал Герти до костей; от долгой ходьбы по тротуару ее босые ноги посинели.

Комната была нетоплена; в глаза невольно бросались грязь и беспорядок. Тру поспешил отнести свою лестницу и тряпку за перегородку, затем, вернувшись с охапкой дров, развел огонь в очаге. Через несколько минут пламя весело загудело, и комната быстро прогрелась. Подтащив к очагу старую деревянную скамью, фонарщик постелил на нее свой толстый, подбитый мехом плащ и, взяв маленькую Герти на руки, бережно посадил ее на это теплое и удобное ложе, а сам принялся готовить ужин. Старый холостяк, Труман все умел делать сам.

Когда чай был готов, он налил большую чашку, положил в нее много сахара, налил молока, вынул из маленького буфета краюшку хлеба, отрезал длинный ломоть и протянул девочке. Видно было, что она не привыкла к такой роскоши; Герти ела и пила с таким удовольствием, что Труман даже не притронулся к еде, а только с нежностью смотрел на свою гостью.

Труман Флинт в пятнадцать лет остался сиротой. Он брался за любую работу: был и разносчиком газет, и извозчиком, и пильщиком, и носильщиком. Прежде чем стать фонарщиком, он служил чернорабочим на большом складе у одного богатого, но очень хорошего человека. Однажды на работе его придавило тяжелым бочонком, и он чуть не умер. Долгое время его не надеялись спасти, а когда, наконец, опасность миновала, его здоровье восстанавливалось так медленно, что только через год он снова мог начать работать. Эта болезнь поглотила все его сбережения. Хозяин, не оставивший его в нужде, прислал хорошего доктора и заботился о том, чтобы за больным был должный уход. Но поправиться совсем Труман уже не смог. Тяжелая работа стала ему не под силу. И тогда-то хозяин, ставший для него добрым другом, устроил его на место фонарщика. Конечно, жалованье было маленькое, но Труман иногда имел посторонний заработок – он нанимался колоть дрова, сгребать снег.

Теперь это был коренастый старик лет шестидесяти, с простым добрым лицом. Жил он одиноко, и у него был только один друг – псаломщик в ближней церкви, такой же нелюдим, как и он сам.

Мы оставили Герти в тот момент, когда она заканчивала свой ужин. Теперь она лежит на широкой скамье и крепко спит под теплым одеялом; под головой у нее подушка. Тру сидит подле нее; он держит в своих грубых руках худенькие пальчики девочки и время от времени поправляет на ней одеяло. Герти тяжело дышит, нервно вскидывается и громко бредит. Тру слышит, как она умоляет: «О, не топите моего котенка! Не топите его!» Потом вдруг пугается и кричит: «Она поймает меня! Она схватит меня!» Или же просит трогательным, молящим голоском: «Добрый старичок, оставьте меня у себя, прошу вас!..»

Крупные слезы катятся из глаз Трумана Флинта и текут по его морщинистым щекам; он кладет голову на подушку, прижимает к своей щеке личико Герти и гладит рукой ее спутанные волосы.

– Поймать тебя? – шепчет он. – О нет! Ты останешься у меня, дорогая малютка, обещаю тебе. Ты одна на белом свете, я тоже один…

На следующее утро Герти проснулась в лихорадке; голова болела, все тело ныло. Оглядевшись, она увидела, что одна в комнате, но заметила яркий огонь в очаге и приготовления к завтраку.

Поначалу ей было трудно сообразить, где она. Но вспомнив произошедшее накануне, вспомнив о добром старом Трумане и о новом доме, который он дал ей, девочка просияла.

Она поднялась и подошла к окну, чтобы посмотреть, что делается во дворе. Вдруг голова у нее закружилась, в глазах потемнело, и Герти упала на пол.

Когда Труман вернулся, то очень испугался, найдя девочку без чувств. Он сразу понял, что́ с ней случилось. Еще ночью увидев, как сильно больна девочка, он не удивился тому, что она упала в обморок. Старик уложил ее в постель.

Три недели Герти пролежала в лихорадке между жизнью и смертью. Неуклюжий и неловкий, Труман ухаживал за ней, как самая нежная мать. Когда девочке было очень худо, он носил ее на руках и убаюкивал, как маленького ребенка.

Герти была само терпение. Иногда она не спала целыми ночами, страдая и от болезни, и от скуки, вызванной долгим лежанием, но – ни стона, ни звука! Она не хотела будить старика, спавшего рядом с ней на полу. А когда он брал ее на руки, Герти старалась не показать даже самой сильной боли; девочка делала вид, что ей лучше, что она спит, чтобы Труман положил ее и сам немного отдохнул. Ее маленькое сердце было полно любви и благодарности к доброму старику, и много времени Герти проводила в размышлениях о том, что́ она могла бы сделать для него, когда выздоровеет, и спрашивала себя, сможет ли быть полезной ему в чем-нибудь.

В первые дни болезни Труман, уходя, уговаривал девочку лежать смирно, а чтобы ей не вставать, оставлял поблизости все, что могло ей понадобиться.

У Герти начался бред, и она ничего уже не сознавала.

Однажды после долгого, спокойного сна девочка пришла в себя и увидела у постели женщину с шитьем. Герти приподнялась, и та тотчас же наклонилась к ней и стала уговаривать больную быть умницей и лежать смирно.

– А где же дядя Тру? – спросила Герти (так она называла старика).

– Он сейчас придет, дитя мое, – отвечала женщина. – Ну, что? Лучше тебе?

– О, гораздо лучше! Я долго спала?

– Очень долго. Ложись опять и лежи спокойно. Я дам тебе немного ромашки, тебе это будет полезно.

– А дядя Тру знает, что вы здесь?

– Конечно, знает. Это он меня позвал.

– Позвал? Но откуда же?

– Из моей комнаты; я живу в другой части дома.

– Мне кажется, вы очень добрая, – сказала Герти. – Почему же я не видела, как вы вошли?

– Ты была очень больна и никого не узнавала. Но теперь начнешь поправляться.

Добрая женщина приготовила отвар из ромашки и, напоив маленькую Герти, вновь принялась за шитье. Герти легла, повернулась к своей новой приятельнице и, устремив на нее свои большие черные глаза, смотрела, как та шьет.

– Ну-ка, – сказала соседка, – как ты думаешь, что я шью?

– Не знаю, – ответила Герти.

Тогда женщина расправила свою работу: это было ситцевое платьице для девочки.

– Какое хорошенькое платьице! – воскликнула Герти. – Это для вашей дочки?

– У меня нет дочки, у меня только мальчик, Вилли.

– Какое красивое имя! – сказала Герти. – А он добрый?

– Добрый? Это лучший мальчик в мире! И самый красивый, – прибавила женщина, бледное, болезненное лицо которой просияло от материнской гордости.

Герти отвернула голову, и лицо ее стало таким грустным, что соседка, приписывая это утомлению, подумала: больному ребенку надо отдохнуть. Она велела девочке закрыть глаза и постараться заснуть. Герти повиновалась и казалась погруженной в глубокий сон, когда тихо открылась дверь и вошел фонарщик.

– Как, миссис Салливан, вы еще здесь? – спросил он. – Я вам очень благодарен. Пришлось сегодня проходить дольше, чем предполагал. Как ребенок?

– Ей лучше, она пришла в себя. Думаю, что при хорошем уходе она скоро поправится. Да вот она и проснулась, – добавила соседка, увидев, что Герти открыла глаза.

Тру подошел к постели, погладил волосы Герти, уже подстриженные и аккуратно причесанные, пощупал пульс и утвердительно кивнул головой. Герти взяла его за руку и крепко сжала ее. Старик сел на край кровати и, глядя на работу миссис Салливан, сказал:

– Меня не удивит, если это новое платье понадобится ей раньше, чем мы надеялись. Я думаю, она скоро будет на ногах.

– Я тоже так думаю, – сказала миссис Салливан, – но не слишком торопитесь. Она была очень больна и еще долго будет слабенькой. Видели вы сегодня мисс Грэм?

– Как же, видел. Бедная, милая барышня! Уж она расспрашивала, расспрашивала. Дала мне вот эту коробочку мятных леденцов, говорит, хорошо для выздоравливающих.

– Ой, кажется, отец вернулся, – спохватилась миссис Салливан. – Надо пойти приготовить ему чай. До свидания, мистер Флинт! Я зайду вечером.

– До свидания, соседка. Спасибо вам!

В последующие дни, пока Герти выздоравливала, миссис Салливан часто сидела с работой у ее постели. Это была очень добрая женщина с кротким лицом. Однажды, когда Герти уже почти поправилась, девочка сидела на коленях Тру перед камином, тщательно завернутая в одеяло, и неожиданно заговорила о своей новой приятельнице. Вдруг, глядя старику в глаза, она спросила:

– А ты знаешь, дядя Тру, какой это девочке она шьет платье?

– А такой, которой нужно и платье, и много кое-чего еще, а то у нее одни лишь лохмотья. Не знаешь ли ты ее, Герти?

– Кажется, знаю! – отвечала Герти, склонив головку.

– А где же она?

– Не сидит ли она у тебя на коленях?

– А с чего же ты взяла, что миссис Салливан будет шить тебе платье?

– О! – воскликнула Герти. – Я этого никогда бы не подумала, но ты сам мне сказал…

– Ишь ты, плутовка! – сказал Труман, целуя ее. – Для тебя и есть. Целых два платья, да еще будут и чулки, и башмаки впридачу!

Герти широко открыла глаза, засмеялась и захлопала в ладоши. Труман тоже смеялся. Оба были счастливы.

– Дядя Труман, и все это она купила? Она богатая?

– Кто? Миссис Салливан? Нет… Все это купила мисс Грэм.

– Кто такая мисс Грэм?

– Это одна барышня, она добра как ангел. Я когда-нибудь расскажу тебе про нее. А теперь ты устала, пора спать.

Однажды в воскресенье Герти чувствовала себя значительно лучше, но так устала за день, что легла еще засветло и крепко проспала пару часов. Проснувшись, она увидела, что Труман не один, с ним был старик, гораздо старше фонарщика; он сидел по другую сторону камина и курил трубку. На нем был опрятный сюртук из грубой материи, старинного покроя; черты лица его были резкими, и ему, казалось, настолько же легко было говорить неприятные вещи, насколько трудно – приятные. Его губы постоянно складывались в саркастическую улыбку, и все лицо выражало глубокое разочарование, что говорило о характере старика мало хорошего.

Герти догадалась, что это мистер Купер, отец миссис Салливан, псаломщик из ближней церкви.

Семейные неприятности и материальные неудачи показали ему жизнь с дурной стороны, но в глубине его души сохранилось немало доброго. Труман хорошо знал соседа и любил выявлять его скрытые достоинства. Он ценил искренность и честность старика. Воскресными вечерами они часто сиживали вдвоем у камина и беседовали. Их дружеские отношения ничем не нарушались, хотя Труман был полной противоположностью старому Куперу. В тот вечер, о котором идет речь, они исчерпали уже несколько тем, а когда Герти проснулась, она услышала, что говорят о ней.

– Где вы ее подобрали? – спросил мистер Купер.

– У дверей Нэнси Грант, – ответил Тру. – Это та скверная тетка, против сына которой вы когда-то выступали в качестве свидетеля. Вы, несомненно, помните, как она вела себя в этом деле. Она угрожала местью всем, даже судье. Если бы вы знали, как она обращалась с этой бедняжкой! И ругала, и била, и, наконец, просто выгнала из дома…

– Ах, да! Я ее знаю. Меня удивило бы, если она была бы добра даже к своей родной дочери! Но, Тру, что же вы собираетесь делать с этим ребенком?

– Оставлю у себя, буду заботиться о ней.

Мистер Купер расхохотался.

– Вам кажется странным, – продолжал Труман, – что я в мои годы хочу взять на воспитание ребенка… Быть может, вы правы, но я объясню вам, как было дело. Она замерзла бы в ту ночь, о которой я вам говорю, если бы я не взял ее к себе, а потом умерла от болезни, если бы я не позаботился о ней с помощью вашей дочери. И вот я решил оставить ее у себя, беречь и, что бы ни случилось, делить с ней последний кусок хлеба. Я слишком рано узнал, господин Купер, что такое одиночество – без отца и без матери… Вы оглядываетесь вокруг и находите, что здесь нечего делить; это правда, но все же это приют, это свой угол, а это уже немало для того, кто никогда его не имел.

Купер с сомнением покачал головой и пробормотал что-то о детях, которые даже для своих родителей отнюдь не являются благословением.

Но ничто не могло поколебать решимости Трумана.

– Даже если бы я сам не решился в тот вечер оставить Герти у себя навсегда, Бог мне внушил это устами человека, которого я считаю ангелом. Вы знаете мисс Грэм? Бедная девушка! Если даже мир темен для нее, она сама делает его светлым для других. Она была так добра ко мне – со времени того самого несчастья, которое случилось со мной пятнадцать лет тому назад у ее отца. Я рассказал ей историю Герти, и не успел я закончить, как мы оба заплакали. Она дала мне денег, обещала помогать при любых затруднениях с ребенком и сказала: «Вы сделали то, что следовало сделать, Тру».

Труман так увлекся рассказом, что не заметил, как Герти встала, подошла к нему, устремив на него широко раскрытые глаза, и, стараясь не дышать, внимательно слушала его слова. Она тронула его за плечо, он протянул к ней руки. Герти бросилась к нему, спрятав лицо у него на груди и плача от радости.

– Я останусь у вас навсегда? – прерывающимся голосом спросила она.

– Да, да! – ответил Тру. – И пока я буду жив, ты будешь моей дочерью!..

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США